Глава 12. Трещащий по швам

Саша не была героем. Она умерла молодой, разбитой. Это была её судьба. Все вокруг знали, что она уйдёт слишком рано, слишком сильно разгорелась, и так же быстро потухла. Словно она сама это решила. И так и вышло. Саша всегда добивалась того, чего хотела. Может, в какой-то другой вселенной, всё сложилось иначе. Там она стала доктором. Тем, кем хотела быть. Там она жила в светлой квартире, с зелёными растениями на подоконнике и запахом кофе по утрам. Там она лечила людей и возвращалась домой уставшей, но живой. Там она справилась. Там она не сломалась. Не умерла. Я часто думаю, что, может, в той версии она смогла прожить жизнь, не доказывая, что заслуживает родительской любви. Просто жила, дышала, смеялась, срывала ненужные письма с холодильника, гуляла под дождём. Я думаю, там она бы всё ещё была рядом. Может, она бы сидела на моём выпускном. Могла бы поддержать перед последними экзаменами, помочь мне с историей, хоть я и знаю её лучше. Видела бы, как я поступаю. Как становлюсь врачом, как она. Я равнялся на неё с самого начала. И меня до сих пор поражает один факт, она единственная из нас смогла вырваться из этих чёртовых стен. Из этого дома, из этой удушающей семьи. Единственная и первая, сразу же увядшая. Я помню, как она светилась, когда только переехала. Улыбалась. Смех по телефону, захлёбывающийся от свободы. Рассказы про соседа по комнате, про то, как они забыли выключить плиту. Глупости. Живые глупости. Настоящие. А потом тишина. Мама душила обвинениями. Она всегда давит. Медленно, действительно хорошо. Отец же молчал. Саша не умела жить без их одобрения. Я злился, не понимал. Всегда был рядом, любил её больше родителей. Чем я был хуже? Почему ей не хватило только меня? Почему я остался, а она нет? И всё равно. Я не держу зла. Даже не могу обидеться. Это ведь я эгоист. Мне хотелось, чтобы она осталась. Ради меня. Хотел, чтобы она выбрала жить ради кого-то другого. Но она устала. И я понимаю. Мне всё ещё снится её лицо. Не целиком. Частями. Губы, глаза, потом запах духов. Воспоминания врезаются, стоит только ступить в знакомое место. Песня, которую она любила, прогулки у озера, вишни, которыми сестра пахла. Ловлю себя на том, что ищу её профиль среди прохожих. Иногда кажется, что она вот-вот зайдёт, сядет напротив и скажет, что всё хорошо. Что это был глупый сон. Я помню тепло её рук, когда она меня обнимала. Я помню её голос. Но не могу с ней поговорить. Прости меня, Сашенька. Ты говорила, что с друзьями жить легче. Что стоит найти хоть одного человека, ради которого я буду стараться. Ради кого можно терпеть. Вставать утром, заваривать чай, убирать постель. Просто дышать, когда не хочется. Я искал, честно. И, наверное, даже нашёл. Но... что-то не срастается. Я не умею жить ради себя. Как бы ни старался, но не выходит. Ничего не цепляет. Ни небо, ни музыка, ни разговоры. Всё словно немного в стороне. Как будто не моё. Даже если рядом тепло, даже если кто-то смотрит в глаза я всё равно внутри отведу взгляд. Я просто... храню обещание. Что спасу хотя бы одну жизнь. Одну. Как ты просила. Как ты хотела. Это единственное, что держит меня на месте. Ты вырвалась. Ты умерла на свободе. А я, кажется, умру тут. Внутри этих стен. Среди чужих людей, чужих взглядов, чужой доброты. Которую я даже принять не могу. Которая будто бы не ко мне. Я слишком похож на отца. Слишком замкнут. Слишком долго молчу, когда нужно говорить. Слишком долго терплю, когда надо кричать. Слишком отталкиваю, когда... мне на самом деле страшно. Не умею по-другому. Всё, что умею держать дистанцию и не верить. Наверное, поэтому меня невозможно полюбить. У меня гадкий характер, но я принимаю себя. Ведь ты приняла меня, а значит я имею право на существование.

***

— Джон, я так рада, сынок. Ты наконец-то исправился, — прошептала мать, мягко проводя пальцами по его волосам. — Вот какой молодец в последнее время… Он лежал на спине, укрывшись почти с головой, только затылок торчал из-под одеяла. Давно закончил возиться со своими записями, аккуратно сложил тетради в стопку на столе, и сразу же улёгся. Усталость накрыла его с головой. Но это была не та усталость, после которой спят. Это была та, после которой просто лежат и смотрят в потолок. — Я горжусь тобой. Горжусь, что ты перестал тратить время на ненужные вещи, — сказала она с теплотой, почти материнской нежностью. Но каждое слово ложилось грузом на грудь. Ненужные вещи. Он знал, что мать под этим подразумевает всё, что делает его хоть немного живым. Всё, где он не в рамках. Не по плану. Всё, где он сам по себе. Харрис не ответил. Только чуть глубже нырнул в одеяло, пряча уставшее лицо. Хотя, скорее прятался от неё. Она даже не заметила, как он стал реже есть. Как за последнюю неделю почти не говорил. Как ходил по квартире с выверенной мягкостью, чтобы не мешать. Чтобы соответствовать. Чтобы не слышать её. Всё, что у него осталось это правильные ответы, закрытые тетради, расписание, и тишина. Он стал идеальным сыном. Тем, которого она могла похвалить. Тем, которым могла гордиться. Вот только жить в этом теле становилось всё труднее. Джон не знал, ради кого ещё держаться. А себе он не доверял. В школе приходилось ещё тяжелее. Джон держался. Упрямо. Упрямо до хруста в челюсти. До боли в мышцах, которые не отпускали даже по ночам. Он шутил, как обычно. Бросал подколы, хмыкал, подкатывал к Молли, та всё ещё забавно краснела, как будто ничего не менялось. Он отлично знал материал, поэтому мог позволить себе сидеть в телефоне на уроках. Делал вид, что ему скучно. Что он просто умный и наглый, как всегда. На обеденном перерыве исчезал за школой. Пытался стоять на руках упорно, через злость. Но руки дрожали, подгибались. Не держали. Он снова падал. Приземлялся и злился. Не на тело, скорее на себя. Джон не мог позволить себе остановиться. Мысли скреблись изнутри. Движение помогало. Хоть что-то делать. Шевелиться. Дышать в ритм. Сидеть без дела значило вспоминать. А это было опаснее любого падения. Но всё это ерунда. Настоящая проблема начиналась, когда он видел его. Лололошка ещё до чаепития был проблемой. На следующий день после разговора с родителями, Ло, как ни в чём не бывало, сидел на лавочке. Спокойный, с рюкзаком на коленях. Смотрел куда-то вдаль, будто просто ждал. Не знал и не подозревал. И это бесило больше всего. Он ждал Джона. А Джон уже сдался. Ночью, после того вечера, всё внутри стало… другим. Каким-то рыхлым, осевшим. Будто что-то сломалось, но не с грохотом, а тихо. Непоправимо. Он не мог понять, что именно его выворачивало наизнанку. То ли стыд, что не смог постоять за него перед матерью. То ли злость, что Ло вообще пришёл. Послушался, как будто ничего страшного. То ли отвращение к себе, за то, что не нашёл слов. Что даже не попытался отстоять себя. Хотя должен был. А Ло всё ещё ждал. Каждый вечер, как по расписанию. Приходил, садился на ту самую лавочку под окнами и сидел. Иногда залипал в телефоне, чаще просто смотрел в небо. Иногда приносил две булочки, одну клал рядом, на случай, если Джон всё же выйдет. Но та так и оставалась нетронутой. Он бросал мелкие камни в окно, тихо. Так, чтобы не разбудить весь подъезд. Стучался не громко, не в отчаянии, просто… чтобы напомнить, что он здесь. Что ещё не ушёл. Ло даже пытался говорить с матерью Джона. Вежливо и терпеливо. Делал вид, что всё в порядке, хотя в глазах у него было то, что взрослые стараются не замечать. Сидел на лавочке до самой темноты. Пока не зажигались окна на верхних этажах. Пока воздух не становился колким. Пока пальцы не начинали мёрзнуть, даже в карманах. Он ждал. Ждал, что Джон выйдет, хмыкнет, подойдёт, скажет что-то глупое. Опять дёрнет за шнурок, подставит ногу, или просто будет рядом, в этом своём раздражающе-успокаивающем состоянии. Отвлечёт, заставит хохотнуть, скажет, что всё пройдёт, и не стоит обращать внимание на пустяки. Ло не просил многого. Он просто… не хотел оставаться один. Не тогда, когда отец лежал в больнице, почти не двигаясь, постоянно бредя. Не тогда, когда дома мать снова начинала ходить по краю, молчать так громко, что это звенело в ушах. Лололошка не знал, чем помочь Джону. Но всё равно приходил. Потому что не прийти значило сдаться. А он так не умел. Даже если дверь не открывалась. Даже если свет в окне так и не загорался. Даже если всё, что слышалось это собственные шаги, когда он, сгорбившись, уходил в темноту. И всё равно возвращался завтра. Потому что кто-то ведь должен ждать. Когда женщина наконец ушла, закрыв за собой дверь, Харрис медленно вынырнул из-под одеяла. Осторожно, будто боялся потревожить пустоту в комнате. Его лицо было бледным, тени под глазами резче, чем обычно. Над ним белый поток. Ни гнева, ни тоски. Просто ровное, густое ничего. Он даже не знал, что хуже боль или её полное отсутствие. Джон сел на кровати, уставившись в пространство. Вроде бы в стену, но будто и сквозь неё. Мысли были глухими, вялотекущими. Он не злился на мать. Не винил себя. Не хотел ничего исправлять. Просто не хотел быть здесь. Под пальцами скомканное одеяло. Оно пахло порошком и чем-то... домашним. Тёплым. Противным. Как чужие объятия, от которых не сбежать. Шум в ушах гудел, растворяя границы тела. Всё вокруг плыло, и Джон не чувствовал ни пальцев, ни ног, ни времени. Только тяжесть в груди. Но она была не такой, чтобы заставить его согнуться. Скорее такая, что тянет вниз внутри, медленно, молча. И он не плакал. Уже давно разучился. Хотел бы, правда. Джон знал, что плакать полезно. Что это разрядка. Что сдержанные эмоции закисают, как стоячая вода, и потом разливаются внутри. Он читал об этом. Читал больше, чем должен был. Но ничего из прочитанного не помогало. Харрис мог зажмуриться до боли. Мог стиснуть зубы, напрячь всё тело. Давить из себя слёзы, как воду из сухой губки. И всё равно ничего. Просто пустота. Только сердце билось громче. Иногда он даже завидовал Саше. Она могла разрыдаться, просто посмотрев фильм. Захлёбывалась, когда на экране убивали очередную собаку, или когда кто-то в книге умирал. Реагировала, как будто всё это случалось с ней. Искренне. Живо. Настояще. А он нет. Джон помнил, как она его успокаивала. Говорила, что это нормально. Что чувствовать это не слабость. Что она просто такая, чувствительная. Но Харрис уже тогда начал закрываться. А в школе окончательно понял, что слезы это оружие против тебя. Это то, что делают глупые, те, кто не справляются. Он видел, как одноклассники ревели над оценками. И не выдерживал. Умело, почти жестоко перечислял, почему тот или иной заслужил свою двойку. Холодно, строго по пунктам. И когда тот ребёнок начинал плакать сильнее,Джон не чувствовал вины. Только раздражение. Саша тогда смотрела на него так… будто он был не братом, а чем-то чужим. Но было стыдно только перед ней. — А я? — спрашивала она. — Я тоже плачу. Я слабая? И он не знал, что ответить. Не потому что не хотел. А потому что и правда не понимал. Пальцы громко хрустели, пока Джон разминал их по очереди, с неестественной тщательностью. До лёгкой боли. До треска в суставах. Он делал это не чтобы размяться, просто чтобы хоть что-то почувствовать. Хоть как-то вывести себя из оцепенения. Устал, но не может отдохнуть. Отдых теперь звучит как шутка. Он не имел на него права. Потому что в этом доме отдых это признак лени. Потому что мать молча скользнёт взглядом по его комнате, по креслу, по кружке на столе и уже этим взглядом даст понять, что сын снова недостаточно старается. Джон знал, что у него сильный характер. Это знали все. Он умел стоять на своём. Умел противостоять. Умел язвить так, что у людей дрожали руки. Но, чёрт возьми, почему, когда дело касалось своей жизни, он был как загнанный пёс? Почему не мог встать и сказать хватит? Почему не мог перестать позволять им топтаться по нему? Ведь видел же, как живут другие. Как у знакомых есть личные границы, за которые никто не лезет. Как их не проверяют каждый вечер, не обесценивают, не манипулируют молчанием или пассивной агрессией. Но для Джона всё это было чем-то… чужим. Несбыточным. Он рос в доме, где любой разговор можно было обернуть против тебя. Где любая попытка защитить себя это уже неуважение. Где каждый отказ расценивался как вызов. Где его сила всегда использовалась против него. Саша бы не стала такое терпеть. Сестра и не терпела. Не позволила. Она всегда умела хлопнуть дверью. Развернуться. Ответить. А он… он остался. Джон говорил, что сильный и умный. Он пытался в это верить. Но сила, которая не может спасти тебя самого, это не сила. Просто очередная попытка убедить себя, что всё нормально. Парень не мог спокойно жить. Не мог даже нормально думать, потому что каждый вечер, возвращаясь домой, ощущал, как с него будто стягивают кожу, слой за слоем. Харрис знал, как правильно жить, решил сам для себя. Но не знал, как это сделать, когда ты вырос в таких рамках. Когда даже воздух в квартире как укор. Когда отдохнуть значит чувствовать вину. Когда любое я устал, звучит как слабость. Когда даже попытка быть собой воспринимается как предательство семьи. Джон хотел выбраться, правда хотел. Часто бунтовал, но эти стены уже давно были в нём. Он не боялся родителей. Боялся, что повторит судьбу сестры. Не теми же словами. Не тем же концом. Но в какой-то момент точно так же сгорит, и никто не заметит. Саша ведь действительно хотела, чтобы он жил. Она постоянно повторяла это, с тем лицом, которое трудно забыть. Светлым, теплым, с глазами полными искренности. И парень обещал. Но теперь, когда остался один, обещание стало камнем. Он не знал, как жить за неё. Не знал, как вообще жить ради кого-то, когда в тебе самом всё рушится. Когда каждый день это попытка не сорваться. Не накричать на мать. Не ударить отца. Не разбить зеркало. Не уйти в ночь босиком. Джон помнит, как в последний раз держал Сашу за руку. Как она тихо извинялась, будто за то, что не справилась. А он теперь боялся, что однажды точно так же будет извиняться перед пустой стеной. Потому что он чувствовал, ещё немного, ещё одно горжусь тобой от матери, и всё может оборваться. А ему нельзя. Он же пообещал. Саша так хотела, чтобы он жил. Харрис уже не знает, сможет ли сдержать обещание. Плюшевый слонёнок сидел в углу стеллажа, чуть перекосившийся, с потёртым боком и одним ушком, которое всё время отгибалось назад. Он ничем не выделялся, простая тряпичная игрушка, мягкая, приятная на ощупь. Но взгляд зацепился за неё, будто случайно. И остался. Харрис медленно подошёл, вытянул руку, и осторожно взял слона. Движение получилось почти бережным, каким он не касался ничего за последние дни. Плюш был тёплым. Пах пылью и старым домом. Джон провёл пальцем по шву на животе грубая нитка, неровная. Сестра когда-то зашивала. Слон казался легче, чем он ожидал. Или это его руки стали тяжелее? Джон сел на край кровати, сжав игрушку в ладонях. Губы дрогнули, и показалась слабая улыбка. Совсем глупая и ненастоящая. Просто по инерции. Парень помнил, что раньше это вызывало в нём тёплое чувство. Слонёнок всегда стоял на столе, когда он делал домашнее. Просто сидел, смотрел. Ненавязчиво напоминал, что он не один. Смешно, как тряпка может быть добрее людей. А сейчас он не чувствовал почти ничего. Но это почти и было главным. Потому что впервые за несколько дней ему хотелось почувствовать хоть что-то. Он вспомнил, как в детстве читал книжку, уткнувшись лбом в плюшевого друга. Как спорил с Сашей, что его зовут не Гоша, а Шкипер. Как носил его с собой в рюкзаке, когда хотел похвастаться в школе. Джон совсем забыл, что ему что-то нравилось. Что он учился не из-за матери. Не из-за страха. А потому что тогда это был способ дышать. Способ залезть в мир, где нет давления. Где никто не смотрит с ожиданием. Где можно просто быть, учиться, восторгаться и отдыхать. Харрис чуть крепче прижал слонёнка к себе, как будто тот мог защитить. И понял, как же давно он не держал в руках ничего, что не требовало от него быть идеальным. Как давно не было рядом никого, кто не заставлял выбирать, или ты удобный, или ты никто. Слона не волновало, каким он стал, просто сидел в его руках. И Джон позволил себе остаться так на минуту дольше, потом на две. Стеллажи стояли у самого окна. Джон поднялся почти машинально, держа слонёнка прижатым к груди, будто тот удерживал его от окончательного распада. Он не плакал. Но если бы мог плакал бы до полного истощения. До тишины, которая наступает после шторма. Такой, что звенит в ушах. Харрис выглянул во двор. Здесь, на этой высоте, всё казалось странно тихим. Мир внизу жил своей жизнью, спокойной, никто совсем не спешил. Кто-то выгуливал собаку. Под лавочкой двое знакомых бомжей с надорванными голосами в сотый раз упрямо пели шансон. Между куплетами делали глотки напитка, который только улучшал их навыки пения. И всё это было стабильно. Даже в своей пошлости стабильно. Шум их песен раньше раздражал Джона. Он хмурился, закрывал окно, ворчал. Говорил, что это не его уровень, что не стоит внимания. А сейчас… просто слушал. Опёрся о подоконник, приоткрыл окно. Воздух был прохладным, ночным. Пробирал, но не кусался. Слоник в его руках слегка качнулся, и Джон снова обнял его крепче. С улицы тянуло жареной картошкой, сигаретами и чем-то таким родным, низовым, почти животным. Жизнь, настоящая, беспорядочная, шла прямо под его окнами, и никто там не пытался быть идеальным. Просто жили. Пели, ссорились, мирились. Кто-то плёлся домой, кто-то смеялся во весь двор. И в этот момент Джон впервые за долгое время почувствовал, как тихо в нём самом. Не пусто. Не мёртво. Просто... тихо. Он устал сопротивляться. И в этой усталости было что-то честное. Хотел остаться вот так у окна, со слонёнком, с этой уличной жизнью, где никто не ждал от него ничего. — И не стыдно тебе? — прозвучал явно недовольный голос сбоку. Джон вздрогнул. Он даже не заметил, как соседнее окно приоткрылось, и в нём появился Лололошка. Сначала тот просто выглянул, будто тоже не сразу понял, что Харрис рядом. Их взгляды встретились. Ло выглядел уставшим. В нём кипело не раздражение, а скорее накопленное молчание. То, что копится долго и ломает человека не снаружи, а изнутри. Он не закатывал глаза, не кричал. Просто стоял, дышал, и смотрел на того, кто исчез. Школа за последние дни только усилила эту тишину между ними. Лололошка всё ещё пытался поймать его взгляд. В коридорах, поджидал у шкафчиков, будто случайно. На переменах подходил, начинал разговоры, но Джон ускользал. Специально задерживался в кабинете, в котором у Харриса будет урок. Прятался за чужими спинами. В обед сосед исчезал сразу, как только Ло поднимался со стула. Джон чувствовал, как тот смотрит на него смотрит в коридорах, особенно, когда он слишком старательно смеялся. Когда подкатывал к Молли, когда громко обсуждал ответы. Джон почти слышал этот взгляд. Вопрос, недоумение, обида, но никогда не поднимал глаза в ответ. А теперь вот два окна. И всё, что между ними целая пропасть. Харрис долго смотрел на соседа. Слишком долго, чтобы это было удобно. И слишком сдержанно, чтобы это что-то значило. Он замечал, как Ло прикусывает губу, как дёргается уголок рта. Ему было больно. Но он всё ещё ждал объяснений. Всё ещё верил, что Джон заговорит. И он имел право злиться. Харрис же молчал. Потому что всё, что хотел бы сказать, звучало бы слишком поздно. Слишком фальшиво и неправильно. Лололошка выдержал ещё пару секунд, потом опустил взгляд и тихо закрыл окно. Без театрального хлопка. Джон остался стоять у своего окна, с плюшевым слоном в руках. Воздух стал тяжелее. Пространство осело. Он знал, Ло больше не вернётся. Не ждёт. Не постучит. Не сядет рядом на лавочку. Не бросит фразу, которая всегда сбивала с мыслей, сбивала с тревог. Знал, тот теперь по-настоящему злится. По-настоящему обиделся. И, наверное, впервые всерьёз возненавидел. За то, как Джон исчез. За молчание. За равнодушие, которое было не настоящим, но выглядело реальнее любых слов. Теперь никаких посиделок у лавочки. Никаких глупых разговоров под фонарём. Больше некуда сбежать. Не будет больше Лололошки, как отдушины. Не будет возможности использовать чью-то доброту, чтобы на время забыть о себе. Не будет повода выйти из дома просто так, просто чтобы быть с кем-то, кто не требует ничего взамен. Теперь всё снова на месте. Соседи, которые ненавидят друг друга, хоть и было короткое перемирие. Хотя, оно скорее больше навредило, чем помогло. И Джон медленно опустил взгляд, всё ещё сжимая игрушку в пальцах. Слонёнок казался чужим в этой тишине. Всё казалось чужим. Даже он сам.