Глава 24. Помири меня с собой

И ты мне даже не нравишься настолько сильно

Но…

Чёрт .

Смотря на тебя, я вдруг осознал, насколько был неправ. В чём именно? Да во всём. Даже не подозревал, что способен снова быть с кем-то тёплым и открытым. Я привык держать дистанцию и прятаться за улыбками и ехидством. С тобой всё это рушится, а я, чёрт возьми, не знаю, как собрать себя обратно. Но даже так… даже сейчас, я всё ещё не могу открыться полностью. Остаётся только стыдливо прятаться, пока ты растерянно смотришь и не понимаешь, что происходит. Я не причиню тебе зла. Но и настоящего добра, что ты заслуживаешь, у меня, кажется, нет. Всё, что могу дать это жалкие мелочи, то, что кажется заботой, но на деле больше похоже на очередной подкол. Ты въелся в меня, прямо как паразит, и самое мерзкое, что я даже не заметил, когда именно это случилось. Просто в какой-то момент понял, ты уже не шутка, не мимолётная забава. Ты стал чем-то большим. Слишком большим, чтобы я мог это игнорировать. И знаешь что? Я теряю контроль. Определённо. Каждый раз, когда ты подходишь ближе, когда случайно задеваешь меня рукой или просто смотришь дольше обычного, у меня вспыхивает кожа. Это одновременно больно и приторно. Я ненавижу это чувство, но оно заставляет меня хотеть ещё. Мне мерзко от самого себя. Мерзко, что я вообще посмел влюбиться в парня. Это неправильно и даже смешно. Я ведь мог бы найти девчонку более-менее подходящую под мои критерии, ту, с кем всё выглядело бы нормально. Все были бы довольны. Но почему-то всё сложилось именно так. Подходишь ли ты, Ло, под эти самые критерии? Нет, конечно. Ты идиот. Ты упорно не видишь очевидного, закрываешься каждый раз, когда нужно просто выдохнуть. Ты настолько тревожный, что твои страхи цепляют даже окружающих. С тобой рядом нельзя быть неосторожным, потому что любую деталь ты можешь понять не так, а после сжирать себя в своей голове. И самое забавное, или, может, самое обидное в том, что я никогда не умел никого жалеть. Даже сестру, хотя, казалось бы, кто ближе? Я покорно зализываю твои раны, вытягиваю тебя из ямы, даже если при этом сам туда же соскальзываю. И вот от этого особенно мерзко. Потому что я не понимаю это забота, слабость или всё та же влюблённость, от которой хочется блевать. Мне было стыдно даже осознать, что я могу влюбиться в кого-то, особенно в тебя. Казалось, я выстроил идеальный образ, настолько, что иногда казалось, что на самом деле каждый меня ненавидит, а не любит. А ты, Лололошка? Ты же, кажется, должен ненавидеть меня. Ты обязан злиться за все подколы, за язвительность, за мою вечную манеру вести себя так, будто я умнее всех. Но вместо этого ты почему-то продолжаешь дарить мне свою нелепую заботу. Ты не отказываешься от моих идиотских идей, куда бы мне ни взбрело пойти, идёшь рядом, плетёшься молча, будто так и должно быть. Слушаешь мои теории и истории, хотя сам в них ни черта не понимаешь. Киваешь, задаёшь вопросы, и я чувствую, что тебе важно вовсе не то, что я говорю, а сам факт того, что разговор идет. Даже тот журнал, что я сунул тебе, ты ведь взял его не ради исследований внутри, а только потому, что тебе понравились картинки с медузами. И всё же, держал его так бережно, будто в нём есть смысл. Ты идёшь в мою квартиру, хотя я вижу, как тебе здесь тяжело. Но ты всё равно переступаешь порог. Я знаю, тебе было страшно возвращаться домой. Я видел, как каждый твой шаг туда давался с усилием, и как ты с таким же страхом выходил оттуда. Но после того, как твой отец наконец-то исчез из жизни, что-то в тебе начало меняться. Незаметно, почти неуловимо, но я подмечал каждую деталь. Мне нравилось видеть тебя злым, растерянным и уязвимым. В такие моменты я будто обманывал самого себя, думал, что на твоём фоне я становлюсь лучше. Что я выше, сильнее, умнее. А потом вдруг оказалось, что из нас двоих я самый отвратительный. Прости, Ло, что в тебя влюбился такой человек, как я. Может, это даже звучит как издевка, будто судьба решила показать тебе, что твоя доброта всегда будет прилипать к самым неисправимым. Я чувствую, что уже не смогу давать тебе ту самую поддержку, как раньше, мои мысли стали слишком хаотичными, чтобы собраться в нормальное предложение. Наши первые майские дни останутся там, в прошлом. В тех вечерах, когда мы сидели молча на лавочке и я вдруг ловил себя на том, что мне спокойно. В тех мгновениях, когда я не чувствовал вины за то, что рядом с тобой мне хорошо. Когда мог позволить себе не держать язык за зубами и просто говорить всё, что лезет в голову, без страха. Ты спросил, что я скрываю, и я бы в очередной раз отмахнулся, мол, это тупая шутка, а ты, как всегда, обиделся бы. Но за всеми этими словами прячется то самое, что я никогда не скажу вслух. Потому что моё признание не принесёт тебе ничего хорошего. Оно только разрушит всё, что мы успели построить. И если ты узнаешь правду, то больше никогда не сможешь смотреть на меня так, как раньше. — Что тебя так грызёт, Джон? Услышав эти слова, Харрис устало ухмыльнулся. Ответ был очевиден, слишком простой, но от того только хуже. Даже если он скажет прямо, Лололошка всё равно не поймёт. — Ты. Слово сорвалось слишком быстро, как оговорка. И сразу после Джон пожалел о сказанном. Этот идиот точно воспримет всё неправильно, ещё и решит, будто его пытаются выставить виноватым. — Я? В каком смысле? — недоуменно моргнул Ло, глядя почти с искренним удивлением. Конечно, не понял. От этого у Харриса вырвался тихий, нервный смешок. Ну насколько же Лололошка предсказуемый. И всё же, даже зная его реакцию заранее, было отчего-то страшно. — Не забивай себе голову. Раз не понял, то и не поймёшь, — пробурчал Джон и закатил глаза, натягивая привычную маску. — Говорю же, идиот. — А ты попробуй объясни, — не сдавался Ло, чуть прищурившись. Он не привык отпускать так просто. — Тебе лишь бы копаться, — Джон провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с себя выражение усталости. — Тебе легче думать, что всё куда проще. Что я просто выёбываюсь, как всегда. — Но ведь это не так? — осторожно уточнил Лололошка. Харрис молчал. Это молчание было хуже любой грубости, хуже колкости или издёвки. Оно тянуло, как омут, и Ло захотел отвести взгляд, но не смог. — Ты правда не понимаешь, как сильно ты меня убиваешь, — почти прошептал Джон. — И это всё нелепо. Это… — он резко осёкся, словно поймал себя на том, что говорил лишнее. — Короче, забудь. Он отвёл глаза, но руки дрожали, будто его разоблачили сильнее, чем он сам хотел. Внезапно захотелось забрать всё свои слова назад, вышвырнуть Лололошку из дома и больше никогда с ним не разговаривать. — Джон, я вижу, что тебе сложно. И если ты не хочешь объясняться, то я всё-таки попробую это понять, — тихо сказал Ло, будто боялся спугнуть. Эти слова вонзились глубже любых вопросов. Слишком прямые и аккуратные. Харрис почувствовал, как с каждой секундой его собственная защита трещит. — С чего ты взял, что мне сложно? — усмехнулся он, сразу же отмахиваясь. — Это для вас, дурачков, всё вокруг непонятное и запутанное. А я-то всё понимаю. Шутка не сработала. Лололошка даже бровью не повёл. Ни раздражения, ни смеха. Только тёплый, почти жалостливый взгляд. И именно это напугало Джона сильнее всего. — Ты тоже дурачок, Джон, — произнёс Ло. Голос у него был мягкий, но уверенный. И прежде чем Харрис успел как-то выкрутиться или оттолкнуть, крепкие руки сомкнулись у него за спиной. Ло прижал его к себе так сильно, что у Джона перехватило дыхание. Или, может, воздух стал невыносимо густым просто потому, что он наконец понял, что только что произошло. Джон замер, будто его прибили к полу. Мозг лихорадочно пытался выдать хоть какую-то реакцию, но в голове было пусто. Всё произошло слишком внезапно, без предупреждения. А когда тёплая рука Ло легла ему на затылок, Харрису показалось, что мир и правда остановился. Дыхание сбилось, как будто воздух внезапно закончился. Не отпускай. Эта мысль вспыхнула сама по себе, и именно она пугала сильнее всего. Что он вообще делает? Почему не отталкивает? Почему не язвит в ответ? Вместо этого его тело предательски поддавалось, как будто всё это время он ждал именно этого прикосновения. Он почти задыхался. Не то от слишком крепких рук Ло, не то от того, что впервые за долгое время не знал, как правильно себя вести. Джон просто рассыпался. Растерялся до дрожи. До боли в груди. Но сосед этого не замечал, или делал вид, что не замечает. — Знаешь, я хоть и не называю тебя другом, но для меня ты стал будто важнее остальных, — беззаботно и спокойно произнёс Ло, всё ещё находясь слишком близко. Эти слова ударили сильнее, чем могли бы кулаки. Голос Ло будто обжёг кожу на лице, и в тот же миг всё внутри оборвалось. Мир качнулся, в глазах всё расплылось, в ушах зашумело. Нет, нет, нет. Такого не может быть. Он ведь всегда был на первых местах где угодно: в учёбе, в спорах, в соревнованиях, но никогда не там, где это действительно имеет значение. И сейчас… Ло сказал, что он важнее всех? Ему? Шутка. Наверняка шутка. Иначе зачем говорить такие вещи? — Может, и звучит глупо, но мне кажется, ты себя странно ведёшь, из-за того что боишься, — тихо пробормотал Ло, словно вскрывая занозу, которую Джон так тщательно прятал. Он попал почти в точку. — Я тоже всегда боюсь, Джон, — добавил Ло так просто, будто это не признание, а очередная обыденность. И вот от этого стало ещё тяжелее дышать. У Ло есть страхи, он их признаёт, он может о них говорить. А Джон нет. Это слабость. Джон только прячет, прячет и улыбается своей дурацкой ухмылкой. Для него слабость вдруг перестала быть уродливым пятном, стала чем-то похожим на нежность. Было ли это приятно, или только ухудшало положение? — Я плохой, если мне приятно осознавать, что я не один такой? — Лололошка неловко усмехнулся, будто боялся услышать осуждение. — Ну уж явно не хуже меня, — выдохнул Джон, сам удивляясь, как спокойно прозвучали слова. Его не отпускали, хоть Харрис сейчас был готов вылезти из кожи вон. Тело будто раскалывалось на две противоположные температуры, одновременно слишком жарко и холодно. Мысли перескакивали, сначала осуждающие, а снова потом приторные фантазии, вызывающие вину и стыд, снова странное облегчение, будто он наконец-то может быть честным, но не знает как. Он впервые за свою жизнь покраснел. Румянец расползался по щекам, делая его ещё глупее. Никогда раньше никто не заставлял его чувствовать себя настолько рябым, уязвимым и неуверенным одновременно. Харрис, который привык контролировать каждое движение, каждую реакцию, теперь не мог понять, куда деть руки и как себя вести. Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Каждый вдох был тяжёлым, каждый выдох казался слишком громким. Он ощущал, что Ло держит не просто его тело, а весь мир. И от этого одновременно становилось страшно и странно спокойно. Страх быть открытым сталкивался с ощущением безопасности, которой он давно не знал. — Ло… — едва слышно, выдохнул Джон. Слова застряли на губах, потому что сказать что-то большее означало признать, что контроль ускользнул полностью. — Ой, да помолчи хоть немного, — недовольно бросил Ло, даже не думая отстраняться. Харрис был благодарен миру, что они стояли так достаточно долго, чтобы предательский румянец наконец-то сошёл с его щёк и вернул лицо к привычной бледной коже. Лололошка отпустил его только тогда, когда Джон окончательно замолчал и не пытался больше оправдываться или вставлять нелепые фразы. И только в этот момент Харрис осознал, насколько странно это всё. Кроме сестры его никто толком и не обнимал. Никогда. А теперь, вот так, в своей же квартире, в тишине, с соседом, который вечно вызывал раздражение, он впервые позволил кому-то так близко к себе подобраться. Джон не полез в такое даже под дулом пистолета. Никогда бы не решился. Но Лололошка… этот идиот взял и переступил собственную гордость, будто не осталось никаких границ. Показал, что их разговоры держатся не только на вечных перепалках и злости. Что-то ещё связывало их, и Харрису впервые стало невыносимо признать, что это «что-то» он давно уже чувствовал сам. И почему-то казалось, что Лололошка скорее признает его своим другом, чем чем-то большим. Слишком просто и безболезненно для Ло, назвать это «дружбой». А для Джона это слово звучало, как приговор. И от этого стало невыносимо больно. Всё счастье, которое он успел урвать за эти секунды, внезапное чувство близости, буквально растворилось в этом осознании. Впервые в жизни не он остался равнодушным, не в него влюбились без ответа. На этот раз он сам оказался тем, кто смотрит слишком жадно, требует слишком многого, а в ответ получает только тёплую иллюзию. Впервые в жизни невзаимной была его любовь. — Не хочешь уйти отсюда? — вдруг предложил Лололошка, вспомнив, что это всё-таки чужая квартира. Родители Джона могли вернуться в любую минуту, и тогда всё это неловкое напряжение только усилилось бы. Харрис пойдёт за ним куда угодно. Даже если Ло вдруг предложит шагнуть из рая в ад, он всё равно двинется за ним, и это осознание вызвало у Джона только усталую, кривую улыбку. В груди стало тесно. Он снова поднял взгляд, Ло выглядел каким-то слишком беззаботным, словно не замечал всей этой тяжести. Джон всегда ему завидовал и, наверное, завидовать не перестанет. — Хочу, — выдохнул он. — А куда пойдём? — Ло небрежно облокотился на стол за своей спиной, они ведь обсуждают что-то совершенно обыденное. — Может прогуляемся где-то? — Тяни куда хочешь, — отозвался Харрис, чуть отстраняясь, но не теряя того странного взгляда, которым буравил соседа. — Уж позволю тебе выбрать. Лололошка будто только этого и ждал. Сколько раз всё решал Харрис, куда идти, что делать, какие глупости совершить, и вот теперь выбор оказался у него. На лавочку Ло точно не собирался, сидеть на месте сейчас было бы равносильно потере шанса. Внутри всё просило движения, воздуха и тишины. Ему хотелось насладиться тем, что душу наконец-то отпустило хотя бы на чуть-чуть.

***

Почему-то он выбрал старый мост на откосе города. Маленькая речушка, блестящая под солнцем, отгораживала лес от их родных улиц, и именно этот переход показался Ло самым правильным местом. Джон там никогда не бывал. Даже с сестрой не забредал так далеко. И теперь, стоя перед покосившейся конструкцией, с ржавыми перилами и досками, местами скрипящими даже от лёгкого ветра, Харрис чувствовал, как внутри всё отказывается. Ло, напротив, шагнул первым, легко, как ни в чём не бывало. — Ну и ссыкло, — ухмыльнулся Лололошка, явно наслаждаясь тем, как сосед переминается с ноги на ногу. Джон сжал зубы, будто это могло помочь проглотить и раздражение, и страх одновременно. Всё-таки не зря говорят, страх удерживает человека от глупостей. А если его нет, значит, и жизнь будет короткой. Логика в этом была, и Харрису сейчас казалось, что именно он единственный адекватный. Сосед же наоборот вырвался из привычной клетки. Лололошка шагал по дороге сюда уверенно. И от этого в груди у Джона что-то нехорошо кололо. Слишком бесстрашный он сегодня. Это уже не привычно тревожный и зажатый Ло. Но что именно заставило его так резко отказаться от своих страхов? — Я вообще-то просто разумный человек, который видит, насколько эта конструкция ненадёжна, — буркнул Харрис, взглядом сверяясь с каждой прогнившей доской под ногами. Лололошка только пожал плечами и нарочно встал посередине, покачнув мост. Доски жалобно скрипнули, а Джон едва не выругался вслух. Он бы, может, и попытался насладиться атмосферой вокруг. Всё было слишком красиво для того, чтобы не замечать, и птицы щебетали над головой, и прозрачная вода под мостом журчала так размеренно, будто звала к спокойствию. Даже рыбки мелькали где-то внизу. Но Харрису было плевать. Всё, что он видел перед собой, это зыбкое дно, которое в любую секунду могло обнять его. Он уже представлял, как окажется там, и будет не рыбки рассматривать, а судорожно булькать под водой. А Ло, напротив, оживился. Будто нашёл рычаг давления и решил им поиграть. Сначала легко подпрыгнул, мост гулко заскрипел. Потом раскачался вперёд, доски жалобно застонали, назад, и у Харриса сердце ушло в пятки. — Лололошка… — начал он, но слова прозвучали больше как молитва. Последней каплей стало то, что Ло резко наклонился вперёд, настолько сильно, что их почти перекинуло вместе с мостом. Воздух мгновенно вышибло из груди Джона, он вцепился в перила обеими руками и почувствовал, что ногами буквально прирос к месту. — Блять, так бы и сказал, что поплавать хочешь. — Я тебя отвлечь хочу, умник. Вот смотри, как сразу обо всём забыл. Значит, мой метод рабочий, — с умным и довольным видом протянул Ло, будто только что изобрёл новый способ лечения. Но было видно, что тот сам немного испугался. Джон скривился, демонстративно отвернулся и уставился куда-то в сторону леса. Ну и идиот. Он, конечно, надул губы, но злиться по-настоящему на этого придурка уже не выходило. Особенно когда тот сиял таким искренне весёлым лицом, будто жизнь вокруг и правда проще, чем кажется. Минут через десять после «воспитательных мер», Лололошка переключился на привычное бормотание. Сначала жаловался, что никак не может догнать одноклассников. Потом, ни с того ни с сего, заговорил о том, что не знает, какой гарнир выбрать завтра на ужин. А через пару минут вообще заявил, что хочет выучить японский. Харрис конечно же не мог такое не прокомментировать. — Ты сначала в школе разберись, а потом уже за языки берись. Или тебе своего не хватает? — он ухмыльнулся так ехидно, что у Ло тут же дёрнулся уголок губ. — Могу своим поделиться. — Фу, заткнись. Я только начал думать, что ты умеешь слушать, — с недовольным видом бросил Лололошка, но в голосе не было настоящего отвращения. Даже обидно, что Харрис не мог спокойно выпускать каждую мерзкую шутку, что лезла в голову. Легко, конечно, вбросить её, ухмыльнуться и сделать вид, будто ему плевать. Но потом, потом она превращалась в тяжёлый камень, который он таскал внутри ещё долго. Если бы Лололошка вдруг не посмеялся, а просто посмотрел на него пустым взглядом, Джон бы себя внутренне похоронил. Сразу. Без права на оправдание. И самое мерзкое, что Ло, наверное, даже не догадывался об этом. Для него это был всего лишь смех, а для Харриса кислород. Маленькое доказательство, что он ещё не сказал лишнего. Что его снова не возненавидят. Всё-таки Лололошка наконец-то отлип от злосчастного моста и поплёлся на другой берег. Джон только облегчённо выдохнул и мысленно поблагодарил всех богов за то, что эта жалкая конструкция не обрушилась под их ногами. Он быстро нашёл глазами Ло, тот уже плюхнулся на траву почти у самой воды, раскинув руки и глядя в небо так, будто ни о чём на свете не переживал. Харрис медленно подошёл и аккуратно присел рядом, стараясь не помять высокую траву. Первые минуты они молчали, только журчание воды и редкие крики птиц заполняли паузу. Джон ловил себя на том, что эта тишина почему-то приятнее любого разговора. Сосед сидел, полуприкрыв глаза, а в нём самом копошилось странное желание. Задержать бы этот момент, чтобы он длился как можно дольше. Харрис понял, что не знает, что с этим делать. Сидеть рядом казалось и наказанием, и наградой. Будто сосед ненароком показал ему картинку жизни, где можно не винить себя каждую секунду и не разбирать в голове чужие слова на десятки смыслов. И от этого становилось ещё тяжелее. Ведь Лололошка, даже не подозревая, каким кажется со стороны, в этот момент выглядел почти свободным. Джон же чувствовал, как его собственные плечи будто вросли в землю под грузом того, что он никак не мог сбросить. — Скажи, что, по твоему мнению, я должен сделать, чтобы ты меня окончательно возненавидел, — спросил Джон, чуть опустив взгляд, будто боясь услышать ответ. — Пф… — Ло лениво хмыкнул, поднял бровь и скривился. — Просто продолжай открывать свой рот, — сказал он с лёгкой насмешкой, но в голосе слышалась теплота, от которой Джон вдруг почувствовал странное покалывание в груди.