Место, в котором ты не знал, что заслуживаешь быть

После ужина Ямадо провёл его по длинному коридору на второй этаж. Их шаги глушились коврами. — Здесь ты будешь спать. Гостевая, но с хорошим видом, — сказал он, открывая дверь. Комната действительно была просторной: большое окно с видом на сад, нейтральные оттенки, белая кровать, письменный стол. Чисто. Умиротворенно. Как гостиница высокого класса. — Если что-то нужно — говори. Ванная напротив. Одеяло в шкафу. Он задержался на пороге и добавил: — И не переживай. Тут тебя никто не тронет. Даже он. -Он… всегда такой? — спросил Сакура тихо. Ямадо мягко улыбнулся. — Да. Почти всегда. Слишком много видел, чтобы быстро подпускать. Но если уж подпустил — не отпускает. Он хотел что-то ещё сказать, но передумал. — Спокойной ночи, Сакура. Когда дверь закрылась, Харука сел на край кровати. Он посмотрел в окно. Дождь еще моросил, стекло покрывалось каплями. Вдалеке он слышал как открылась и закрылась чья-то дверь — возможно, Чика ушел к себе. Отрешённость, роскошь, тишина. И все же… в этой тишине впервые не было пустоты. Потому что где-то за стенкой жил человек, который заметил его. Пусть и молча. И это было достаточно, чтобы лечь, укрыться — и не бояться.

***

Тусклый, пепельный свет рассвета падает на опустевшие улицы города. Всё будто замерло: ни машин, ни голосов, только скрежет ветра по обломкам плакатов со слоганами Фуурина. На одном из них — изорванное лицо Умэмии. Под ним нацарапано: «Герои? Нет. Мясники.» Сакура идёт по главной улице. Вокруг — прохожие. Кто-то завидев его — отворачивается. Кто-то плюёт под ноги. Старик закрывает дверь, женщина забирает ребёнка с дороги. Все — чужие. Все — враги. Город, за который он бился, теперь сжимает кулак против него. Издалека слышны сирены. Нет — не полиция. Это боевые трубы. Голоса. Топот ног. Всё ближе. Он разворачивается и видит, как на горизонте сгущается тьма. Волна тел в форме чужих банд — знакомые символы Касэн, Суйгэн, Вараби. Их лица перекошены жаждой мести. Они бегут. Не на школу — на сердца. Сакура видит, как Суо, Кирю, Хираги, Цубакино встают плечом к плечу. Их лица — полны решимости… и отчаяния. Цубакино: «Мы не уйдём. Даже если нас больше никто не хочет.» Хираги: «Но нас никто и не просил оставаться.» Враги обрушиваются на них, как цунами. Рвутся цепи, горит школьный фасад. В толпе мелькают лица предателей — тех, кого когда-то приняли, теперь с ножами. Сакура бьётся, отчаянно, до крика, до боли, но каждый удар — мимо. Его кулаки проходят сквозь противников, будто он — призрак. Он кричит «СТОЙТЕ!», но никто не слышит. И тут — выстрел. В зале, полном дыма и криков, на ступенях главного здания школы Фуурин — падает тело. Умэмия. Он стоит, смотрит на Сакуру с тихой, почти отеческой улыбкой, даже когда кровь уже заливает воротник. Умэмия: «Ты хотел быть щитом. Но щит не спасает, если на него никто не опирается.» Он падает. На его груди — пулевое ранение. В толпе кто-то кричит: «Фуурин мёртв!» Сакура идёт к нему, но каждый шаг — как сквозь бетон. Тела друзей валятся один за другим. Мир теряет цвет. Тишина наступает слишком быстро. На здании школы кто-то вывешивает знамя с надписью: «Пора освободить город от героев.» Сакура просыпается резко, будто вынырнув из глубины. Потолок — чужой. Комната полутёмная. Он лежит на кровати, простыня сбита, футболка прилипла к спине. Голова гудит. Он сидит. Пару секунд не дышит — будто проверяет, жив ли. Всё тело дрожит от кошмара, который ещё держит за горло. Он тихо выходит из комнаты, стараясь не шуметь. Проходит через пустую кухню, распахивает дверь на балкон. Морозный воздух резко бьёт в лицо. Он закуривает. Руки дрожат, но он старается не показать этого. Пара глубоких затяжек — и напряжение немного спадает. Чуть-чуть. Он смотрит на город. Тот спит. Всё слишком спокойно — будто ничего не произошло. Слишком спокойно для мира, где Умэмия может умереть на глазах, а друзья — исчезнуть в толпе. Щелчок двери. Чика (всё ещё с хрипотцой во сне): «Ты дымом всю хату провоняешь.» Сакура оборачивается — Чика стоит босиком, в чёрной майке и спортивках, волосы торчат в разные стороны. Он зевает, как будто всё происходящее его не особенно касается. Сакура: «Мог бы и не вставать.» Чика: «Не собирался. Ты сам разбудил.» Он подходит, не глядя на Сакуру, вытаскивает сигарету из пачки, чиркает зажигалкой. Затягивается, потом только бросает взгляд в сторону. Чика: «Снова видел что-то, да?» Сакура (после паузы): «…Умэмия умер. Мы проиграли. Люди… отвернулись.» Чика не отвечает сразу. Он выдыхает дым, смотрит на горизонт. Молчит. Чика: «Это всего лишь сон. Люди — дерьмо. Не новость.» Сакура слабо усмехается. Не то чтобы это помогало — но и не делало хуже. Сакура: «Ты не меняешься, да?» Чика: «Стараюсь.» Он снова затягивается. Потом вдруг добавляет, тихо, будто между делом: Чика: «Ты можешь разваливаться. Я не против. Просто делай это потише.» Сакура поворачивается к нему, смотрит в упор. В этом голосе — ни сочувствия, ни насмешки. Только факт. Но в нём есть… что-то. Как будто: «Ты мне не безразличен, просто я не буду лепить из этого драму.» Сакура опускает взгляд, снова делает затяжку. Напряжение немного отступает. Он не говорит «спасибо». И не нужно. Они стоят рядом. Не трогают тишину. Просто курят. Вместе. И этого — на этот момент — достаточно. Светлая кухня. Раннее утро. Пахнет поджаренным хлебом, жареными яйцами и свежим кофе. У плиты стоит Ямато — в старой майке, с завязанными волосами и фартуком с каким-то глупым принтом. Он шумно шуршит сковородками, параллельно напевает что-то себе под нос. Лицо — сосредоточенное, но в голосе — бодрая энергия. Ямато: «Я сказал — сегодня делаю я. Потому что если снова поест Чика, мы все отравимся его «сырым стилем».» Чика, сидящий за столом с чашкой кофе, даже не поднимает глаз. Чика: «Моё мясо — аль денте.» Ямато: «Это называется ‘не дожарено’, а не изысканно.» Сакура появляется в дверях кухни — усталый, молчаливый, с заспанными глазами. Они оба замечают его, но никто не делает из этого шоу. Ямато (без оборачивания): «Садись. Уже почти готово. У тебя вид такой, будто ты ночью гонялся за собственными демонами.» Сакура садится. Ни слов, ни оправданий. Только кивок. Чика косится на него мельком, потом снова смотрит в чашку. Его плечи немного напряжены — не от раздражения, а скорее… от осознания. Ямато выкладывает на стол тарелки. Всё горячее, свежее. Делает это без лишних слов, но видно — старался. Кладёт перед Сакурой чуть больше, чем обычно. Ямато (спокойно, почти шутя): «Ешь. Спасать мир на голодный желудок не получится.» Сакура молча берёт вилку. Начинает есть, медленно. Чика, по привычке, жуёт молча. Несколько минут — просто звуки завтрака. Кофе льётся в кружки. Кто-то хрустит тостом. Никаких разговоров. Потом Ямато вдруг, не глядя, бросает фразу в пространство: Ямато: «…Кстати, видел вас с балкона.» Сакура чуть замирает. Чика не шевелится. Ямато (будто между делом): «Хорошо, что ты не один. А то иногда человек может не сказать ни слова, но быть самым надёжным в комнате.» Чика наконец поднимает глаза: Чика: «Если хочешь похвалить — режь сразу. Не надо кружить, как дед.» Ямато (ухмыляясь): «Ты не из тех, кого можно хвалить напрямую. Пережёвываешь похвалу хуже, чем пережаренное мясо.» Сакура смотрит на них — и впервые за утро немного выдыхает. Никакой драмы. Никаких «как ты себя чувствуешь». Просто еда. Люди рядом. И — тишина, в которой можно дышать. Кухня постепенно наполняется запахом кофе, тихим утренним светом и ощущением простого, не громкого присутствия. В этом доме, где каждый сам по себе, но в нужный момент рядом — Сакура чувствует: он всё ещё часть чего-то настоящего.