Глава 11. Родители и горький чай

Суп медленно закипал на плите, пуская вверх ленивые клубы пара. Воздух на кухне становился влажным и тёплым, насыщаясь запахом лаврового листа, овощей и чего-то чуть подгоревшего на дне кастрюли. В этом хаосе запахов был свой домашний уют. На столе лук, морковь, нож, доска, и над всем этим нависал ритмичный стук. Женщина мелко шинковала лук, сосредоточенно, будто от её старания зависло что-то большее. В глубине комнаты на сковороде уже трещало масло, сигнализируя, что пора ускоряться. За окном орали дети. Вернулись со школы, теперь сходили с ума во дворе, бегая по старым качелям и срываясь на визг от каждой мелочи. Где-то рядом, почти под самым балконом, бабушки ругали новое поколение, даже слишком громко, будто специально, чтобы было слышно даже на их этаже. На Лололошке был фартук, старый, в зелёный горошек, с выцветшими пятнами и распустившейся ниткой на кармане. Он отказывался его выбрасывать. Этот фартук был из школы, подарок за победу в странном конкурсе, куда он попал случайно, подменяя девочку, а стал победителем. Тогда его похвалили впервые не за оценки, а за умения вкусно приготовить. Так Ло понял, что ему нравится готовить. — Ты слишком мелко режешь, он же сгорит, — негромко заметил он, наблюдая за движениями матери. Женщина стояла рядом, держа нож слегка неуверенно, как будто боялась сделать что-то не так. Она не ответила сразу. Только чуть передвинула доску ближе к себе и замерла. — Я попробую исправить, — не поднимая глаз, ответила мама. В голосе чувствовалась осторожность. Не защита, не обида, скорее боязнь снова ошибиться. И снова услышать критику. Между ними давно лежала эта стена, не из ссор, а из долгого непонимания, неловких пауз, из слов, сказанных слишком поздно. Они говорили, когда надо было молчать. И молчали, когда надо было говорить. — Будь аккуратнее, — мягко сказал Ло, отставляя доску в сторону. — Только потом всё прилипнет и будет горчить. Лучше крупнее. Он не смотрел на неё, просто рассеянно перебирал специи на полке, движения почти механические, будто хотел отвлечься от того, что уже давило внутри. За спиной мать вытерла руки о старое полотенце, помедлила, будто взвешивая каждое слово в своей голове. — Прости… я совсем разучилась готовить. — Её голос прозвучал глухо, даже виновато. — Я правда удивляюсь, что ты у меня такой талантливый. Наверное, тебе просто не повезло с мамой... Он застыл. Не от слов, скорее от интонации. Это не обвинение, не жалоба. Признание робкое и неловкое, как первая попытка перейти мост, который долго считался рухнувшим. Ло чувствовал, что она старается. Мама не умеет по-другому. Не ласково. Не красиво. Только вот так неловко, сбивчиво, почти не глядя в глаза. Ему хотелось сказать что-то хорошее. Что не всё так плохо. Что он и сам не подарок. Что у неё есть шанс всё изменить. Но в груди что-то сжалось. Ему страшно открывать ей свое сердце. Лололошка слишком боялся, что снова будет больно. Что только он привыкнет, так она исчезнет. — Я знаю, — тихо добавил Ло, тяжело вздыхая. Этих двух слов хватило. Больше ничего не требовалось ни оправданий, ни объятий. Кухня снова ожила, клацанье ножа по доске, плеск воды, лёгкий треск масла, шипение. Запах укропа, лука, чего-то тёплого и домашнего наполнил воздух. Усталость была не только в телах, была в самом доме, в их голосах, в паузах между репликами. Но именно из этой усталости, из этого тёплого, медленного процесса, они заново учились быть семьёй. Лололошка присел на стул, наконец позволив матери действовать самостоятельно. Он специально не вмешивался, хотел, чтобы она попробовала сама, почувствовала, что может. Сначала в её движениях сквозила скованность, пальцы подрагивали, взгляд всё время метался к нему в поисках одобрения. Но постепенно она собралась и стала увереннее. Да, она всё равно умудрилась разварить картошку в супе, пережарить лук до едкой горечи и не уследила за солью. Но Ло не злился. Он спокойно объяснял, что пошло не так, без раздражения, без наигранной доброты. Это не был жест особой заботы. Парень бы так же спокойно помог любому. Даже тому, на кого обижен. Особенно тому, на кого обижен. И всё же, он заметил странность. Мама начала бросать на него короткие, тревожные взгляды. Мялась, не знала, куда деть руки. Казалось, с каждой минутой её тело напрягалось всё больше, движения становились резкими, рваными. Она не могла сосредоточиться. Всё в ней дрожало от какого-то внутреннего напряжения. — Ло… — голос матери был тише, чем шум плиты, — я была в больнице. У отца. Он замер. Мир не рухнул, просто на секунду остановился. Оборвались звуки кухни, исчезли запахи. Только холодный, гулкий осадок в груди. Перед глазами, вспыхнув, всплыли знакомые образы, тусклый коридор, разбитая посуда, голос, кричащий в стену. Всё, что он так долго старательно отталкивал, вынырнуло обратно. Он сглотнул, не давая панике подступить к горлу. Мама дернулась, кажется, хотела положить ладонь ему на руку, но в последний момент передумала. Опустила пальцы на колени, сжимая ткань платья. — Дейв уже очнулся… но бредит, — продолжила она, глядя в сторону. — А когда увидел меня… случайно… он... Она не договорила. Слова повисли в воздухе. Ло смотрел на неё не с ненавистью, не с жалостью. А как человек, который знает, что боль возвращается. Даже когда кажется, что всё давно закончилось. Женщина снова столкнулась со старой проблемой, от которой так убегала. Возьмёт ли она ответственность хоть на этот раз? Снова сбросит все на сына? — Ты не переживай, я разберусь. Обещаю Лололошка, я тебя не брошу. Не брошу.       Не бросай меня, мама              Горло сжалось. Он даже не сразу понял, что задержал дыхание. Стало тяжело, каждый вдох требовал усилий. Но Ло упрямо держался, не позволял себе дрогнуть, не сейчас, не перед ней.              Если и он, и она сейчас рухнут, кто тогда удержит этот шаткий мир?              Он сжал пальцы в кулак под столом. Хотел сказать что-то, просто нарушить тяжёлую тишину. Хотел спросить, зачем она пошла туда. Хотел потребовать объяснений, обвинить, даже накричать. Но ни одно из слов не поднималось вверх. Всё оседало внутри.              Ло хотел ей верить.              Но не мог.              Слишком много раз она молчала, когда нужно было говорить. Слишком часто делала вид, что не замечает. А теперь сидит напротив и боится его коснуться. И говорит так спокойно, будто это не имя их общего кошмара, а просто человек, что лежит в палате.              Ло медленно выдохнул. Парень снова отвёл взгляд, не потому что злился, а потому что не знал, какой у него сейчас взгляд. А показывать лишнего не хотелось.              — Не посещай его, — тихо сказал он, почти шёпотом, но с твёрдой интонацией. — Ты сделаешь только хуже.              Женщина молчала. В её глазах мелькнуло то ли сожаление, то ли вина. А может сразу обе эмоции.              — Хорошо, — спустя паузу кивнула она.              Это был компромисс. Возможно, самый честный из всех, что они заключали за последние годы.              Лололошка вышел из кухни с паршивым настроением. Осадок от разговора не отпускал, тянул за собой, вязко растекался в груди. Парень прошёл по коридору, лениво зацепив плечом косяк, и плюхнулся за письменный стол. Учебник по алгебре лежал раскрытый, ручка валялась сбоку, но ни одна строчка не воспринималась всерьёз. Буквы расползались, цифры упрямо не складывались. Глаза скользили по строчкам, не цепляясь ни за что. Мысли уплывали.              Школа, задания, оценки, всё казалось неважным. Какая, к чёрту, разница, какой ответ в уравнении, если в голове крутятся обрывки маминых слов и голос из прошлого, который он так старался забыть?              Он откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Сквозь приоткрытое окно тянуло тёплым воздухом с улицы, доносились голоса детей, скрип качелей, звук птичьих крыльев, хлопнувших о край карниза. День продолжался, как ни в чём не бывало. Только у него внутри всё опять поломалось.              Но внезапно, телефон завибрировал. Звонил Ричард.              И, к счастью, он позвонил именно в тот момент, когда это было нужно. Когда Ло больше всего нуждался в чём-то нормальном.              — Ну ты бы видел мою мать, — нёс Ричард с привычной полуиронией. — Она взялась за тряпку, как будто у неё дома плесень в душе завелась, и начала орать, что я ничего не делаю. Пришлось мыть полы в подъезде. Представляешь?              На фоне звенело эхо, знакомый звук плитки, голосов за стенкой, где-то хлопнула дверь.              Ло невольно усмехнулся. Тихо, почти про себя. Он держал телефон у уха, уставившись в белую страницу тетради, но голос Ричарда тянул его обратно к реальности. У этого парня было странное свойство ныть о проблемах так живо, что это звучало... весело. Живо и беззаботно.              — Господи… точно, — протянул Ло, потянувшись к календарю на стене. — Сегодня же наше дежурство. Мыть лестницу... Вот чёрт.              Он застонал, откидывая голову назад. Вспомнил, что и в квартире полы ещё не мыты, а мать с утра как раз намекала, что у неё не получится.              — Ты мне напомнил, что мне теперь тоже придётся мыть, — простонал он с ленивой тоской в голосе. — Спасибо, брат. Настоящий друг.              — Всегда пожалуйста, — хмыкнул Ричард. — Вместе страдать веселее.              Ло тихо рассмеялся, и впервые за день это был не натянутый, не вежливый смех, а самый обычный, тёплый и настоящий. Не зря он считает Ричарда своим другом.              Отключив звонок, Лололошка нехотя поднялся со стула и направился в угол комнаты, где вечно стояла швабра, прислоненная к стене. В последнее время, парень использует её не по прямому назначению. Но что сделаешь, если ею так удобно стучать в соседское окно?              Он вздохнул, завёл руки назад и собрал волосы в небольшой небрежный хвост. Несколько прядей всё равно упрямо выскользнули, но он нашёл старую заколку и убрал ею челку с глаз. Хоть какой-то порядок в этой бытовом завале.              Дежурство в подъезде было одним из самых нелюбимых занятий. Особенно зимой, когда на ботинках домой приносили больше грязи, чем снега. Лестничные пролёты превращались в серое месиво из талой воды, песка и подозрительно липких пятен, о происхождении которых он предпочитал не думать. Но всё же, кто-то должен был этим заниматься. И он не мог сказать, что совсем не понимал, зачем.              Шаркая тапками, Ло вышел в коридор, прихватив ведро и бутылку со средством, которое пахло лимоном… если лимон забыть на солнце на пару недель. На лестничной площадке было тихо, соседи по квартирам либо ушли, либо тихо прятались за дверями, делая вид, что их не касается. Классика.              Он наполнил ведро тёплой водой, вылил туда дозу чистящего, которая наверняка превышала норму, и осторожно окунул туда тряпку, намотанную на швабру.              Первый подход просто размазал грязь. Второй уже как-то чище. На третьем стало похоже на порядок. Швабра скользила по ступеням с натужным скрипом, будто жаловалась на свою судьбу. Плеск воды в ведре, стук пластика о перила, капли, оставленные в каждом углу, всё это сливалось в медитативную рутину. Почти успокаивающую.              Лололошка остановился на пролёте между этажами и посмотрел в окно. Снаружи пасмурно. Не вечер, но и не день. Неопределённое серое время. На подоконнике кто-то оставил пустую пачку из-под сока и полусгоревшую сигарету, заботливо потушенную об стекло. На стене старое объявление об отключении воды, размытое временем.              Где-то наверху хлопнула дверь. Послышался детский смех и чьи-то торопливые шаги вниз. Ло отступил в сторону, давая пройти. Мальчик лет восьми, в огромных ботинках, промчался мимо, едва не сбив ведро.              — Осторожней! — крикнул Ло в спину. В ответ — только хихиканье.              Он выдохнул. Дожал последний пролёт и, облокотившись на швабру, посмотрел вниз, на почти чистую лестницу. Не идеально, конечно. Но лучше, чем было. Ло чуть прищурился, глядя в серое окно. Наконец-то.              Было тихо. Он слышал, как внутри тела слабо пульсирует усталость, тяжёлая, физическая, но на удивление не тягостная. Эта усталость не душила, она успокаивала. Впервые за долгое время в голове не было крика. Ни чужого, ни внутреннего.              Он был рад, что отца нет рядом. Хотя бы временно. Дом остался тем же, готовка, уборка, но атмосфера изменилась. Мать не кричала. Не хваталась за сердце, не бросалась в истерику, не обвиняла его в собственных нервах и срывах. Никто не угрожал свести счёты с жизнью из-за холодного взгляда. Никто не прижимал к стене, не дышал в лицо злостью. В доме стало тише. Почти безопасно.              Он знал, что это ненадолго. Отец не исчез, лежит где-то в больнице, живой. Он ещё вернётся. Но Ло держался за каждый тихий день, как за призрачную надежду. Парень надеялся, что, может, мама действительно что-то сделает. После всего.              Лололошка выдохнул и шагнул к двери, уже собираясь возвращаться, когда рядом щёлкнул замок и с глухим хлопком открылась дверь.              — Какая хозяюшка, — раздался надоедливый, слишком весёлый голос.              Ло даже не оборачивался, он и так знал, кто это.              — Джон, — вздохнул он. — Не сейчас. Я только что отмыл наш лестничный пролет. У меня нет сил парировать твою ерунду.              — Вот и зря, — весело протянул Джон, подходя чуть ближе. — Парни с хвостиком и шваброй в руках обычно создают наилучшие впечатления.              Харрис остановился в паре шагов от него, склонив голову набок, как будто разглядывал редкий экспонат.              — Ты ещё в фартук нарядись, чтоб закончить образ, — добавил он с ехидной улыбкой.              — Сегодня уже больше не надену, — спокойно ответил Ло и даже усмехнулся. — Можешь пока репетировать комплименты.              Джон хмыкнул.              — Вот это я понимаю, возвращается моя любимая пассивная агрессия. Ну давай, расскажи, каково быть золушкой в мире без принцев?              Ло покачал головой, но взгляд у него стал чуть мягче. Джон всегда так действовал словно успокоительное. Против ядра напряжения, что жил у Ло внутри.              — Если бы ты знал, насколько проще жить, когда никто не швыряет посуду, — тихо сказал он.              Джон перестал ухмыляться. На мгновение его выражение стало другим почти серьёзным. Он кивнул, будто услышал больше, чем Ло хотел сказать.              — Я знаю, — ответил просто сосед. — И я не смеюсь. Ну, почти.              Пару секунд они просто стояли, слушая, как по лестнице наверху кто-то волочит пакет, как вода капает с последней ступени, и как подъезд дышит вечной затхлой тишиной.              — Ладно, — вздохнул Ло, поднимая ведро. — Мне ещё в доме шваброй махать.              — Хозяйство зовёт, — поддакнул Джон. — А я тебя потом похищу. Как закончишь, выходи к лавочке.              — Только если ты мой пол помоешь, — лениво буркнул Ло и направился к двери.              — Нет, я морально поддерживаю. Я несу свет и знания. Всё остальное твоя сфера.              Короткий разговор с Джоном неожиданно взбодрил. Лололошка вернулся домой в приподнятом настроении, напевая под нос что-то бессмысленное, пока таскал за собой ведро с грязной водой. Он даже поймал себя на том, что улыбается даже спустя пять минут.              Ло ругался на Джона мысленно, на его наглую физиономию, этот вечно самодовольный тон, умение появляться не вовремя и при этом каким-то чудом в самый нужный момент. Ло не понимал, как в одном человеке может уживаться столько противоречий.              Харрис мог за минуту довести до взрыва, и тут же одной репликой успокоить. Мог вызвать злость, обиду, неловкий смех. Мог вытаскивать эмоции, которые Ло обычно хранил под замком. Он не привык делиться собой. Перед другими всегда держался. Сдерживал. Прикусывал язык. Проглатывал слова. И они начинали гнить внутри. Тихо, но неотвратимо. А Джон будто вытаскивал их на свет, как бы Ло ни сопротивлялся.              Он снял обувь в коридоре, поставил ведро у стены и потянулся всем телом, хрустнув плечами. Было приятно чувствовать простую усталость от дела, а не моральную от собственных мыслей.              Из кухни выглянула мама. Она держала в руках кухонное полотенце, губы у неё были чуть растянуты в попытке улыбки, неуверенной, даже осторожной.              — Чего такой довольный? — спросила она, чуть приподняв бровь.              Ло застыл.              Улыбка исчезла с лица почти мгновенно, будто её выключили. Он быстро отвёл взгляд и пожал плечами.              — Просто, — коротко бросил он. — Шутку вспомнил.              Мама кивнула, но в глазах её что-то потухло. Она отвернулась, вернулась к своим делам, не настаивая.              Он заперся в комнате и прислонился спиной к двери. Несколько секунд просто стоял в тишине. Потом сел на кровать, провёл рукой по лицу и всё-таки снова тихо усмехнулся.              — Придурок, — пробормотал он, имея в виду Джона.              Разобравшись с домашними делами, Лололошка пошёл переодеться. Хотелось сменить одежду, сбросить с себя не только дневную пыль, но и всё, что за ней накопилось. Он открыл комод, бросив взгляд на свою отражённую тень в стекле шкафа. Странно, вроде ничего особенного, а всё равно некомфортно.              Он не стеснялся себя. Спокойно мог выйти в магазин в пижаме, и ещё спросить у кассира, что с ценами. Но... когда дело касалось Джона всё менялось. Не потому что хотел казаться лучше. Просто хотелось не быть тем, над кем он снова шутит, как над персонажем анекдота. Удивительно, как легко Джон переворачивал ход вещей одной фразой, и как долго потом Ло это переваривал.              Лололошка выбрал свою любимую белую кофту с мягким воротом, слегка потёртую у локтей, но уютную. Под неё чёрную футболку, обычную, без принта. На ноги простые штаны, не узкие, не широкие, просто комфортные. Снял резинку с волос, заколку тоже бросил в ящик комода. Волосы непослушно торчали в разные стороны.              Перед выходом он заглянул мельком к маме. Та сидела на кухне с чашкой чая и чем-то, похожим на список покупок.              — Я выйду ненадолго, — сказал Ло. — Посижу на лавочке.              Мама кивнула, не задавая лишних вопросов, и это тоже было странно. Немного кололо изнутри, но он решил не копаться.              На улице уже начинался вечер, тот момент, когда детские голоса постепенно исчезают, бабушки неспешно уходят по домам, а на их место приходят другие обитатели двора. Пьяные студенты с колонками, местные завсегдатаи с бутылками в бумажных пакетах, подростки, орущие ради того, чтобы просто быть замеченными.              Лололошка узнал нескольких. Одному из старших алкашей он как-то помог добраться домой, когда тот шатался так, что не попадал в подъезд. Другому вызывал скорую, когда тот свалился прямо на мусорные баки.              Сев на знакомую лавочку, подперев подбородок рукой, Ло тихо вдохнул. Оглядел двор, освещённый оранжевыми лампами, всё знакомо до каждой царапины на скамейке, до тени от дерева, что всегда падала немного косо.              А Джона всё не было.              Лололошка тяжело выдохнул, облокотившись локтями на колени. Он сидел на скамейке уже минут двадцать, залипал в экран телефона. Парень поджал губы, сдерживая себя. Сам позвал, сам предложил, а теперь вот тишина. Ни голоса, ни шагов. Ни даже звука из их подъезда.              Он поёжился, не от холода, а от чувства, что снова оказался лишним. Когда-то парень спокойно спал на этой лавочке, просто чтобы не возвращаться домой. Тогда одиночество казалось нормальным. Сейчас оно кусалось.              Лололошка почти встал, уже решил, что всё, хватит, как вдруг наверху, на четвёртом этаже, хлопнуло окно. Ло автоматически поднял взгляд.              В нем показалась растрёпанная фигура. Джон, с видом человека, которого разбудили среди ночи, хотя сейчас был вечер. Он выглядел хмурым и недовольным.              Он оглядел двор, заметил Ло, и демонстративно закатил глаза, так, чтобы это точно было видно даже снизу.              — Поднимайся ко мне! — крикнул он громко, на весь двор, будто это и так было очевидно с самого начала.              Лололошка замер на мгновение. Он уже хотел крикнуть в ответ что-нибудь ехидное, в стиле соседа, но тот быстро исчез.              Ло остался стоять перед подъездом, ощущая, как раздражение и облегчение странно переплетаются внутри. Он устало выдохнул и всё-таки направился в дом. Конечно, Джон не придёт. Он тот, к кому приходят.              И всё же… странно, как быстро одиночество улетучивается, стоит ему только закричать из окна.              Лололошка даже не успел дотронуться до двери, она распахнулась прямо перед ним. На пороге стоял Джон, как будто специально поджидал его. Лохматый, в своих любимых пижамных штанах с узором, который, казалось, давно выцвел от стирок, и в широкой футболке, слегка сползавшей с плеча. Он с рассеянной привычкой поправил волосы и зевнул.              — Мои родители захотели с тобой поближе познакомиться, — прошипел он сквозь зубы, словно это было не знакомство, а коварная западня.              Ло замер на пороге. В смысле родители? Сейчас? Зачем?              Он моргнул, чувствуя, как внутренняя паника поднимается всё выше. Да, они с Джоном часто зависали вместе, и да, скорее всего, родители Харриса уже заметили, что их сын проводит слишком много времени с соседским парнем. Но одно дело знать, а другое приглашать домой.              — Ты издеваешься? — прошептал Ло, всё ещё не заходя.              — Сам в шоке, — буркнул Джон, отступая в коридор. — Но ты уже пришёл, так что давай, герой, проходи. Меня не захотели отпускать, устроили скандал.              Лололошка нерешительно шагнул внутрь. Квартира Джона пахла ванильной выпечкой и влажным полотенцем странное, но не неприятное сочетание. Обстановка была уютная, но строгая, аккуратные полки, стопки книг, ровные пледы, ни пылинки на полу. Ло прошёл мимо вешалки, где висели идеально выровненные куртки, и вдруг осознал, как его слегка поношенная кофта выделяется в этом почти стерильном порядке.              — Кухня, — бросил Джон, указывая взглядом в конец коридора.              Идти туда было как в пасть зверя. Но выбора не было. Когда Ло заглянул в кухню, его сердце на секунду пропустило удар.              За столом сидели двое взрослых. Женщина с прямой спиной, в тонком свитере, с волосами, собранными в аккуратный пучок, сразу же подняла глаза и вежливо улыбнулась. В её взгляде сквозила внимательность, почти как у учительницы на первом родительском собрании. Рядом мужчина, с серьёзным лицом, в рубашке с закатанными рукавами, пил чай, глядя в одну точку.              На столе стояли кружки, вазочка с печеньем и тарелка с аккуратно нарезанными фруктами.              — Вот и он, — объявил Джон за спиной Ло, будто представлял экспонат.              Лололошка почувствовал, как неловкая атмосфера медленно душит его.              — Добрый вечер, — выдавил он, всё ещё стоя на пороге, неловко потирая плечо.              — Садись, Лололошка. Мы уже давно хотели с тобой познакомиться, — прозвучало мягко, почти учтиво, но в голосе женщины чувствовалась натянутость. Её улыбка была безупречной. Та самая улыбка, что держат ради гостей, учителей и упрямых родственников. Ло сразу почувствовал, что эта улыбка, если задержатся слишком надолго, способна довести его до нервного тика.              Он медленно сел на стул, стараясь не зацепить ногой ножку стола и не выдать, как сильно напрягся. Всё тут казалось чужим, идеально чистая скатерть, салфетки, сложенные треугольниками, миска с яблоками, от которых пахло так сильно, что казались пластиковыми. И сама тишина на кухне.              Рядом с ним опустился Джон, тяжело, с демонстративным вздохом, будто садился не на кухню, а в зал суда. Он откинулся назад, закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди.              Лололошка боковым зрением заметил, как Джон медленно закатывает глаза и откидывает волосы назад. Было ощущение, что Харрис сейчас сорвётся и просто уйдёт. Видимо, его схватили где-то между дверью и выходом, и просто не отпустили, пока не согласился участвовать в этом театре.              Отец Джона отставил чашку с чаем в сторону. Лицо у него было серьёзное, спокойное, даже слишком спокойное. Как будто он репетировал эту речь заранее.              — Лололошка, — начал он, сцепив пальцы перед собой на столе. — Мы знаем, что ты хороший мальчик. Хорошо учишься, у тебя светлая голова. О тебе ничего плохого не говорят, — сделал паузу и чуть сузил глаза. — Но вы с Джоном... с самого детства как кошка с собакой.              Ло даже не знал, что ответить. Он поймал себя на мысли, что сидит с выпрямленной спиной, будто перед контрольной у строгой учительницы. Джон, в свою очередь, тихо усмехнулся.              — Ага, особенно в третьем классе, когда он насыпал мне острых кнопок в карман куртки, — лениво протянул Харрис.              — Потому что ты кинул мне в спину ластик! — автоматически парировал Ло, потом осёкся, поймав на себе взгляд матери Джона.              Женщина всё ещё улыбалась, но её глаза холодели с каждой секундой.              — Мы не об этом. Мы о влиянии, — ровным тоном сказала она, глядя только на Ло. — Джон подросток. Ты тоже. Возраст сложный. Учеба на первом месте. И нас волнует, куда вы друг друга заведёте.              — Мам, он не наркодилер и не сектант, — перебил Джон, уже теряя терпение.              — Джон, не перебивай, — спокойно, но с нажимом сказала мать. — Мы хотим понять, что за отношения у вас. Что это дружба? Увлечение? Или просто привычка?              Отношения? Лололошка чуть не поперхнулся. Он даже не знал, что на это сказать. Как можно ответить, когда от тебя требуют чёткой формулировки на то, что ты сам ещё не до конца осознал?              — Мы… просто проводим время, — глухо сказал он. Лололошка правда было сложно сформулировать мысль.              Мужчина кивнул, как будто получил важную галочку. Женщина, впрочем, всё ещё не отпускала его взглядом.              А Джон наклонился ближе, будто специально только для него.              — Ну всё принцесса, ты теперь под прицелом, — прошептал он с кислой усмешкой.              — Я надеюсь, Лололошка. Ты вместе с Джоном поймёшь, что сейчас вам нужно готовиться к экзаменам, контрольным. Не отвлекайте друг друга от важных дел, — произнесла женщина с той особенной интонацией, где под словом важные подразумевалось всё, что не имеет никакого отношения к эмоциям или живым людям.              Тишина, которая повисла после этих слов, была почти удушающей. В комнате стало глуше, чем до этого, будто воздух стал гуще, плотнее. Лололошка молча пил чай, держа кружку двумя руками, как будто она могла согреть не только пальцы, но и весь этот неловкий момент.              Жидкость была горячей, крепкой, с ароматом бергамота. Ло не любил такой чай, но не стал ничего говорить. Он смотрел в стол, иногда мельком бросая взгляды на сидящих напротив людей. Отец Джона читал что-то в телефоне, мать с прямой спиной просто пила и иногда, не глядя, поправляла салфетки на подносе.              А рядом Джон сидел молча, будто выжидая, когда можно будет сбежать. Он то барабанил пальцами по колену, то тер нос, то мял край своей футболки. Взгляд его был направлен куда-то вбок, в пустоту, будто он мысленно уже тысячу раз покинул эту кухню.              Так они и сидели. Все четверо. В затянутой паром, слишком чистой комнате, где даже печенье на тарелке лежало строго симметрично.              И наконец, спустя долгую, утомительную паузу, Джон резко отодвинул стул.              — Гостя надо провожать, — буркнул он, глядя на родителей. — У Ло, между прочим, ещё домашка.              Он даже не посмотрел на Ло, просто встал и вышел из кухни, громко, но всё ещё в рамках вежливости, шагнув в коридор. Лололошка тоже поднялся, поблагодарил за чай через зубы и пошёл следом, чувствуя, как плечи опускаются, будто он наконец-то вышел из-под давления.              В подъезде пахло сыростью и металлом. Джон шёл чуть впереди, с кислым лицом. Он молчал, сунув руки в карманы и глядя в пол. Вид у него был такой, будто его заставили пройти допрос и лишили ужина.              — С домашкой, да… — пробормотал он, и усмехнулся безрадостно.              — Всё, давай. Я тебя потом позову. Или не позову, — Джон быстро скрылся в своей квартире, даже не глядя на соседа.              Ло остался стоять на площадке, чувствуя, как внутри всё покалывает от усталости. Бесят. Бесят свои попытки быть удобным. Бесят чужие ожиданиям, чужие разговоры и чужие выводы о нём.              Он поправил ворот кофты, выдохнул и пошёл домой. На душе скребло. Хотелось что-то сказать. Но не там и не им.              И уж точно не сегодня.