Глава 8. Порви и зашей

Холодный деревянный стул. На кухне было слишком тихо, несмотря на булькающий суп на плите. Открытое окно пропускало едва уловимый сквозняк, который заставлял занавеску подрагивать. Джон сидел, не двигаясь. В руках оранжевые солнцезащитные очки. Яркие, неуместные в этой серой, вымытой до блеска кухне. Он крутил их в пальцах медленно, механически. Мать за спиной перечисляла список новых материалов для учебы. — По математике два новых, по истории тоже взяла, ещё физику захватила. Каждое слово гвоздь. Он не слышал смысла, чувствовал только вес. Громоздкий, липкий груз ответственности, зашитый в её перечисление. Не мог понять, зачем ему это всё. Зачем под конец года такая нагрузка? Джон и так отлично учился. С таким графиком, времени на свои увлечения не останется. Больше никаких исследований, теорий, космоса…и Лололошки. Суп кипел всё сильнее. Пар поднимался, как туман, затягивая кухню вязкой пеленой. Всё казалось приглушённым, словно звуки приглушили. За окном пустота. Даже двор, знакомый, почти родной, сейчас выглядел чужим. Холодным. Ни детских голосов, ни света из окон. Только мерцающая тень фонаря, дрожащая на асфальте, будто сигнал тревоги. Зачем он вернулся домой? Почему они вернулись домой? Ему казалось, будто они сбежали из этого дома, пусть и ненадолго. — Только когда учишься, не отвлекайся на что-то другое. Или другого, — резко произнесла мать, не оборачиваясь. Голос сухой, но в нём что-то звенело. Фальшивая нота, намеренно выставленная наружу. Рука с очками дрогнула. Он машинально сжал пластик слишком сильно, тот чуть не хрустнул. Джон замер. Это не было просто так. Это был не совет и не забота. Это была стрела. Чувствовал, как взгляд женщины видит его насквозь. Она знала. Или догадывалась. Видела их, когда они возвращались? Или раньше? Может, заметила, что его кроссовки стояли у их двери, когда они уже вышли? Или кто-то что-то сказал? Он не ответил. Не смог. Только глубже втянул голову в плечи и уставился на стену. Все раздражает.

***

У Лололошки замерзали руки. Пальцы сжимали зонт. Дождь лил почти вертикально, ветер подхватывал капли и забрасывал их под воротник. Всё тело ныло от пронизывающей сырости. Тот самый случай, когда не промок, но будто насквозь сырой. Ну и гадость. Оделся не по погоде. Кроссовки были уже пятнистыми от влаги, худи прилипало к спине. Передают сезон дождей. Холод снова вернулся. А с ним и необходимость вытащить со шкафа теплые вещи, хотя тело уже привыкло к легким вещам. А ведь кажется, что совсем недавно они сидели на качелях под тёплым ветром, и тут на тебе, снова хлюпанье под ногами и холод в костях. Переключиться сложно. Вроде бы знаешь, что так всегда бывает, но каждый раз удивляешься. И как тут одеваться? Он выглянул из-под зонта. По тротуару шёл человек в плотной куртке и капюшоне. Следом парень в футболке, с мокрыми плечами и абсолютно равнодушным лицом. Ну и безумие. Лололошка поёжился. То ли от холода, то ли от ощущения, что сейчас в городке нет ни одного человека, который чувствует себя в своей тарелке. Вчера, придя домой после прогулки и снова не застав отца, Ло получил звонок. Экран высветил номер, от которого сердце вздрогнуло. Мама. Медленно поднял трубку, словно боялся, что это розыгрыш. Он всё ещё не привык слышать её. Когда-то это было мечтой, снова услышать, поговорить, просто знать, что она рядом. А теперь почти что параллельная реальность. Отчуждение и притяжение одновременно. И всё же она сказала, что хочет встретиться. Встретиться в парке. Слегка проблематично, сейчас лил дождь. Ло сразу подумал о кафе, с кривыми столами и горячим шоколадом в бумажных стаканах. Но нет, женщина настаивала на парке. Наверное, просто не смотрела прогноз. Или... может, не хотела, чтобы их кто-то видел. Или она вообще не собирается приходить. Просто снова оставит его. Ло попытался отогнать эти мысли. Шёл под зонтом, чувствуя, как ветер бросает капли на лицо, а внутри росла тревожная тишина. Где она? Мокнет где-то под другим зонтом? Или уже передумала? Или... вообще никогда не собиралась приходить? Просто хочет добить его? Так отомстить? Но за что? Он сжал зонт сильнее. Идя навстречу, которую ждал слишком долго, не мог понять, боится он этой встречи или всё ещё надеется. Что ему ожидать? Точно не слез радости. Точно не теплые объятья. Подходя к мокрому, обшарпанному фонарному столбу, Лололошка чувствовал себя потерянно. Он в который раз достал телефон, экран светился тусклым светом. Снова открывал сообщение с геолокацией. Всё совпадало. Правильное место и время. Только ничего не происходило. Ни её силуэта на дорожке, ни знакомой походки из детства. Ничего, кроме мерцания мокрой плитки и шуршания ливня по зонтам прохожих. Парень вцепился в ручку зонта, прижимая его ближе к себе, как защиту. Постоянно оглядывался по сторонам. Потом снова в телефон. Проверял дату. Вдруг ошибся днём? Или она имела в виду следующее воскресенье? Или вообще другой парк? А может, просто не собиралась приходить, а это всё просто издевательство над ним? — Ло? — аккуратное касание к плечу парня, и слегка охрипший голос. Он впервые увидел её глаза. Голубые. Такие же, как у него. Но в них не было легкости, только тяжесть прожитых лет. Ощущение будто смотрел в зеркало, где отражалась не только внешность, но и ноющая боль. Женщина стояла в двух шагах, будто приближаться дальше было запрещено. Лололошка в этот момент забыл про дождь, про холод, про то, как слиплись волосы и как пальцы замерзли от металла зонта. Всё будто остановилось. Даже мир стал тише, приглушённее. Только гул воды, и этот взгляд. Кудрявые волосы женщины прилипали к вискам, мокрые завитки спутались и спадали на лоб. Она не поправляла их, было не до этого. Всё лицо говорило о внутреннем напряжении. Прищуренные глаза, чуть поджатые губы, мелкая дрожь подбородка. Она старалась держаться, старалась быть сильной, но ей это плохо давалось. Женщина слегка наклонила зонт, чтобы пропустить мимо прохожего с ребёнком, но, кажется, и это движение было отголоском растерянности. Её руки держали ручку зонта чуть крепче, чем нужно. А взгляд... В нём виднелось все. Сомнения, и попытки найти в нём того мальчика, которого она знала когда-то. Или думала, что знала. Лололошка впервые за много лет почувствовал себя маленьким. Словно снова стоял на вокзале, теряя кого-то среди людской толпы. Но теперь мама нашлась. Он кивнул, не понимая, дышит ли вообще. Сердце забыло как стучать, и теперь пыталось наверстать упущенное в беспорядочном ритме. В ушах звенело. Парень стоял и смотрел на неё, пытаясь найти в её лице хоть что-то знакомое. Промелькнула мысль, что эти глаза лишь сегодня смотрели именно на него. Будто, до этого, она прятала их. Ло чувствовал себя так, будто подошёл к пропасти. И теперь он просто смотрит на нее. На женщину, которая была частью его, но которую он почти не знал. Хотелось крикнуть, спросить, почему… Но голос застрял в горле, как заноза. Слова не лезли. Они исчезли, испугались, предавали его. Обиды растворились. Слишком устал, чтобы злиться. Слишком вырос, чтобы надеяться. Осталось только странное чувство… не пустоты, а что-то другое.. Он знал, что этот момент настанет. Ждал. Готовился. А теперь стоял с комом в груди и не понимал, зачем вообще ждал. Разочарование? Возможно. Но оно было не острым, а тягучим.. — Давай всё-таки пойдём отсюда… Я не думала, что на улице так мокро, — тихо сказала мама, и в уголке её губ дрогнула неуверенная улыбка. Лололошка кивнул, не поднимая глаз, и шагнул следом. Между ними висели невысказанное слова за все годы, пропавшие в тишине. Асфальт блестел от дождя, отражая размытые огни фонарей, будто мир вокруг тоже слился с их молчанием. Мать шла впереди, но дистанция оставалась. Выражалась она не только расстоянием, а чем-то более глубоким. Оба боялись, что прикосновение будет слишком болезненным. Они зашли в сухое кафе, где пахло пережаренным кофе и дешёвым сиропом. Мягкий свет пытался создать уют, но не справлялся, от стен веяло пустотой. Место было почти пустым, и это только усиливало неловкость. Здесь не разговаривали, здесь отмалчивались Ло поставил зонт в угол. Рукав толстовки оставался влажным, слегка противное ощущение. Обернувшись, уже увидел, что мать делала заказ. Горький американо для неё. Какао для него. Тёплый, почти детский напиток. Ему хотелось обнять кружку ладонями, спрятать в ней свои замёрзшие пальцы и хоть как-то уцепиться за тепло. — Может, что-то ещё? — спросила она почти буднично, будто между ними не было огромной пропасти. Он покачал головой, не поднимая взгляд. Она протянула карту, расплатилась спокойно, небрежно. Ло уловил в этом что-то неправильное. Слишком просто. Слишком обыденно. Словно всё, что случилось раньше, не стоило и чашки кофе. Сели за самый дальний столик, подальше от окон и людей. Ло молча облокотился на стол, вцепившись в кружку, словно в спасательный круг. Хотелось, чтобы тепло напитка вытеснило неловкость, но какао помогло только на мгновение. Он уже почти расслабился. — А что у тебя с лицом? Женщина произнесла это слегка небрежно. Сочувствием и не пахло, просто удивление. Ло вздрогнул. Инстинктивно дотронулся до щеки. Перед выходом он снял все пластыри. Просто не хотел выглядеть жалко. Глаза уставились на соседнюю стену. Пауза повисла. Ответа не последовало. Женщина слегка нахмурилась, будто ждала продолжения. Но Ло ничего не собирался объяснять. Пусть догадывается сама. — Мне жаль, — сказала она тихо, почти шёпотом, будто боялась. В её голосе не было привычного уклончивого тона. Только хрупкость. Лололошка поднял взгляд. Впервые мог спокойно заглянуть в эти голубые глаза. Без тревоги, без переживаний. Просто кивнул. — Ничего страшного, — ответил спокойно, почти безжизненно. Он не злился. Мать сожгла всё внутри ещё много лет назад. Не хотел вспоминать, как она ушла. Не хотел говорить о том, что всё это время он вынужден был учиться жить без неё. Что из-за неё ему теперь приходилось справляться с тем, с чем не должен справляться ни один ребёнок. Но что это изменит? Внутри всё равно останется пустота. Только теперь она сидела напротив. И тоже молчала. Но хотя бы было видно, что ей стыдно. — Я хотела тебя попросить, — наконец нарушила тишину женщина. Её голос был почти неслышным, будто каждое слово давалось через силу. Лололошка даже не удивился. — Этого я и ждал, — тихо сказал он, криво усмехнувшись. Улыбка появилась и исчезла так быстро, как будто её и не было вовсе. — Знаю, что это эгоистично. Мне стыдно. Я это признаю. Но… я искренне прошу. Забери одну вещь из дома, — женщина старалась говорить спокойно, но голос подрагивал. — Недавно умерла моя… подруга. Я вспомнила, что в нашей квартире осталась открытка. Та, которую она мне дарила, когда у меня были тяжёлые времена. Внутри ломались кости. Он даже не сразу понял, что именно почувствовал. Не злость. Не боль. Пустоту. Разочарование. Такое горькое на вкус. Почему он знал, что всё к этому сведётся? Почему всё равно пришёл? Почему всё ещё сидит тут, слушает, делает вид, что ему есть дело до этих слов? — Все вещи, которые ей принадлежали, сгорели, — продолжала женщина. — Эта открытка всё, что осталось. Пожалуйста, Ло… Имя прозвучало особенно чуждо из её уст. Мама никогда не называла его просто сыном. Он не помнил, когда в последний раз слышал, как она его так зовёт. И всё же, несмотря на внутреннее сопротивление, он знал, что сделает это. Просто противно от самого себя.

С детства я чувствовала себя изгоем. Мои подруги давно находили себе парней, и постоянно хвастались. Мне было мерзко от их рассказов, но я слушала. Просто сидела, кивала, как будто мне это интересно. Я не понимала их, а они не понимали меня. Родители говорили, что это глупости. Что я ещё маленькая. Что перерасту. Это меня злило, но я не привыкла с ними спорить.

А вот Алиса… Она всегда была со мной. Рядом. В нужный момент. Из-за неё я чувствовала себя одновременно прекрасно и ужасно. Плача в её объятиях, ощущала покой. Тепло. Целуя её в щёку, будто бы добивала себя. А когда она впервые сама поцеловала меня… Всё изменилось. Мы стали другими. Не такими, как все. Не просто подругами. Это пугало. Я боюсь других. Боюсь, что они отберут мой смысл жизни.

Над нами начали подшучивать. Громко, специально. Смеялись в лицо. Было мерзко, обидно, иногда страшно. Но я никогда бы не предала Алису. Мы вместе в любое время.

Потом всё стало хуже. Родители стали нервными. Подслушивали разговоры, проверяли, где я, с кем. Эти слухи их пугали. И вот однажды я всё рассказала. Решила, что лучше сказать правду. Что не могу больше лгать.

Мама рыдала. Долго. Не говорила ничего, просто плакала. А отец… Он молился. Говорил, что это его вина. Я стояла в углу и чувствовала, что мне лучше умереть.

А потом появился Дейв. Странный парень, который почему-то всё время оказывался рядом. Родители пригласили его к нам домой, как будто тот был спасением. Он улыбался. Смотрел на меня, как на кого-то, кем хотел бы обладать. Мне было не по себе, но он… в каком-то смысле был милый. Или просто тихий.

Я начала искать в нём Алису. В каждом жесте, в каждом взгляде надеялась поймать хотя бы отблеск её нежной улыбки. Пугалась, когда он вдруг становился на неё похож. Я ненавидела себя за это. За то, что пыталась найти замену тому, что было моей жизнью.

Но её больше нет.

Теперь, кроме родителей, меня контролирует и Дейв. Не напрямую. Он не давит, не приказывает. Просто всегда рядом. Следит. Напоминает, где я должна быть. С кем. Что сказать. Это ощущается не как забота, а как надзор. Но даже с этим… я считаю его своим другом. С ним я впервые смогла спокойно говорить, учитывая, что он мужчина. Не чувствовать отвращения. Не бояться. Это многого стоит.

Прошло время. Я вышла за него. Все настаивали. Я не сопротивлялась. Может, мне уже просто всё было равно. Когда мы обменивались кольцами, я хотела кричать. Плакать. И я заплакала. Все решили, что от счастья. А я просто… просто хотела к Алисе.

Дейв, к удивлению, оказался внимательным. Он знает обо мне больше, чем я сама. Терпеливый, добрый. Всегда старается найти выход, не доводя до ссор. Как-то даже принёс мне журнал с девушками. Серьёзно. Сказал, что хочет понять меня лучше. Я тогда смеялась. Но обняла его. Мне не хватает таких людей. Он любит меня даже так. Даже зная, что я не могу ответить.

И всё же… Иногда он давит. Мягко, тихо. Но я чувствую. Чувствую, как мою свободу вырезают маленькими кусочками. В меня будто запихивают эту…любовь?

Я беременна. И с каждым днем всё труднее дышать. Во мне живёт жизнь, мой сын. Я не готова. Все радуются, строят планы, выбирают имя. А я просто… боюсь. Мне не радостно, мне тошно от самой себя. Мне страшно, что я не смогу любить тебя, малыш. Что ты появишься на свет, посмотришь на меня, а я не смогу даже улыбнуться в ответ. Прости. Прости меня заранее, за всё, что я ещё не сделала, но обязательно сделаю.

Ты родился. Такой тёплый, беззащитный, удивительно светлый. Лололошка. Моё чудо. Мой кошмар. Ты слишком хороший для меня. Ты смеялся, когда я только хотела исчезнуть. Тянул ко мне руки, когда я едва могла на тебя смотреть. А знаешь почему? Потому что ты слишком похож. Слишком на меня. Слишком на неё.

Ты с самого начала был не ребенком, а напоминанием. О боли, которую я прятала, о любви, которую нельзя было называть. Ты был отражением всего, чего я боялась. И это не твоя вина. Ты не виноват, что родился у меня. Прости меня. Умоляю, прости.

Я знаю, ты чувствовал. Когда я отводила взгляд, когда холодела голосом. А ты всё равно был рядом. Искал меня. Обнимал. Прощал. Ты всё понимал, даже будучи маленьким. Слишком добрый, слишком сильный, слишком одинокий.

Мне стыдно. До слёз. До рвоты. До того самого хриплого дыхания ночью, когда я задыхалась от вины. Стыдно, что я хотела исчезнуть, а ты остаться. Стыдно, что я не могла тебя удержать в себе, в сердце. Стыдно, что любовь пришла слишком поздно. Если вообще пришла.

Ты заслуживаешь лучшую мать. А я просто женщина, которая не справилась Я молю, не ненавидь меня. Не превращайся в меня. Не живи прошлым. Просто будь собой. Я прячу себя за холодом. Прячу свой стыд. Я помню, как рыдала на полу, а ты зашёл в комнату, и начал успокаивать меня. Алиса. Постоянно это имя. Просыпаюсь, засыпаю, с мыслью о ней. А думает ли она обо мне?

Дейв начал перекрывать мне доступ к кислороду. Сейчас я не могу даже выйти погулять с ребенком. Это только усиливает мой стыд. Он запрещает мне все. Я больше не работаю. У меня нет никакой стабильности. Все мои документы у него. Но Дейв постоянно говорит о безумной любви ко мне.

Я только и ем его любовь. Давлюсь.

Сегодня самый счастливый день в моей жизни. Лололошка пришел с новостью, что какая-то Алиса передала мне открытку. Я плакала. Долго. Она не забыла. Я тоже не забыла. Жила только ради неё. Прости меня, сын. Прости, что ты не первый, что даже не второй. Ты лишь боль в моей душе.

Я смогла. Я увиделась с Алисой. Она пообещала забрать меня, вытащить. А я пообещала забрать свои документы у Дейва. Он сходит с ума. Мне страшно. Каждый его взгляд прожигает насквозь. Я не могу дышать. Но я выживу. Лололошку заберу потом. Сейчас он слишком маленький, будет только мешать. Глупо, но я всё ещё верила, что Дейв не причинит ему вреда.

Прошел год. Я живу с Алисой в другой стране. Вроде бы всё хорошо, но по ночам внутри меня что-то разрывает. Однажды не выдержала. Поехала навестить Лололошку. Он не видел меня. Но я… Я увидела его. Мой мальчик. Весь в синяках. Побитый, тихий. Он будто стал меньше. Но все ещё такой добрый. Так иронично, что я застала его за помощью бабуле.

Соседи говорили, что Дейв окончательно слетел с катушек. А когда меня увидела миссис Харрис, она буквально умоляла подать в суд на мужа. Нет. Я не смогу.

Мне стыдно за этот страх. Но он внутри. Я состою из него. Я жалкая, и признаю это.

Прости меня, Ло. Я не умею любить тебя так, как ты заслуживаешь. Я не научу тебя любви, потому что сама её не знала.

Но ты мне родной. Очень родной. Я дорожу тобой, хоть нелепо и криво.

Меня тоже не научили. Меня стыдили, осуждали, ломали по частям. И теперь я боюсь. Боюсь повторить всё это в тебе.

Остаётся только надеяться… надеяться, что ты сумеешь полюбить. Что кто-то разглядит тебя и разожжёт те искры в глазах, которые я когда-то видела у себя.

Так же, как это сделала Алиса.

Алиса, которая умерла.

Старый, потрёпанный, но до боли знакомый картон в руках. Чтобы добраться до шкафа, Ло пришлось изрядно постараться. Отец охранял его, не позволял прикасаться. Мужчина был уверен, что сын не полезет сюда. Но он ошибся. Лололошка боялся, это правда. Но ради других, он готов был переступить через любой страх. Даже через самого отца. Открытка оказалась странной. Нелепая достопримечательность, название которой он не знал. Какая-то чужая страна. Мало что в ней имело смысл, кроме обратной стороны. Моей любимой! Улыбайся, тебе идёт.

От Алисы.

Лололошка резко вдохнул. Слишком резко. Пальцы крепче сжали картон. Ему тяжело было на это смотреть. Больно. Тошно. Эта открытка была доказательством. Подтверждением того, что всё это правда. Что у матери была любовь. Что мать ушла не просто так, а к той, кого называла своей. И что он оказался ненужным. Потому что была Алиса. Детская обида сжимала горло, внутри что-то сжалось в комок и не давало дышать. Хотелось заплакать, как в детстве, громко и отчаянно. Выпустить всё, что накопилось. Он ведь всегда видел. Видел, что мама не любит его. Видел, что отец тоже. И всё равно пытался. Старался быть удобным, быть хорошим, быть нужным. Заслужить хотя бы тень той любви, которой он так отчаянно жаждал. И ведь его правда любили. Учителя, соседи, друзья. Все вокруг говорили, какой он умный, добрый, терпеливый. Но зачем ему любовь чужих людей, если самые родные не могли даже взглянуть на него с теплотой? Он ведь просто хотел быть любимым дома.

***

— Я устала от твоих выходок, Джон. Можно было простить, когда ты пропадал из дома. Но когда ты начал приводить в дом каких-то подозрительных личностей... особенно когда я дала тебе задание. Это отвратительно. Голос матери был ровным, почти безжизненным. Монотонным. Она сама была отвратительной. Он ведь просто хотел выдохнуть. Сегодня же воскресенье. Всю субботу за учебой, до самого утра. А теперь всё, что он слышал, это, как будто снова за что-то провинился. Слова матери впивались в уши, как тонкие иглы. Снова обвинения. А он? Он уже и не понимал, что читает в тетрадях. Буквы плясали, расплывались. Сознание просило тишины, покоя… хоть каплю понимания. Но мать не замолкала. — Ты такой же, как и твоя сестра, которая сломала нам жизнь. Контрольный выстрел. Внутри что-то сломалось… В душе началась истерика, дикая, острая. Всё вспыхнуло сразу. Джон перестал сдерживать агрессию. Он даже не запомнил, что сказал. Только ярость, горячую, горькую. Несколько грубых слов, а там уже и рывок к выходу из квартиры. Он выбежал, хлопнув ею так, что в коридоре зазвенели стекла. И тут Лололошка. Стоит, будто не здесь, будто потерялся. В руках странная открытка. Смотрит на неё так, словно это последняя нить к чему-то важному. Он даже не заметил, что Джон рядом. Харрис усмехнулся. Улыбка была кривой, безжизненной, нервной. — Что, встреча с мамашей не задалась? — бросил он с вызовом, хотя сам будто кричал о помощи. И сейчас Лололошка медленно поднял на него глаза. Они были не просто холодными, в них бушевало что-то тёмное. Боль, вперемешку с яростью. Слёзы где-то внутри уже давно высохли, осталась только жгучая пустота. Он молча сунул открытку в карман, медленно, зарывал воспоминание обратно в могилу. И вдруг резкое движение. Рука сомкнулась на горле Харриса. С силой, неожиданной для его худощавой фигуры. Джон закашлялся, тело инстинктивно дёрнулось назад, но хватка не ослабевала. Ло держал крепко, словно всё, что сдерживал годами, теперь вылилось в это движение. Он приблизился почти вплотную, их лица разделяли считаные сантиметры. — Не смей, — прошипел он. Голос низкий, срывающийся, натянутый, как проволока, — думать, будто мне легче. Глаза метали искры. Больше не было в них той мягкости, за которую его любили. Ни капли уязвимости. Только злость. Чистая, сдержанная, страшная. — Не думай, что я буду молчать. И даже не смей думать, что тебе хуже, чем мне. Хоть раз… — он сжал сильнее, и Джон задохнулся на миг, — подержи язык за зубами. Харрис застыл. Он впервые видел Лололошку таким. Не сломленным. Не добрым. Таким, каким становятся только от боли. От той, что не отпускает годами и рвёт изнутри. Джон не мог сдержать ухмылку. Ло вдруг резко отпустил. Его пальцы дрожали. Шагнул назад. В груди всё так же клокотало. Но теперь он снова был собой, тем, кто сдерживается, кто терпит. Он вытер лицо рукавом. Даже не посмотрел на Джона. Просто прошёл мимо. Больше никуда не хотелось. Мир за дверью сжался до узкого коридора, потом до комнаты с затхлым воздухом и уставшими стенами. Всё внутри словно выгорело. Он смотрел на свои дрожащие руки, будто впервые ему стало искренне стыдно. За слова. За ухмылку. За себя. За невозможность контролировать это поведение. Медленно, почти машинально, он вернулся в квартиру. Пахло кофе и раздражением. Он сел за стол с той же осторожностью, с какой обычно садятся возле могилы близкого человека. Тетрадь расплывалась перед глазами. Буквы не складывались в слова. Он надеялся, что бессмысленный текст поможет забыться. Заглушить. Мать попыталась напомнить о недавней выходке. Но Джон уже надел наушники. Громко. Грубо. До боли в ушах. Музыка была как стена. Он прятался за ней, как за щитом. Больше никаких упрёков. Даже не заметил, как всё ещё сжимал ручку в дрожащих пальцах. Чернила медленно растекались по бумаге. Как будто пытались сказать за него то, чего он не мог.

***

Скучный учебный день. Всё как обычно. Те же звонки, те же переглядывания, те же глупые шутки одноклассников. Только теперь всё казалось куда мрачнее. Всё раздражало. Листы шуршали слишком громко, ручки царапали бумагу с мерзким звуком. Но больше всего бесили мысли. Старые, забытые, забытые специально. День тянулся ужасно долго. Молли что-то спрашивала. Слишком тихо, будто боялась. Он отреагировал резко. Слишком резко. Сарказм вырвался из него, но это не остановило дрожь в руках. После этого она больше не лезла. Только смотрела на его тетради, в которых теперь были не записи, а путаные линии и заштрихованные углы. Обеденный перерыв дал надежду. Хрупкую надежду, что всё ещё можно исправить. Что Лололошка будет там. Что можно будет снова пошутить. Они снова поспорят, а потом посмеются. И все будет нормально. Он слишком привык к этому. Но его не было. Ни в столовой, ни в коридоре. Ни у раздевалки. Ни в классе. Шум в ушах, дыра в груди. Они остались с Джоном даже дома. Он почти не снимал наушники. Музыка заглушала всё, и голос матери, стук посуды, собственные мысли. Забавно, но надевал их только из-за Лололошки. Его глупая просьба. Пальцы осторожно коснулись плеча. Джон испуганно дёрнулся. Отец без лишних слов, с каким-то странным выражением лица. Попросил снять наушники и пойти с ним в коридор. Мать уже стояла у двери, внимательно прислушивалась. Выглядела она достаточно напряжённой. — В подъезде скорая. Там такие крики были... С соседней квартиры, ужас какие, — голос её был тихим, почти испуганным. Сердце сжалось. — Вроде как, увозят Дейва, — добавил отец, глядя в сторону. На секунду стало легче. Но только на секунду. Что там происходит? И почему ему страшно? Раздражает, что дела соседей начали его интересовать. Когда в подъезде всё стихло, родители ещё долго переговаривались. Их голоса звучали глухо и напуганно. Мать строила догадки, а отец соглашался или спорил, но для Джона это было просто шумом. Он стоял у двери, прислушивался, будто пытался уловить. Мысли не складывались. Его тянуло пойти к нему. Каждое движение давалось с трудом, но он смог. Отец пытался его остановить, ведь переживал. Но Джон пообещал быстро вернуться, даже не слушая его. Подошёл к знакомой двери. Постучал. Раз. Два. Слишком долго ему никто не отвечает. Воздух давил на грудь. На секунду возникло чувство, что за дверью никого нет, что он опоздал. Щелчок замка. Дверь приоткрылась. Но вместо Лололошки женщина. Не сразу понял, кто она. Но глаза... Светлые, чистые, уставшие. Кудри, как у него. Взгляд пронзительный и в то же время сломанный. Женщина держалась за край двери, будто не знала открывать ли шире, пускать ли внутрь. На её лице смешалась напряжение с тревогой. — Лололошка внутри? — слегка резковато спросил Джон, не скрывая напряжения в голосе. Его не особо интересовала эта женщина. Сейчас в его голове было только одна цель. Увидеть соседа и попасть к нему. Убедиться, что с ним всё в порядке. Женщина, стоявшая в дверях, прищурилась, её взгляд стал строгим и настороженным. — А вы, собственно, кто? — с сомнением спросила она, словно пытаясь понять, стоит ли продолжать разговор. — Я, если так можно выразиться, друг вашего сына. Сына, которого вы бросили несколько лет назад, — с нажимом произнёс Джон, в голосе сквозило презрение. — Так что ты, дамочка, не имеешь никакого права не позволять мне зайти. Он грубо отпихнул её в сторону, решительно переступая порог. Женщина не ожидала такого, её тело застыло от растерянности. В глазах мелькнули испуг и вина, но Джона это уже не волновало. Парень быстро шагал по уже знакомому маршруту. Та самая комната, в которой ему доводилось уже бывать. Всё тело напряжено, шаги тяжёлые, но уверенные. Джон почти прошёл мимо кухни, как вдруг взгляд зацепился за странное пятно. Огромная лужа крови на полу. Уже подсохшая, тёмная, липкая. Сразу было видно, что прошло несколько часов. И как только Харрис не удосужился снять наушники раньше, пойти к родителям, узнать, что происходит? Но... что бы это изменило? Он вошёл в комнату и увидел Лололошку. Тот сидел в углу своей кровати, сжавшись в комок, как будто хотел исчезнуть. Джон не стал церемониться. Шагнул внутрь достаточно громко, чтобы его точно услышали. Но кудряш даже не поднял свою голову. Харрис медленно опустился на край кровати. Матрас тихо скрипнул под его весом. Лололошка всё ещё молчал, не шелохнувшись, будто не заметил его. Но с такого расстояния было невозможно не заметить, что тот дрожал. Едва уловимая, но непрекращающаяся дрожь выдавала, насколько глубоко он провалился в собственный страх. — Ты расскажешь мне, что случилось? — спросил Джон, стараясь говорить ровно, почти шепотом. Но внутри всё сжималось, нарастала тревога, как будто он боялся услышать правду. — Убирайся, — выдохнул Лололошка с хриплой усталостью в голосе, не поднимая головы. Харрис не ответил. Он лишь сидел, не отводя взгляда от соседа, сжавшегося на кровати. Молчал, ловя каждое движение, каждый вдох. Где-то на кухне раздавались приглушённые звуки, шорох тряпки по плитке. Его мать, видимо, пыталась убрать ту лужу. Значит, она действительно здесь. Кто её позвал? Неужели сам Ло? Но Джон не собирался уходить. Он остался назло. Назло страху, боли и молчанию. Он будет сидеть здесь, сколько потребуется. Хоть до рассвета. Хоть пока Ло не взорвётся и не выкинет его сам. Пусть злится, пусть орёт. Это лучше, чем игнорирование. Кажется, прошёл целый час. Лололошка всё ещё не двигался, лишь изредка всхлипывал, почти беззвучно. Почти слился с темнотой и Джон чувствовал его настроение. Не приближался, не пытался касаться, не задавал вопросов. Слишком многое сейчас давило на соседа, и Харрис это понимал. Сам он не мог просидеть час не двигаясь. Подушка в руках постоянно мялась, перекручивалась. Потом уже не выдержал, попытался встать, сделать пару шагов, хоть как-то сбросить с себя тяжесть ожидания. Но не успел. Резкое движение, пальцы Ло вцепились в край его домашней футболки и без слов усадили обратно. Джон замер. Внутри что-то дрогнуло, почти сорвался нервный смешок от внезапности, от абсурдности момента, но сдержался. Потому что сосед наконец-то поднял на него глаза. Уставшие, слегка блеклые, измученные. — Я расскажу… если ты просто заткнёшься, — выдохнул Лололошка, не поднимая взгляда. Голос был едва слышным. — Так я ж молчу, — тихо отозвался Джон, но без упрёка. Ло фыркнул, почти беззвучно, и подвинулся ближе. Рука неуверенно скользнула вперёд, легла на рот Джона. Ладонь была тёплой, дрожащей. Неловкое, почти детское движение. Было сложно сдерживать улыбку, но он старался. Ло так и не смотрел в глаза. Сидел молча, сжав губы, будто собирая осколки воспоминаний, чтобы наконец заговорить. — После встречи с матерью я вернулся домой. Забрал нужную вещь, отдал её ей. А потом… на кухне меня встретил отец. Это было днём. Он не пошёл на работу. Как узнал, что я виделся с мамой… так и не понял, — начал Лололошка. Его голос был ровный, почти отрешённый. Джон молчал, не мешал, только слушал. — Я тоже никуда не пошёл. Уже думаю зря. Папа начал обвинять меня в том, что я у него всё отбираю. Счастье, мать, жизнь. Говорил, что я предатель. А мне было смешно это слушать. Вырвался истерический смех. Было и так хреново, а он ещё и добивал. Он замолчал. Надолго. Тишина будто сгустилась между ними, и только тяжёлое дыхание Ло доказывало, что он продолжает сдерживаться. — А оказывается… это я добил его, — наконец прошептал он. Голос сорвался. Рука всё ещё оставалась на губах Джона. — Он взял нож. И начал вскрывать себе руку. Я… я видел, как расходилась кожа. Видел, как кровь стекала по пальцам. Видел, как он, с этим окровавленным ножом, пошёл ко мне. Он не успел. Упал. Просто рухнул рядом. Пауза. Ло закрыл глаза. Губы дрогнули. — Я какое-то время просто сидел на полу. А потом вызвал скорую. И... позвонил ей. Маме. Даже не знаю зачем. Лололошка наконец-то убрал руку. Начал ждать реакции соседа. Джон молчал, переваривал услышанное. В голове всплывали обрывки образов. Горячая кровь, растекающаяся по холодному полу, тяжёлое дыхание, и Ло, медленно сползающий по стене, беспомощный, вымотанный, один. Что он чувствовал сейчас? Пустоту. Лёгкую, глухую вину, за то, что сам ещё сильнее надавил на соседа, не зная, как близко тот стоял к краю. И что-то ещё. Слишком знакомое, липкое. Будто бы он снова перечитывал предсмертную записку своей сестры. После этого они больше не разговаривали. Лололошка натянул на себя одеяло, и вскоре, кажется, провалился в тревожный сон. Джон остался сидеть рядом, но не собирался ложиться. Он пытался разобраться, что именно сейчас чувствует. Почему в памяти всплыла сестра? Что общего между её письмом и рассказом Ло? Ответа не было. Только липкое и неприятное ощущение. Пару раз в комнату заглядывала женщина. Взгляд её был настороженным, виноватым. Предлагала постелить Джону в зале, но он каждый раз отказывался. Харрис не мог уйти. Планировал остаться здесь, на краю чужой кровати, до самого утра. Слушая тихое дыхание Ло, и наблюдая за его беспокойным сном.