Часть 5 Новая реальность

Я вижу, что Драко переживает, по тому, как резко он замирает, оборвав фразу на полуслове. Это странно, что он волнуется за меня, хотя я понимаю, что тут переплелось всё. То, что я могу подставить его на работе, хотя уже, возвращая мне человеческий облик, он подставился сильнее некуда. Мог бы щенком меня оставить: сыт, жив, что ещё надо? Или это была такая попытка самоубийства? Судя по тому, что рассказывали ребята, выхода отсюда у них нет, так что вполне неплохая идея избавиться от реальности. А может, ему просто жаль потраченных на меня усилий. Гойл мне в красках описывал, как Драко нырял за щенком в холодную воду. Я так пока никому из них не рассказал, что щенком был я. Я сказал, что не помню, как тут оказался. И вообще последние лет пять, а может, и десять, не помню совсем. Грубо говоря, я им сказал чистую правду. Даже о том, что совершенно случайно встретил Драко. Только не на улице, а у него в каморке. Может, Нотт догадается, как оно было на самом деле. А, может, и нет. Я решил: пусть Драко сам разбирается. Я не буду об этом думать. Не сейчас. Это смешно, наверное, звучит, но я никогда до такой степени не жил сегодняшним днем, как здесь. Даже во время блужданий с палаткой. Тогда мы часто думали о будущем. Не ближайшем, оно было непредсказуемо. И не далеком, мы не надеялись до него дожить. Но все же — будущее у нас было: найти, собрать и обезвредить. А сейчас: прошлого нет, там сплошной мрак. Когда я пытаюсь вспомнить — голову охватывает тугой обруч боли. Драко сказал — забей, может, там какое-то проклятие. Думаю, в этом вопросе ему можно доверять. Но и будущего нет. Ни ближайшего, ни тем более далекого. То, что я вижу здесь, то, как живут ребята — убивает идею будущего как такового. Конечно, как дотошный слизеринец, Драко хотел сам разобраться в том, что случилось, покопавшись в моей голове. Но я его не пустил. Во-первых, я такие искания не люблю с давних пор. Со школы еще. Во-вторых, он и так довольно из-за меня пострадал. За каждое колдовство ему прилетает откат, а легилеменция это вам не люмус. Придется заплатить по полной. Ну а в третьих, нечего ему у меня в голове шастать… И тем более — незачем. Будущего, кажется, нет не только у меня одного. Но у них у всех. А может, и магического мира в целом. Я даже в настоящем-то не особенно уверен. Драко мне немного рассказал о нем вечером моего первого рабочего дня. Ну, что я скажу. Никогда бы не подумал, как оно все закончится. Знал бы, может, даже и за крестражами бегать бы не стал. Хотя Драко уверяет, что я бы все равно впрягся. «Такая уж у тебя шилозадая натура», — наставительно говорит он, хитро улыбаясь и воздевая к потолку худой, ободранный указательный палец. Глядя в его зеленые, искрящиеся улыбкой глаза, я начинаю подозревать, что «шилозадый» — это комплимент… И тем не менее, каждый раз, вглядываясь в усталые лица ребят и их потухшие, как будто уже умершие глаза, я всё время думаю, как же я мог этого не заметить? Там, в своей счастливой жизни победителя? Это же мои сверстники, такие же, по сути, дети и жертвы обстоятельств, как был и я сам. Как могло общество волшебников, не такое уж многочисленное, скажу я вам, допустить, чтобы часть его, молодую, несущую в себе будущее, вот так вот бездарно отправили на долгую и мучительную гибель? Что ещё можно найти на этом забытом Мерлином острове? Кроме трески, разумеется. Нет, хорошо, конечно, что тетя Петуния верила в рыбные диеты, и я освоил не менее ста рецептов приготовления рыбы. Драко вон нравится. Почему-то, когда он жмурится от удовольствия и удовлетворенно вздыхает, отодвигая от себя пустую тарелку, у меня теплеет в груди. Чёрт знает, что это такое. Нерастраченный родительский инстинкт? Положа руку на сердце, без магии на этом острове вообще делать нечего. Как они протянули так долго — ума не приложу. Драко не знает точно, какой сейчас год. Новости на остров заключенных не доходят. Магловские сидельцы шутят: только если сбросят атомную бомбу — узнаем… И всё равно. Нотт говорит, что по его подсчетам они тут уже лет семь. Плюс еще несколько лет длилось судебное разбирательство. Правда, Драко утверждает, что ребята преувеличивают, потому что у них маловато негативного опыта. И на самом деле прошло года три от силы… Драко, кстати, считает, что мне лучше на всё забить и уехать к маглам. Начать жизнь с нуля где-нибудь в Австралии. Правда, при моем-то везении я и там влипну. Но только буду уже совсем один. Почему-то мне совсем не хочется уезжать. И держит меня не только чувство долга. Конечно, я не могу бросить их всех во второй раз. С этим кошмаром нужно заканчивать. Эти наручники, контролирующие каждый твой шаг, посылающие тебе наказание — это адское орудие должно быть уничтожено. Я пока не знаю, как. Но обязательно придумаю. Я прошу Драко показывать мне разные книги. У него их много хранится в голове. И ему стоит лишь открыть свой разум на нужной странице, так сказать. Я убеждаю его, что это для того, чтобы вспомнить, что я не хочу возвращаться, пока не вспомню, что происходило со мной последние несколько лет. Но на самом деле я уже забил. Мои воспоминания не так важны по сравнению с тем, что происходит сейчас. И что нужно немедленно как-то исправлять. Заходить к нему в разум страшно. Я до смерти боюсь подсмотреть что-нибудь не то, не оправдать доверие, разочаровать. Почему-то последнее время мне кажется, что Драко стал относиться ко мне... мягче, что ли. Хочется верить — не только из-за того, что я умею готовить рыбу. Сам же я... даже не знаю, как описать, наверное, это влияние щенячьего существования. Но просто, когда я вижу Драко, как он поводит в раздражение худым плечом, как бледной рукой с выпирающими косточками на запястье поправляет ворот проношенного свитера… Когда я слышу его шаги, голос, даже надрывный утренний кашель... Я чувствую, как огромное тепло зажигается в моей груди. И хочется сгрести в охапку этого тонкого, хрупкого, упрямого и вредного слизеринца. И … Картины встают перед глазами совершенно неприличные, и я принуждаю себя думать о другом. В конце концов, это тоже выглядит как предательство. Драко меня спас, предоставил мне свой кров и разум, а я хочу его не тем способом, которому он был бы рад. Да что я вообще тут опять… Просто, кажется, это еще одна причина, почему я не хочу уезжать к маглам. * * * Жизнь после почти состоявшейся смерти пошла странная. Поттер направо и налево колдует. Удивляюсь, как министерские датчики не зашкаливает от количества применяемых заклинаний. Теперь вместо работы мы сидим в баре. Как ни смешно, но, оказалось, в этом гиблом месте даже есть бар. Огромное окно во всю стену. Темные, нависшие, как тучи над столами, потолки. Деревянная обивка, похожая на обшивку старых кораблей, такая же просоленная и неухоженная. И наша компания, сидящая за высокими столами у хмурого окна, болтая ногами на слишком высоких барных табуретках и потягивая вонючее, горькое магловское пиво. Мы лениво наблюдаем за редкими прохожими, бегущими по мокрой мостовой в этот ранний час, за обрывками газет или магазинных оберток, носимых холодным ветром по отливающим стальным холодным светом мокрым камням мостовых. Вообще-то бар открывался только к вечеру, когда уставшие охранники и проверяющие полицейские после очередного тоскливого дня могут наконец вытянуть свои трудовые ноги и немного отдохнуть. Но Поттеру всегда закон был не писан. На рассвете на море самый хороший лов. На рассвете в серебристых сумерках тянутся серые фигуры заключенных в одинаковых робах вперед, вперед к бушующим волнам. Мы тоже шли на работу. Каждый из своего угла. А потом Поттер набрасывал заклятие на маглов, работающих с нами, укутывал полупустые лодки отвлекающими чарами, заставлял сети самим бросаться в воду и медленно вытаскивать оттуда улов. Мы же, скрытые чарами, разворачивались спиной к морю, затылками чувствуя его холодные пронзительные брызги, ощущая в душе странное облегчение, как мальчишки, прогулявшие уроки. Поттер вообще не повзрослел, пожалуй. Как будто он со школы сразу стал щенком и носился где-то по полям, весело повизгивая от радости погони за какой-нибудь мухой. Он и нас всех делал такими же мальчишками. Когда вдруг отступает усталость, та, черная, придавливающая к земле, выпивающая душу не хуже дементоров, рождающая тоску и апатию, за которыми нас наверняка сюда и послали. Но секрет борьбы с этим чудовищем оказался прост. Поттер и тут победил. Когда можешь просто долго-долго сидеть за стойкой бара, бездумно пялясь на серое грязное небо, в котором появляется новый день… Когда можешь часами слушать как тяжелые капли холодного дождя бьют по крыше, мостовой, железным мятым урнам — снаружи, не по твоему носу, онемевшим от холода рукам или промокшей, прилипшей к коже тонкой холодной робе… Когда понимаешь, что ты не пойдешь на работу ни сегодня, ни завтра, ни еще сколько-то дней вперед, и тебе за это ничего не будет… Все это вместе взятое, вкупе с крепким, хоть и магловским, кофе удивительным образом прогоняет тоску и возвращает интерес к жизни. Кстати, по поводу кофе. Ребята сперва требовали виски. Или хотя бы пива, пусть и магловского. Но Поттер наотрез отказался. То есть, он снабжал всю компанию пивом первые дней пять. А потом заявил, что от магловского пива очень легко можно спиться и слететь с катушек. Что будет довольно глупо, учитывая, сколько всего мы уже выдюжили. И сказал, что у него дядя был алкоголиком. Даже картинку воспоминания показал. Каждому желающему. Премерзкая картина, доложу я вам. Толстый обвисший и какой-то облезлый боров, свиные глазки, полное отупение. Поттер сказал, что в следующий раз мы напьемся, когда будет повод, и вид у него при этом был многообещающий. Ох уж эти грифиндорцы с их извечным щенячьим оптимизмом. Не думаю, что ребята ему и вправду поверили. Мы здесь крепко разучились надеяться. Но поттеровские рассуждения о том, что от регулярной выпивки мы сдохнем раньше, чем от работы, для многих из нас стали весомым аргументом. Сдыхать почему-то не хотелось. Особенно сейчас, когда появилось свободное время. Это очень быстро стало рутиной: почти не разговаривая, мы идем в бар, одним взмахом руки Поттер открывает облезлую дубовую дверь. Почти каждый раз я думаю о том, что он ужасный пижон. А потом задаюсь вопросом: и где же он так насобачился без палочки колдовать? Может, в этот их последний год, в лесах и болотах, Мерлин его знает. Тот год сильно нас всех изменил. Тусклые теплые лампы зажигаются в уснувшем баре. Ворчит и ухает магловская кофейная машина, не привыкшая к магии, и, выписывая хитрые кренделя в воздухе, к нам летят белые толстостенные чашки. Из их тёмного чрева идет тонкой струйкой оптимистичный аромат, а мы лихо, совсем как магловские ковбои, ловим их на лету, и жизнь кажется не такой уж безнадежной.