Глава 26. Ждал, жду и буду ждать

Слушай. Вслушайся в каждое слово, что несёт ненависть к тебе. Прислушайся к каждому вдоху между фразами, к тому, как дрожит голос у тех, кто тебя презирает. Следи за тем, насколько низко ты, по их мнению, упал. Смотри и сожалей. Ведь виноват всегда ты, правда? Джон стоял посреди комнаты, а слова летели в него, будто мелкие камни. Непривычно громко и точно. Он даже не смотрел на тех, кто их бросал, взгляд сам по себе скользил куда угодно, лишь бы не встретиться глазами. Вот стул, неаккуратно отодвинутый от стола. Кружка с недопитым чаем. Пятно на подоконнике, похожее на контур какой-то страны. Интересно, раньше его тут не было. Он стоял в центре комнаты, и воздух вокруг казался вязким. Казалось, если сделать шаг куда-то, то возьмёт и утонет. В голове всё время крутились случайные мысли, обрывки, которые сейчас не к месту. Например, завтра нужно поменять в любимой ручке чернила. Ведь если взять другую, то почерк не будет таким идеальным. Нужно занести кружку обратно на кухню, либо в комнате образуется новая жизнь. Ещё, проверить как там его научный эксперимент, который лежит в углу шкафа, в плотно закрытом контейнере. Всё, что угодно, но только не возвращаться к тому, что сейчас происходит. На краю стола стоял ноутбук. Экран горел тусклым голубым светом, пауза на документалке про секту. Странно, Джон ведь включил её раньше, ещё до всего этого. Чтобы просто занять голову. Чтобы понять, почему такие люди вообще верят во что-то до конца. И теперь, среди криков, в его памяти всплыло это слово. Вера. И стало почти смешно, может, ему сейчас тоже не хватает какой-то своей секты. Чтобы не сомневаться. Чтобы кто-то сказал, что он прав. Не зря Ло порекомендовал ему этот фильм. Он не двинулся. Только стоял, слушал, как кто-то всё ещё говорит, а слова тонули где-то за спиной. Мир сузился до звука собственного дыхания, глухого, сбивчивого. И чем громче становились голоса, тем отчётливее он слышал другое, тихий щелчок вентилятора ноутбука, стук собственного сердца. И тогда Харрис понял, если сейчас посмотрит на экран, то сломается окончательно. Поэтому просто остался стоять. Смотреть в пол. Щёку что-то резко задело, больше походило на удар воздухом. Джон машинально дёрнулся, и только потом заметил, что на полу, возле его ног, уже лежит толстенный учебник. Плотная обложка глухо стукнулась о паркет, отскакивая в сторону. Он моргнул, растерянно глядя на книгу. О, нет. Кажется, в него только что метнули самый скучный учебник из всех возможных. Жалко дерево, которое пошло на такую макулатуру. Ещё хуже, что теперь его родители злые настолько, что хотят применить к нему насилие. Видимо, их терпение лопнуло. Воздух дрожал. И вместе с ним его руки. Звуки вернулись постепенно, как будто кто-то выкрутил громкость мира на максимум. — Бессовестный! — голос ударил резко, вышел тяжелый удар по ушам. — Тебе совсем не стыдно? Столько лет ходил нормально, а именно сегодня решил прогулять!? Джон сжал челюсти. Вот и всё началось. Он уже жалел, что снова способен слышать мать. Её голос будто метался между злостью и болью, но сейчас преобладала ярость, которая была ей неестественна. Обычно она выглядела такой… аккуратной. Хрупкой, словно любая грубость могла её сломать. Кричала редко и тихо, боялась, что соседи услышат, подумают что-то не то, что в их доме тоже не всё идеально. Она предпочитала ранить тихими словами, которые, казалось, несут только заботу. А сегодня, видимо, праздник. Джон смотрел на неё, как на чужого человека, и никак не мог понять, как один день, один несчастный прогул мог вызвать такую бурю. Ну да, в новинку, раньше он себе такого не позволял. Но ведь это всего-то три урока. Три. Разве из-за этого стоит устраивать катастрофу вселенского масштаба? Хотя... всё, похоже, было не в самом прогуле. Не в этих трёх пропущенных часах математики и истории. Что-то другое стояло за этим криком. Что-то, чего он пока не понимал. Он машинально провёл рукой по волосам, вспоминая, как всё началось. После звонка учительницы. Та, конечно, сперва волновалась, говорила мягко, почти с сочувствием. «Может, ему стало плохо? Может, он ушёл к врачу?» Джон мог бы просто промолчать или соврать. Мог бы. Но нет, он выдохнул, и уверенно сказал правду. Да, просто ушёл. Без причины. Без объяснений. Захотел и ушёл. И всё. Этим он будто ткнул иглой в идеальный мыльный пузырь, внутри которого жила учительница. Мгновение и её тон изменился. Слова стали короче, холоднее. Потом звонок родителям. Дальше всё пошло по накатанной, мать вечером ворвалась домой, с лицом, на котором ужас перемешался с упрёком, будто её саму обвинили в преступлении. И после короткой паузы последовал взрыв. Теперь она кричала не просто на сына, а на всё, что умалчивала до этого. А у женщины, что молчала несколько лет, много что копилось. И Джон только стоял и слушал, даже не перебивал. Кажется, у него действительно талант доводить даже самых терпеливых людей. Почему он не спорил с ней? Да потому что в этом не было ни малейшего смысла. Любой аргумент только подольёт масла в огонь, а каждая попытка объяснить закончится ничем. Он прекрасно знал этот сценарий. В итоге останешься выжатым, злым, с пустотой в груди и ощущением, что потратил последние нервные клетки, а ведь они, как известно, не восстанавливаются. Так зачем? Зачем тратить такой ценный ресурс на очередную ссору, родившуюся из самой крошечной ошибки. Сейчас Джон думал не о себе. Больше о Ло. О том, как тот, услышав, что наказание всё-таки достанется не ему, а соседу, буквально впал в панику. Лицо побледнело, голос дрожал, будто всё происходящее конец света. И ведь не за себя волновался, а за Харриса. Как сложно, чёрт побери, с этим идиотом. И всё же раздражения не было. Наоборот, что-то тихое, почти тёплое сидело в груди. Джон не винил никого, не мог. Ведь решение было его. Никто не заставлял прогуливать. Никто не держал за руку, не тащил за ворот. Он сам выбрал. И теперь сам расплачивался. Но Харрис не жалеет. Потому что не считает, что сделал что-то плохое. Ему весьма понравился тот час, который он провёл дома у Ло. Мать вдруг замолчала. В комнате повисла тягучая пауза, и Джон уже подумал, что буря утихла. Но нет. — Я бы поняла, — произнесла она неожиданно спокойно, — если бы ты прогулял, потому что тебе стало плохо. Или если бы просто устал от школы, от людей… даже если бы тебе было скучно, я бы поняла. Она шагнула ближе, и голос стал ниже и напряжённее. Джон хотел посмеяться над её словами, потому что это откровенная ложь. — Но я знаю настоящую причину. И тебе больше не скрыть это от меня, Харрис. У Джона кольнуло где-то под рёбрами. Он даже не сразу понял почему, просто стало холодно. Мать смотрела на него так, будто вдруг увидела весь пазл целиком, все кусочки, которые раньше лежали разбросанными. И парень понял, что зря считал мать глупой. — Ты, действительно… — голос матери дрогнул, но быстро стал ледяным, колким. — Именно ты попал под влияние соседского мальчишки? Господи, серьёзно? Заведи ты дружбу хоть с кем-то на равных, я бы уже была против, но это… Ты ведь знаешь, какая у него семья! Да у твоего Лололошки мать буквально… — она осеклась, сжала пальцы, словно сама боролась с собой, — прости меня, Боже, но лесбиянка! Какая, всё-таки, ирония, что твой дружок вообще родился, — добавила она уже почти шепотом. Тишина рухнула сразу. Джон стоял неподвижно, чувствуя, как внутри всё медленно сжимается. Даже не больно, просто… пусто. Сейчас слышать, что рождение Ло это ирония, при этом знать, что его появление на свет ничем не отличается, достаточно мерзко. Он хотел что-то сказать, но воздух застревал в горле, как камень. Мать тяжело дышала, снова пытаясь придумать, чем бы ещё задеть сына. Руки у неё дрожали то ли от злости, то ли от усталости. — Не побоюсь сказать, — голос стал хриплым, — ты стал хуже своей сестры. И теперь я уверена, что ты закончишь так же, как и она. В груди будто что-то хрустнуло. Он не сразу понял, дышит ли вообще. Их методы манипуляций не меняются годами. — У меня больше нет сил, Джон. — слова выходили глухо, будто сквозь воду. — Я пыталась вырастить идеального сына… а получился ты. И всё. Её взгляд дрожал, но она не отводила его. А он не отвечал. Только стоял, чувствуя, как с каждой секундой становится всё холоднее. За окном, казалось, уже не май, а холодный декабрь. Его выставили на улицу, отобрали куртку и шапку, да даже обувь, и заставили стоять так на снегу. Зачем произносить всё это? Зачем признавать, что они всё-таки ошиблись. Он бы долго думал обо всем сказанном, но не мог. Вот, значит, как ощущается полное разочарование. Вот как человек может взорваться, когда терпение кончается. И всё же, ничего нового. Джон уже знал это чувство. Уже давно понял, что родители устали верить в него, точнее делать вид, что верят. Занимай первые места хоть каждый день, стать их сыном он всё равно не сможет. Они уже однажды ошиблись, и признать вторую ошибку просто не смогут. Потому что никакое достижение не перекроет их неуверенность в себе. — А я бы хотел обычную мать, — тихо выдохнул он, — но получил тебя. У тебя хотя бы был выбор, что лепить. А у меня его не было. С самого начала. Он не кричал. Не злился. Просто говорил, и с каждым словом будто отрезал от себя кусок. Внутри всё трещало. Осколки, которые давно жили в груди, снова начали двигаться, царапать, рвать, оставлять порезы. Каждый вдох начал отзываться болью. Женщина замерла. То ли пыталась сдержать очередной приступ злости, то ли, впервые за долгое время, подумала о чём-то настоящем. Харрису было всё равно. Он перевёл взгляд на отца, стоявшего в коридоре, того самого, кто всегда считал себя главой семьи. Теперь тот молчал, не смея даже вдохнуть громко. Смешно. Вся его власть закончилась там, где начинался крик жены. Как же иронично, «мужик в доме», который спрятался за дверью. И «хранительница очага», у которой в руках остался только пепел. И всё-таки, было в этой разрухе что-то почти светлое. Впервые он видел их настоящими. Без масок. Без ролей. И от этого, странным образом, стало легче. Может, будь они такими всегда, он бы смог их принять. — Вы устали не из-за меня, — тихо сказал Джон. — Вы устали из-за самих себя. Просто завидуете, что я могу выбрать что-то настоящее. А вы нет. Он улыбнулся, но в этой улыбке не было тепла. Только горечь. Ведь правда. Их жизнь началась со лжи и ею же закончится. Они хладнокровно пережили смерть первого ребёнка, будто репутация стоила дороже любви. А второго вырастили так, чтобы он с самого рождения верил, что люди не могут искренне любить. А по вечерам пытались убедить в обратном, потому что нашли очередную выгодную партию. Так какое у них, в конце концов, настоящее мнение? И хотели ли они вообще такую жизнь? — Наверное, бесит, что больше не получится дергать меня за ниточки через Сашу, — Джон склонил голову. — Ну что ж, мама. Ты ведь нашла новый рычаг. Лололошка. Сломай меня через него. Наверное, если бы его сейчас ломал Ло, или просто злился на него, было бы легче. С ним всё всегда казалось мягче, теплее. Даже боль. Всё, что связано с Лололошкой, почему-то приятнее остального. — Давай, запрети мне с ним общаться, — выдохнул Джон. — Хотя нет, давай пропустим все эти глупые этапы. Затяни сразу в ванную и вскрой мне вены. Ты ведь этого желаешь всем своим детям, да? На лице женщины проступил настоящий ужас, впервые за весь вечер настолько искренний. Даже отец, стоящий в стороне, не выдержал, шагнул вперёд, схватил её за плечи, вытащил из комнаты. Дверь хлопнула, где-то за ней началась торопливая, сбивчивая перепалка, слова, полные паники и страха. Но Джон не слушал. Он стоял в тишине, чувствуя, как дрожь всё ещё бежит по телу. Пальцы болели. Только теперь заметил, что всё это время сжимал кулаки настолько сильно, что ногти прорезали кожу, по рукам стекала тонкая тёплая кровь. Неприятно. Руки последнее, что хочется калечить. Всё-таки ими он делает почти всё. В следующий раз нужно будет подстричь ногти покороче. Ведь следующий раз будет. Рано или поздно Харрис признается. Или просто покажет, не словами, а взглядом, дрожью в голосе, что не просто попал под влияние Ло, а стал полностью зависим от него. И тогда всё закончится. Он ничего не сможет изменить. У него не останется ничего, ни Ло, который отвернётся, ни семьи, где уже не ждут, ни знакомых, которые всё разнесут слишком быстро. Всё произойдёт в ближайшем будущем. Мерзко осознавать, что конец действительно близко, и он настанет не из-за кого-то, а именно из-за тебя. Прости, Лололошка. Прости, что тогда заговорил с тобой возле подъезда. Прости, что полез в твою жизнь. Прости, что вообще появился в ней. По щекам скользнули холодные слёзы, редкие, бесшумные, чужие. Без всхлипов, без истерик. Просто текут. И всё равно больно. Он чувствовал всё. Каждый вдох, будто нож. Каждое движение тяжесть. Он знал, что скоро потеряет то единственное, ради чего вообще начал искренне улыбаться. Плакать не хотелось. Плакать значит признать слабость. А слабость это то, чего он больше всего в себе ненавидел. Неприятно быть уязвимым, даже когда вокруг никого. Неприятно чувствовать. Он не хочет больше ощущать себя таким. Он не хочет себя ощущать вообще. Почему этот идиот такой…Такой. Почему он заставляет его чувствовать что-то насколько сложное, отвратительное, но такое тягучее, приторное и липкое одновременно? Джон вышел из комнаты. Пол, казалось, проваливался под ногами. Каждый шаг отзывался глухим стуком. Он прошёл мимо родителей. Те уже не обращали на него внимание, теперь ругались между собой. Слова долетали обрывками, как через толстое стекло. — Я вообще не хотела выходить за тебя замуж! — Будто меня тоже не заставили жениться на тебе. Будто меня не заставили буквально залезть к тебе в постель! Каждый их крик словно оставлял царапину на спине. Джон не оборачивался. Он открыл входную дверь, та скрипнула, как будто уговаривая его уходить. Здесь было тише. Прохладнее. Воздух стоял, пах краской и старым железом. Но легче не стало. Дышать всё ещё было тяжело, будто грудь сжимали изнутри. Он провёл рукой по лицу, и понял, что запачкал себя, только когда заметил размазанную кровь по рукам. Пришлось быстро протереть свое лицо рукавами. Слёзы снова подступали, и Джон заставил себя тяжело сглотнуть, чтобы вернуть контроль. Горло тянуло, будто в нём застрял комок воздуха, который ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он прислонился к стене, холодной и шероховатой, и просто стоял, не двигаясь. Слушая, как за дверью продолжают рушиться остатки семьи, а внутри разрушался сам. Ненавижу. — Джон? — тихо позвал кто-то, совсем рядом. Голос вытянул его из ледяной воды, такой осторожный, тёплый и родной. Харрис вздрогнул, дыхание сбилось. Он медленно повернул голову. На лестничной площадке, прямо у своей двери, сидел Лололошка. Ноги поджаты, локти на коленях, взгляд растерянный. От усталости и тревоги в нём было что-то детское, как в бездомном щенке, потерявшем хозяина. — Боже, прости меня… ещё раз… — пробормотал он, торопливо, слова сами вываливались. Ещё и попытался подняться, но неловко споткнулся об собственную ногу, запутавшись в коврике. Джон не выдержал, шагнул вперёд, схватил его за руку и рывком поставил на ноги. Кожа у Ло была тёплая, немного влажная от волнения. На миг между ними установилась тишина. Харрис смотрел в эти нелепо-искренние глаза и не понимал, как вообще мог столько злиться и бояться до этого. Ещё минуту назад горло перехватывало от злости, а глаза жгло от слез. А теперь… всё будто растворилось. Будто кто-то ввёл ему под кожу успокоительное. Он хотел держать эту руку чуть дольше. Хоть ещё секунду. Не отпускать, потому что только сейчас стало ясно, насколько он вымотан этим бесконечным одиночеством. Никакие «идеальные» девушки, которые так и норовили к нему прижаться, никакие фальшивые друзья, что годами изображали заботу, никто не был похож на Ло. И странно, что сейчас Джону не грустно. Он вдруг понял, радость не в громких признаниях и чужих ожиданиях, а в лёгких прикосновениях, торопливых взглядах, нелепых шутках и смущённо опущенных глазах. В том, что нельзя объяснить, но можно ощутить кожей. — Долго тут сидишь? — спросил он, нехотя разжимая пальцы и отпуская руку Лололошки. Тепло его ладони всё ещё заставляло чувствовать себя менее уверенно. — Наверное, час… — виновато пробормотал Ло, потирая затылок. Он действительно выглядел как человек, который просто сел и забыл, что время существует. Ни телефона, ни часов рядом, ничего. Только он, холодная плитка под дверью и пустой подъезд. Джон хмыкнул, не зная, злиться или смеяться. — Шутишь? Реально час прошёл? — Ну… я хотел извиниться ещё раз, — Ло виновато пожал плечами, пытаясь оправдаться. Харрис на секунду отвёл взгляд. Сердце отозвалось коротким ударом, слишком тихим, чтобы можно было заметить, но достаточно сильным, чтобы дыхание сбилось. После того, как он ушёл от Лололошки днём, всё будто размазалось. Слова матери, звон посуды, отчаянные крики, это просто фон. Время перестало идти. А теперь, стоило увидеть Ло на этом коврике, оно снова запустилось. — Идиот, — чётко отрезал Джон, поднимая глаза. Что особенно раздражало, так это его бесконечные, глупые извинения. Зачем вообще всё это? Как будто извинения могли хоть что-то исправить. Тем более, Харрис понимал, что виноватых тут для него нет. И он чувствовал себя отвратительно, потому что Ло потерял свою короткую уверенность именно из-за него. — Я, значит, тут весь переживаю, а в итоге, снова идиот? — пробормотал Ло, обиженно надувая губы. — Ладно, придурок, — Джон растянул губы в усмешке. Он едва успел увернуться от кулака, летевшего прямо в бок. Конечно, Ло замахнулся не всерьёз, а скорее, чтобы заткнуть эту наглую морду. Всё выглядело как их привычная перепалка, и, может быть, именно это немного успокоило Джона. Харрис бы всё отдал за то, чтобы Лололошка сейчас просто взял его за руку и увёл куда-нибудь, да пускай даже снова ударил бы. Джон больше не будет уворачиваться. Пусть потом снова ругают, пусть даже угрожают. Джон будет только делать вид, что сопротивляется, а на деле пойдёт за ним, куда угодно. Вот бы ещё перестать смущаться каждый раз, когда Ло бросает взгляд в его сторону. Даже сейчас, когда вроде бы всё успокоилось, и крики за дверью уже не казались чем-то важным, Джон не мог понять, почему внутри всё равно дрожит. — Слушай… — неуверенно начал Лололошка, нервно закусывая губу. — Почему твоих родителей так беспокоит моя мать? Извини, конечно, но мне всё было прекрасно слышно… Ну и везение. — Какая разница. Пусть думают, что хотят, — недовольно бросил Джон, скрестив руки на груди. Если Лололошка всё это слышал, то просто кошмар. Сколько раз он успел накрутить себя за это время? Сколько раз пожалел обо всём? И теперь, глядя на его настороженное лицо, Джону вдруг стало страшно, а вдруг Ло правда думает, что всё это зря? Одно дело, когда такие мысли появлялись у него, но совсем другое, когда Лололошка даже просто расстраивался из-за Харриса. — А тебя самого это не волнует? — тихо спросил Лололошка. — Ну, а вдруг… всё-таки ситуация правда… — Не волнует, — резко оборвал Джон. Харрису плевать на всё, что окружает Ло, пока это не превращается в проблему. Мать Лололошки не проблема. Скорее, просто неудобство. Женщина, на первый взгляд, приятная, но осознание того, что она заставила пережить своего сына, когда бросила его, вызывало у Джона злость. Сам факт, что кто-то мог так поступить с Ло уже раздражал. И всё же… будь он на её месте, то что бы сделал? Харрис, не сомневаясь, сбежал бы от жены и ребёнка к Ло. Глупо, безответственно, но честно. Вот только разница в том, что взаимности нет, и никто не предложит ему все бросить. Или есть, но не та, о которую он хочет. А значит, остаётся один вариант. Пора научиться ценить мелочи, которые ему даны. — Харрис, всё правда нормально? — голос Лололошки звучал осторожно, как будто он боялся задеть что-то не то. — Почему я слышал только крики твоих родителей, но ни разу твой ответ? — А зачем напрягать голосовые связки лишний раз? — Джон закатил глаза. Эти вопросы начинали раздражать. Ло будто нарочно лез ему в голову, туда, где хаос, злость и слишком много самого Лололошки. — Меня бесит то, что я за тебя переживаю, — выдохнул наконец Ло, глядя в сторону. На секунду Джон хотел ответить, что не нужно, что всё под контролем. Но язык словно прирос к нёбу. Потому что, если сказать всё хорошо, значит, соврать. А если промолчать, то признаться. Господи, когда это все уже просто закончится? Его уже выворачивает. Он так хочет показать всё, что чувствует, но просто не может. О, неужели, тот самый Джон Дейви Харрис чего-то настолько сильно боится? Или вернее сказать кого-то? И всё, наверное, оказалось бы под контролем, если бы Лололошка не взял его за плечи и не притянул ближе. Если бы не посмотрел этим честным, обжигающе искренним взглядом, под которым невозможно было лгать. — Значит, слушай сюда, — выдохнул Ло. — Ты у нас весь такой умный, а я дурак. Так вот, дурак имеет право сказать. И дурак говорит, что ты упрямый козёл, Харрис. Но, чёрт возьми, я не могу перестать думать о том, как тебе помочь. И это... пиздец как бесит. Он говорил на одном дыхании, будто боялся, что не успеет договорить, что Джон уйдёт, отвернётся и растворится. Его пальцы невольно сжались сильнее, почти болезненно, будто пытались удержать не только плечи, но и то, что между ними. И Харрис растерялся. Снова забыл, что нужно держать лицо, особенно перед ним. Особенно когда всё внутри дрожит и просится наружу. Когда так хочется просто выдохнуть и сказать правду. Всё, что копилось и гнило изнутри, но не имело права быть произнесённым. Было почти невыносимо смотреть на Лололошку, лицо напротив дрожало и кричало обо всей искренности, вложенной в слова. Кажется, Джон снова скривился, будто злость вот-вот сорвётся с губ. Но он не мог объяснить, что сдерживается из последних сил, чтобы не выдать себя. Чтобы не сказать то, что разрушит всё. — Я тебя ненавижу, но… — начал Лололошка, весьма агрессивно, а после внезапно осёкся. Будто кто-то нажал паузу. Воздух между ними стал вязким. Харрис почти физически почувствовал, как напряжение переломилось в ту секунду, глаза Ло расширились, дыхание сбилось, будто его обдало холодом. Пальцы, сжимавшие плечи Джона, дрогнули и ослабли. Лололошка отпрянул на шаг назад, растерянно моргнул, словно не понимал, где находится. Он выглядел так, будто только что понял то, что так пытался спрятать в себе. Щёки залил резкий румянец, взгляд метнулся куда-то в сторону, а губы дрогнули в попытке что-то сказать, но не получилось. Харрис стоял молча, не отводя взгляда. Он не понимал, что происходит. Почему вдруг Ло смотрит на него так, будто испугался не Джона, а самого себя? — Ты настолько сильно успел себя накрутить, пока слушал бред моих родителей? — тихо спросил Джон. Лололошка лишь покачал головой, резко отвёл глаза и выдохнул, хрипло, с надрывом, будто только что выплыл из ледяной воды. Руки спрятались за спину, пальцы сцепились в замок. Он будто боялся снова прикоснуться к нему. И стало страшно двоим, только по разным причинам. Джон боялся того, что Ло сейчас предложит перестать общаться. А Лололошка боялся того, что, по ощущениям, было намного сложнее, чем простая тревога. — Мне…мне надо в туалет, — не придумав другой причины, чтобы сбежать, резко выкрикнул Ло, и чуть не падая, потянулся к своей двери, и быстро за ней исчез. М-да, видимо всё разрушится и без вмешательства Харриса. И как теперь снова возвращаться к себе в квартиру?