Глава 4. Пластырь со слониками

Он шёл неспешно. Вечер только начинался. Тёплый воздух ласково касался лица, а асфальт поблёскивал под солнцем, как и рисунки, которые дети раскидали по всей дороге. Городок будто просыпался после обеденного сна, тянулся, зевал и неторопливо принимался за вечерние дела. Дети только начинали играть в футбол, то и дело выбрасывая мяч за пределы площадки, сопровождая это криками и смехом. Несколько старушек наблюдали за этим с безопасного расстояния, сидя под своими подъездами. Обсуждали цены, сплетничали о соседях, изредка ругали мальчишек за растоптанную клумбу. Лололошка проходил мимо и со всеми здоровался. Малыши так и хотели броситься к нему с объятиями, но он, улыбаясь, просил быть поаккуратнее. Ему уже хватило одного раза, когда кто-то слишком энергично снес его с ног. С бабулями тоже поздоровался, узнал несколько женщин, которым помогал донести сумки или передвинуть что-то тяжёлое. Кажется в этом дворе не осталось ни одного человека, которому Лололошка не успел бы помочь хотя бы раз. Эта короткая дорога домой тоже не стала исключением, парень успел помочь поднять тяжёлые пакеты на верхние этажи одной милой мадам. За это его наградили ватрушкой, которую он умял в пару укусов. Облизывая сладкие пальцы, Ло проскочил несколько лестничных пролётов и снова оказался на улице. Взгляд сразу метнулся к подъезду, а точнее, к лавочке рядом с ним. Уже несколько дней Лололошка присоединялся к вечерним посиделкам Джона. Сначала сосед отнекивался, бурчал что-то себе под нос, но уже следующим вечером молча встретил его взглядом и подвинулся, освобождая место. Они избегали лишней встречи с родителями. Сегодняшний день не стал исключением. Лололошка возвращался с прогулки, усталый, но довольный. Ричард с Диланом вытащили его в новую кофейню, что недавно открылась неподалёку. Само место выглядело уютно, деревянные столики, запах ванили, расставленные по углам цветы. Вот только кофе оказался настоящим разочарованием. Горький, с привкусом чего-то горелого. Но, не желая обидеть улыбающуюся баристу, Ло вежливо натянул улыбку и всё же оставил небольшие чаевые. Ричард, как обычно, не стеснялся, оставил недопитый стакан прямо на столе и буркнул что-то в духе "кофе — не твоя сильная сторона". Дилан кивнул, повторив жест друга. Оставшуюся часть прогулки они с энтузиазмом обсуждали, насколько долго вообще продержится это заведение, если продолжат наливать такую бурду. Именно в этот момент, пока Ричард что-то эмоционально доказывал, Ло не заметил, как под ногой предательски торчал кусок арматуры, вылезший из трещины в асфальте. Шаг — и он уже летит вниз. Удар, скрежет ткани, и вот оба колена разодраны до крови, руки дрожат от неожиданности, а в голове пульсирует боль. Ричард был готов нести его на руках, и начинал очень сильно паниковать. Поэтому, пришлось успокаивать не пострадавшего, а друга, который уже почти рыдал. Прогулка на этом закончилась. Друзья предложили проводить, но Ло отказался. Дилану пришлось оттаскивать Ричарда. Но даже так Лололошка не унывал. Ведь знал,что его ждал Джон. На лавочке Джон сидел, как всегда, расслабившись, уткнувшись в какую-то книгу. Его поза была расслабленной. Лололошка хмыкнул и украдкой заглянул на обложку. Любопытство было сильнее усталости, что же там читает его умный сосед? Крупными буквами на переплёте значилось что-то про… слонов. Ло озадаченно почесал голову. Серьёзно? Слоны? Неужели они настолько интересные, что Джон, который обычно даже мимо разговоров проходит с каменным лицом, сидит с книжкой толщиной в кирпич и поглощает информацию про этих животных? — Тебе нравятся слоны? — спросил Лололошка чуть неуверенно, но с живым любопытством, заглядывая в глаза Джона. — Да. Они милые, — спокойно ответил тот, не отрывая взгляда от страниц. Ни эмоциий, ни даже лёгкого кивка. Только шелест бумаги. Ло недовольно цокнул языком и отвернулся, уткнувшись в свои ладони. Всё настроение вдруг сдулось, как воздушный шарик. Он был готов обидеться по-настоящему, но… Резкий хлопок. Книга захлопнулась, звук раздался почти оглушительно в вечерней тишине. Джон резко повернулся и, прежде чем Ло успел среагировать, схватил его за щёки, подтянув ближе. От неожиданности тот чуть не подпрыгнул. — Эй, — попытался возмутиться Ло, но пальцы Джона мешали выговориться. Харрис скептически рассматривал его лицо. Взгляд был колючим, почти медицинским, как будто пытался найти что-то подозрительное. — Ты чего третий день ходишь с пластырем на щеке? — наконец спросил он, недовольно ткнув пальцем в это место. Боль от прикосновения была лёгкой, но ощутимой. Ло открыл рот, собираясь как-то отшутиться, но не успел, Джон резко сорвал пластырь. Всё тело дёрнулось, губы сами вырвали короткий зойк. Сквозь щиплющую боль он недоверчиво уставился на соседа, потирая лицо. — Да ты совсем офигел! — буркнул он. Джон всё так же внимательно смотрел на повреждённую щеку. На ней красовался глубокий свежий шрам. Ровный, будто прошлись ножом. Лололошка попытался спрятать его ладонью, но Харрис снова не позволил. — Отпусти. — Если расскажешь откуда, то отпущу, — сказал Джон, не обращая на недовольное лицо Ло внимания. Лололошка тяжело вздохнул. Перед глазами пронеслось то самое воспоминание, вечер, пропитанный запахом моющего средства и тревоги. Тот день, когда он передал Джону сирень. Точнее, за час до этого. Отец схватил его за лицо точно так же, как это сделал Джон несколько секунд назад. Но тогда в руке взрослого мужчины был нож. Ло повезло, он сумел вовремя отклониться, отвести руку, не дать лезвию пройтись по коже слишком глубоко. Но шрам всё же остался, не такой страшный, как мог бы быть, но достаточно ощутимый. Причина? Абсурд. Он просто уронил тарелку. Скользкая от моющего средства, она выскользнула из рук и разбилась с глухим звуком. На фоне тишины это прозвучало почти как выстрел. Отец сидел в этот момент на кухне, не двигаясь, с пустым взглядом, уставившимся в одну точку. Ло сразу почувствовал, как всё внутри сжалось от тревоги, но продолжил мыть посуду, как ни в чём не бывало. Хотя знал, чем всё это закончится. И всё равно не успел увернуться полностью. После этого он быстро обработал рану в ванной, дрожащими руками схватив перекись. Кровь немного остановилась, и он заклеил порез пластырем. Не ради себя, ради того, чтобы никто не спрашивал. Это была не просто царапина. Он знал, шрам останется. Но что с того? Белесые полосы на его теле уже давно стали частью его образа. Он почти перестал их замечать. Скоро, гуляя в шортах, спокойно будет показывать следы разных приключений, или нападок отца, своим друзьям. — Ну так что? — Джон не отступал. Его голос был спокойным, но внутри уже нарастало напряжение. — Да ветка царапнула, — выдохнул Ло, отворачиваясь. Соврал без запинки, слишком привычно, будто эту фразу он повторял сотни раз. Он наконец вырвался из захвата, прикрыв щеку рукой, как щит. Джон не ответил сразу. Просто смотрел. Так, будто видел его насквозь. — Ты ведь знаешь, врать бесполезно. Мне известно о твоём отце. Это он? — в голосе Харриса появилась жесткость. Не грубость, а боль, превращённая в гнев. Лололошка сжал зубы. — Какая тебе разница, — бросил он, не поднимая взгляда. Щека всё ещё была прикрыта рукой, как будто от прикосновения Джона на ней остался след. — Как хочешь, терпи дальше, — Джон отвернулся. Голос его стал отстранённым, почти ледяным. — Кто бы говорил, — тихо, почти шёпотом, произнёс Ло. Эти слова повисли в воздухе, будто бросили вызов. Не дождавшись ответа, Лололошка резко поднялся с лавочки и направился к подъезду. Шаги были резкими, как удары сердца. Домой. В стены, где всё снова будет привычно. Тихо. Давяще. И одиноко. Страшно. Там отец. Квартира встретила его привычной тишиной, глухим фоном работал телевизор, где кто-то невнятно бубнил о политике. В воздухе висел запах дешёвого чая с лимоном. Мужчина, как обычно, сидел в зале, с кружкой в руке, вглядываясь в экран с каменным лицом. Казалось бы, домашняя сцена,тепло, покой, вечер. Но уют в этой квартире был иллюзией, пустой декорацией. Всё внутри Лололошки сжалось, как пружина. Здесь было тесно. Тяжело. Каждое возвращение домой превращалось в поступь по минному полю. Он на секунду застыл в дверях, борясь с порывом развернуться и сбежать обратно, туда, на лавочку, в уличный сумрак, где был Джон. Там хоть можно дышать. А здесь воздух будто пах пеплом и пролитой злостью. — Вымой полы, пожалуйста,— раздался ровный голос отца, не отрывая взгляда от экрана. — Чай разлил. Липко. Будет неудобно ходить без тапочек. Без возражений, без слов, Лололошка кивнул и пошёл на кухню. Всё было на автомате. Он опустился на колени. Тряпка, миска с холодной водой. Пальцы сразу задубели, вода словно кусала кожу, но он не остановился. Хотелось побыстрее закончить. Пойти в свою комнату, согреть руки, сделать хоть немного домашки. Чёрт, он уже не был уверен, хватит ли сил даже просто приготовить ужин. В какой-то момент боль в коленях стала слишком навязчивой. Он чуть привалился к полу и только тогда вспомнил, совсем недавно упал. Асфальт, арматура, кровь, вот сейчас он снова стоит на тех же коленях, надавливает на уже разодранную кожу. Было липко, больно. И он даже не заметил, как раны вновь начали кровоточить. Отложив это на потом, Ло продолжил. Домыв пол, он встал, вытер ладонью лоб и собрал волосы в неряшливый хвостик. Потянулся к холодильнику. Хотел отстреляться и освободиться, пюре с сосисками, просто и быстро. Но стоило открыть дверцу, как на кухне появился отец. Мужчина молча поставил кружку в раковину, и неожиданно, почти мягко, положил руку на плечо сына. — Я сам приготовлю. Иди, — коротко сказал он. Голос был спокойным. Почти добрым. Видимо, настроение у него было хорошее. Сегодня. Лололошка натянул улыбку,на автомате, и ушёл в свою комнату. Надо было заняться коленями. Он достал перекись, стояла на видном месте, недавно же обрабатывал щеку. А вот с пластырями была проблема, закончились. Ирония, как всегда, к месту. Он устало потер лоб и просто облил раны антисептиком. Жгло. Но это не волновало. И тут — резкий звук. Что-то ударилось об стекло. Он вздрогнул, отложил перекись, и направился к окну. Выглянув, Ло встретил усталое лицо Джона. Сосед сразу же потянулся к своему карману, вытаскивая что-то. Он колебался, перед тем, как отдать предмет Лололошке. Выдержал паузу в своих действиях. Набор пластырей. Слоны. Маленькие, нелепые слоники. Чистенькие, чуть выцветшие от времени, но неиспользованные. Наверное, пролежали у него на полке не один год. Лололошка выдохнул. Джон, наверное, хотел компенсировать тот самый пластырь, что грубо сорвал с лица. Или… может, он заметил колени. Да, скорее всего заметил. Но промолчал. Возможно, сразу понял, что это результат неудачного падения, а не чего-то страшного. Лололошка держал в руках пластырь с таким трепетом, словно ему вручили не кусочек липкой ткани с рисунком, а что-то по-настоящему ценное. Он знал, что друзья могли бы купить ему сотню таких, просто потому что могли, и заботились о Ло. Но от Джона, это было совсем другое. Тот, кто раньше и рукой бы не махнул, теперь сам пришёл. Протянул нужное. Не потребовав ничего взамен. Ни объяснений, ни благодарности. Это было... странно. Непривычно. Ещё недавно ругались, как дворовые псы. А теперь могут разговаривать. Пусть с колкостями, с напряжение, но разговаривать. Даже смеяться вместе. — Спасибо, — тихо выдохнул Лололошка, глядя на свой трофей. — Не стоит благодарностей, это просто пластырь, — ответил Джон с привычным спокойствием, раскачиваясь на носках, будто ничего особенного и не произошло. Лололошка молча смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Всё это было странно. Неожиданно. Почти неправдоподобно. Как будто они вдруг сменили роли в пьесе, которую разыгрывали с самого детства. Дела ведь не заладились ещё в начале. Харрис с самого детства жил под строгим контролем. Пока Лололошка бегал с друзьями по двору, Джону запрещали выходить на площадку. Он сидел за учебниками, глядя в окно, и завидовал. Завидовал до боли в груди, свободе, дружбе, весёлому смеху. Но со временем зависть переросла в тихое, горькое презрение. Он убедил себя, что выше всего этого. Выше ребятни, гоняющей мяч. Что у него цели, задачи, будущее. А у них, одни разбитые коленки и дурацкий смех. У Лололошки было счастливое детство. Не идеальное, мама часто пропадала, ей не хватало времени на сына. Но были и парки, и мороженое, и любимые игрушки. Никто не следил за дневником, никто не кричал за двойки. Главное, интересы самого ребёнка. И он рос в этих интересах: тренировался, играл, побеждал. Папа приходил на каждый матч, гордился им. А мама... как получалось. Её лицо постепенно растворилось в памяти. Слишком редкое, чтобы запомниться чётко. А видел ли он её? Может, это все выдумка? Шутка над самим собой? Была ли она в его жизни? Зато папа любил её до безумия. А потом, просто сошёл с ума. Не сразу, не резко. Отрицал, что женщина ушла навсегда. Плавно. Улыбка становилась тенью, слова ледяными. И боль. Боль, которую Ло ощущал на себе. После срывов тишина, кровь, синяки, шрамы. Порочный круг, из которого не выбраться. Джон же знал, чего ждать от своих. Их руки никогда не поднимались на сына, они били по-другому. Метко, точно, словами. Молчанием. Ожиданиями. Их оружием было равнодушие, требовательность, постоянное «мало». Мало стараешься, мало понимаешь, мало добился. Джон не был избит, но и не был любим. Он просто… был. Как проект. Как план, который не должен давать сбоев. Не должен позорить их семью, как сделала это его сестра. И вот теперь они стояли напротив друг друга. Слишком похожие. Слишком разные. Один, с телом в шрамах. Второй, с душой, усыпанной невидимыми ранами.

***

Джон лениво покачнулся на своём стуле. Тот уже давно расшатался, он каждый день катался на нём туда-сюда, пытаясь хоть как-то усидеть на месте. С каждым годом становилось всё труднее сосредоточиться. Это мешало учёбе. А если что-то мешало учёбе, значит, мешало и родителям. Они заметили его странности давно. Сначала посмеивались, потом начали злиться. Особенно после случая, когда он стоял на голове во время онлайн-лекции. Тогда и повели к врачу. Таблетки помогли, отчасти. Некоторые привычки остались. Остались и по сей день. Сейчас Харрис сидел за столом, с головой погрузившись в очередной тест. Родители давно спали. Город освещала только луна. Глаза слипались, но кофе не давал упасть лбом на стол. Он крутил в пальцах ручку, пытаясь вспомнить формулу, и с досадой полез в интернет. Мысли ускользали. Всё раздражало, особенно собственный мозг, который отказывался работать, когда было нужно. Окно оставалось открытым, с того самого разговора с Лололошкой. Прохладный воздух освежал комнату. Джон вздохнул, и перед глазами всплыло лицо соседа. Слишком довольное, слишком счастливое... из-за обычного пластыря. Хотя... не такого уж и обычного. Эти пластыри ему когда-то отдала Саша. Сестра знала, как он обожает слонов. В аптеке увидела набор с маленькими серыми слонятами, и сразу же купила. Джон тогда носил футболки с ними, собирал игрушки, выпрашивал посуду и кружки, если только там был слон. Как только он не выкручивался, лишь бы получить очередного плюшевого толстячка с ушами. Интересно, как давно это было? Он почти не получал ран в детстве. Не лазал по кустам, не бегал бездумно по двору, не дрался. Он был... аккуратный. Осторожный. Пластырь ему не был нужен. Но Саша подарила, и он хранил. Пылились в ящике все эти годы. И только сегодня пригодились. Он увидел разодранные колени Лололошки. И почему-то задумался об этом. Хоть это был подарок от сестры. Хоть пластырей осталось всего три. Хоть воспоминания были слишком личными. Лололошке нужнее. Наверное. Отдал так отдал, чего жалеть уже. Бесит. Харрис с раздражением отбросил ручку, она со стуком ударилась о край стола и скатилась на пол. Джон не стал её поднимать. Он зажмурился, прикусив губу. Кто бесит? Лололошка? Нет. Не он. Он сам. С каждым своим выдохом, с каждым решением. Привыкший всё знать, всё контролировать, он не мог выносить это ощущение. Это был не просто тест, это был провал, его собственный. Интеллект, который всегда был его щитом, подводил. И рядом появился он. Лололошка. С его наивной благодарностью. С этой... нежностью к мелочам. С добротой, которая никогда не была в системе координат Джона. Почему он вдруг стал ему не противен? Почему, отрицая всю жизнь его поведение, его суть, сейчас сам тянется к нему, как будто тот спасательный круг? Это не укладывалось в голове. Никак. Джон всю жизнь убеждал себя, что не нуждается в друзьях. Что люди это ресурс. Особенно после смерти сестры. Связи, сделки, выгода. Даже если называл кого-то другом, то это было лишь для внедрения в доверие. А теперь... Он отдал один из самых личных предметов. Один из тех, что хранились как реликвия. Без слова. Без пояснений. Без условий. И Лололошка не понял, конечно. Просто взял. Поблагодарил, и снова исчез в своей комнате, как будто это была просто вежливость. Идиот. Не Лололошка. Он сам. Идиот, потому что позволил себе быть мягким. Потому что позволил себе заботиться. Потому что поверил, хоть на секунду, что может быть другим. Он сжал руки в кулаки, глядя в темноту окна. Это что — дружба? Это то, чего он избегал всю жизнь? Или это просто слабость? Джон ненавидел слабость. Особенно свою. Харрис сидел, не двигаясь. В комнате было тихо, настолько, что слышался стук собственного сердца. Он даже не заметил, как зубы сжались до боли. В груди горело раздражение. Как он оказался здесь? Почему именно этот человек, которого он годами презирал, стал той самой точкой, где всё в голове пошло наперекосяк? Он ведь ненавидел Лололошку. Когда тот приходил в школу с новым синяком на лице, Харрис отворачивался, но внутри что-то мерзко радовалось. Когда Ло поскальзывался на мокром полу, ронял книги, спотыкался на лестнице, Джон смотрел сверху вниз, питаясь этим зрелищем. Когда соседа выставляли на улицу посреди ночи, он только плотнее прижимал руку ко рту, скрывая кривую ухмылку. Радовался каждому его промаху. Каждой боли, которую чувствовал соперник. Лололошка был для него слабостью в чистом виде. И это делало Джона сильнее. Или так он думал. А теперь он чувствовал, как что-то ломалось. С громким треском, пугая самого Джона.И виноват в этом был тот самый человек, которого он хотел видеть сломанным. А он не сломался. Лололошка продолжал быть собой, дурацким, шумным, неудобным, но… настоящим. И это сводило Харриса с ума. Он вскочил со стула, резко отодвинув его назад так, что тот грохнулся. Он стоял, тяжело дыша, глядя на пол. А потом... развернулся и подошёл к окну. Соседский свет в комнате всё ещё горел. — Проклятие, — прошептал Джон и сжал подоконник. Он ненавидел. Ненавидел это ощущение. Ненавидел, что в груди всё горело от злости, которую некуда было направить. Ненавидел, что не может понять, на кого всё-таки злится. На Лололошку? Но тот ничего ему не сделал. Он не смеялся над ним. Он не дразнил. Он не пытался казаться лучше. Он просто жил, как умел. И именно это больше всего выбивало Джона из колеи. Вся борьба была придумана им.Он сам придумал, что они враги. Он сам отчаянно считал его глупее, слабее, ниже. А Лололошка даже не участвовал в этом состязании. Он не знал, что был частью чьей-то войны. И уж точно не знал, что всю жизнь Харрис проигрывал её. Он представил, как бы Лололошка отреагировал, увидев его сейчас. С этой идиотской широкой ухмылкой. Может, даже похлопал бы по плечу, пошутил бы, не со злорадством. Громко бы смеялся, глядя на реакцию Джона. Ему ведь нравится видеть Харриса с яркими эмоциями. Но Ло не хотел сделать ему больно. Не хотел видеть его заплаканным. Или он просто был одурачен дружелюбием соседа? Это был полный абсурд. С какой стати Джон Дейви Харрис, тот самый, кто всегда один, вдруг начал прятаться от мира рядом с тем, кого когда-то ненавидел? С каких пор скамейка рядом с Лололошкой стала безопасней, чем родной дом? Почему именно с ним становилось тише в голове, даже если тот нес очередную ерунду? И казалось, говорил глупые вещи. Он чувствовал себя спокойно. И именно это пугало больше всего. Выбирал глупые книги, надеясь, что Ло заметит и фыркнет. Ещё взял свою любимую книгу, проверить его реакцию. Чтобы услышать вопросы. Чтобы услышать, что он интересуется им. — Тебе нравятся слоны? Это было страшно. Страшно, что рядом с этим дураком он не должен был притворяться. Страшно, что рядом с ним не хотелось быть идеальным. Страшно, что внезапно быть собой стало легче. Страшно, что он меняется. Не из-за Лололошки. А потому что сам этого хочет. — Это просто ужас, — выдохнул Джон в пустоту, зарыв пальцы в волосы. — Чёртов идиот, во что ты меня втянул…