Глава 27. Остановка

Телевизор тускло освещал комнату, отбрасывая по стенам колышущиеся тени, будто кто-то медленно проходил за их спинами. В воздухе стоял лёгкий запах пыли и дешёвого порошка, мама сегодня стирала. На коленях у Лололошки тихо мурлыкал котёнок. Наконец-то набегался, уснул и свернулся в пушистый клубок. Его ровное дыхание странно контрастировало с редкими щелчками переключаемых каналов. Пульт щёлкал снова и снова, новостной выпуск, реклама, комедия, пока изображение не застыло на какой-то драме. И вот тогда он понял, что именно казалось странным. Отец ведь смотрел совсем другие передачи. Ему нравились ток-шоу, где люди орали друг на друга через экран, или спортивные трансляции с громким ревом толпы. Бывало такое, что всё-таки включал что-то во вкусе жены, чтобы вспомнить её. У матери был совсем другой вкус, фильмы, где почти ничего не происходит, но в них вкладывали глубокий смысл. Сейчас телевизор показывал как раз что-то из её категории. Когда-то для Лололошки такие вечера были пыткой. Нужно было сидеть смирно, почти не дыша, чтобы бы отец не бросил косой взгляд. Даже звук дыхания казался лишним. А сейчас, тишина была другой. Не страшной, а какой-то… растерянной. Мама, сидящая рядом на диване, будто ждала от него комментария. Несколько раз он ловил, как она чуть поворачивает голову, как будто вот-вот спросит что-то, но так и не решается. Её кудрявые волосы наконец были свободны, без дурацких резинок, без неряшливого пучка. Лёгкие пряди спадали на плечи, и в тусклом свете телевизора они казались почти черными. Она выглядела уставшей. Кожа стала бледнее, под глазами легли тени, а пальцы нервно поглаживали край одежды. Но она не жаловалась. Демонстративно не вздыхала, не искала виноватых. Просто смотрела на экран и, кажется, пыталась сделать вид, что такие посиделки у них каждый день. Лололошка тоже старался не нарушать хрупкое равновесие. Но чувствовал, как напряжение всё равно просачивается между ними, незаметное, но настойчивое. Как будто оба притворяются, что всё хорошо. Лололошка и правда притворялся. Сидел рядом, как будто всё под контролем, спокойный, почти безмятежный. Но пальцы выдавали его. Они то сжимались в кулак, то снова теребили край старого пледа. Парень бы вообще не пришёл к матери, если бы не нервничал настолько сильно, что буквально не мог перестать кусать губы. Те и без того были в ужасном состоянии и, кажется, после этого вечера им окончательно конец. И причиной всего этого был, конечно же, дурацкий Джон. Точнее невероятно умный, раздражающе собранный Харрис, который одним своим существованием приносит проблемы. Боже, всего час прошёл с тех пор, как он сбежал от него. А в голове всё ещё стоял тот растерянный, почти обиженный взгляд Джона. Ло мысленно вновь и вновь возвращался к нему, как к плохому кадру, который невозможно перемотать. Он вспоминал, как сосед открыл рот, будто хотел что-то сказать, но так и не решился. Как его глаза вдруг потемнели, и не от злости, нет, а от чего-то более глубокого, и… болезненного? И от этого становилось только хуже. Ло ляпнул тогда первую попавшуюся отмазку. Глупую, неловкую, такую, от которой хотелось заорать в подушку. И теперь, сидя под тусклым светом телевизора, Лололошка едва сдерживался, чтобы не встать и не ударить себя чем нибудь тяжёлым, просто чтобы заглушить поток мыслей. Он и правда идиот. Почему именно Ло так нервничает? Да потому, что во время попытки подбодрить Джона, он чуть не ляпнул то, что сам не знал. Да что уж врать, начал догадываться, просто не смел признаться. Слишком стыдно, слишком не вовремя, слишком неправильно. И ведь если бы дело было только в дружбе, всё было бы куда проще. Можно было бы остаться товарищами, дурачиться, ругаться, спорить, как раньше. Но нет. Парень сжал кулаки. Ладони вспотели, ногти больно врезались в кожу. Господи, друзья ведь не... Не смотрят с такой болью, когда второй отворачивается. Не ловят каждый жест, каждое слово, будто от этого зависит, дышать ли дальше. И всё ещё слишком стыдно. Стыдно, что он вообще способен на это. Стыдно, что до последнего отрицает это, потому что боится. — Мам, я… хочу спросить у тебя кое-что, — голос прозвучал тише, чем он планировал. Горло будто сдавили изнутри. Свет от телевизора мягко разливался по комнате, отражаясь на кружке, что стояла на столе. И Ло мысленно поблагодарил всё, что угодно, за этот полумрак, потому что мать не могла разглядеть, как дрожит его подбородок и как он избегает её взгляда. И насколько покраснели его уши. Женщина сразу повернулась к нему. В её глазах зажглось искреннее тепло, она только и ждала, когда сын наконец заговорит. — Конечно, спрашивай, — мягко разрешила она. — Расскажи мне про ту… вроде бы, Алису? — выдохнул он, после короткой паузы, чувствуя, как внутри что-то холодеет. Имя звучало неуверенно, почти чуждо. Но воспоминание о том, с какой ненавистью отец его произносил, Ло не забудет никогда. Сам парень не знал как относится к ней, потому что даже не видел её. Но это не меняет того, что она буквально была причиной разлома, для маленького Ло. Поэтому, ему всё ещё трудно вспоминать об этом человеке, но её больше нет. Всё-таки, мать не вернулась бы к нему, будь всё иначе. — Ло… почему ты спрашиваешь? — женщина выглядела по-настоящему напуганной. В её взгляде мелькнуло что-то болезненно личное, и Ло понял, имя Алиса для неё не просто память, а старая рана, что так и не зажила. Возможно никогда и не затянется. — Мне просто интересно. Неужели нельзя узнать хоть что-то о ней? — голос Ло прозвучал чуть резче, чем он хотел. Он бы не стал поднимать этот разговор, если бы не собственный внутренний разлад, от которого некуда было деться. Ему просто нужно выслушать чужие проблемы, чтобы свои стали менее значительными. Мать тяжело вздохнула. Тишина затянулась. Казалось, воздух в комнате стал гуще. Её губы дрогнули, а глаза постепенно наполнились слезами. Ло растерялся, впервые за долгое время он видел её такой беззащитной. Удивительно, как один человек может быть одновременно таким сильным и хрупким. Он будет подмечать это каждый раз, потому что помнит её совершенно другой. Молчание перешло в неловкое и давящее ощущение. — Алиса… была моим смыслом жизни, — наконец прошептала она. Голос охрип, каждое слово приходилось вытаскивать из глубины горла. — Я думаю, ты и сам всё понимаешь. Он кивнул, хотя, на самом деле, понимал не до конца. Если бы не отец, Ло не существовало бы. Но мать… мать ведь никогда не любила мужчин. Просто тогда у неё не было выбора. Мир, в котором она жила, не позволял быть собой. Да и сейчас редко кому позволяет. Трудно представить, сколько раз женщина обвиняла сама себя, да и сколько раз окружение. Это прекрасный повод для сплетен и осуждения. И вроде бы, ты должен быть счастлив, потому что любишь, но одновременно всё вокруг поливают тебя грязью. И единственным вариантом, который остался у материи был Дейв. Тот самый, который заставит зачать её ребенка, которого впоследствии не будет любить. Что не сделаешь, лишь бы тебя перестало осуждать общество. — Всё началось с дружбы, — продолжила женщина, уже глядя куда-то в сторону. Такие истории сложно рассказывать, особенно сыну, который предвзято к тебе относится. — Мы знали друг друга почти всю жизнь. И, кажется, столько же я её любила. Ещё будучи подростком, я поняла, что с нашей дружбой что-то не так. А потом мне всё-таки дошло, что именно отличает нас от остальных. Она на мгновение замолчала, сжимая руки, словно боялась, что они начнут дрожать. — Мне было достаточно нашего маленького секрета, — тихо сказала она, — но всё-таки он разрушился. Мои родители были строгими людьми, со старым складом ума. Для них я… была ошибкой. И в это же время, один человек называл меня своим идеалом. Забавно получалось. Она улыбнулась едва заметно, словно эта улыбка была осколком прошлого, до сих пор застрявшим в сердце. — Мы были очень разными, — продолжила женщина после короткой паузы. — Я всегда старалась быть правильной, держать спину прямо, учиться на отлично, не спорить с отцом. Он держал меня в узде, и я привыкла не дышать без его разрешения. Если кратко, то я была примерной ученицей и девушкой. А Алиса… она была другой. За ней никто не следил, никто не ломал её под себя. Она росла свободной, но не дикой, оставалась нежным цветком. Понимаешь? Такой, что хочется прикоснуться и не забирать руку. И именно эта нежность растопила мой лёд. Я никогда не встречала настолько мягкого человека. Она на мгновение прикрыла глаза, будто боялась, что если продолжит, то просто сломается. Глаза блеснули, дыхание сбилось. Но всё же она выпрямилась, заставляя себя говорить спокойно. Лололошка молчал. И вдруг понял, что мать, которую он помнил, холодную, сдержанную, почти каменную, всё-таки не детская иллюзия. Мать просто пыталась воспитывать его так, как делали это её родители. Но настоящая она сидела сейчас перед ним, та, что пыталась не развалиться при воспоминании о той, кто делал её живой. После смерти Алисы, в матери действительно что-то переломилось. И она просто переняла всё её любимые качества на себя? Если так, то та женщина была действительно нежной. И можно понять мать, которая в неё влюбилась. — Всё-таки ты спрашиваешь про неё, а не про отца, — наконец сказала она, чуть осипшим голосом. — Поэтому не будем о нём. Хотя он… — женщина запнулась, — он и оборвал для меня связь с ней. Скорее всего, у тебя появились ещё какие-то вопросы. Спрашивай, если есть желание. Тебе неприятно слушать о таком, я ведь вижу. — Как именно ты поняла, что любишь её? — спросил Ло, не задумываясь. Ему было страшно услышать ответ. Слишком страшно. Потому что где-то внутри уже начинал складываться ответ, и этот ответ пугал его куда сильнее любых признаний. Он боялся, что всё окажется слишком похожим на то, что происходит с ним самим. Когда женщина снова заговорила, уголки её губ дрогнули. Это была не просто улыбка, она вспоминала нечто настолько дорогое, что даже боль от того, что это осталось в прошлом, не могла перебить тепла в её взгляде. Ло не выдержал и опустил глаза в пол. Ему лучше не искать никаких схожестей со своей ситуацией. — Алиса когда-то спросила у меня то же самое, — сказала она тихо, почти шепотом. — Мы сидели у меня в комнате, пока никого не было дома. За неделю до этого она… поцеловала меня. Женщина нервно усмехнулась, но быстро вздохнула, будто стыдилась даже этой улыбки. — Я тогда испугалась. Настолько, что расплакалась прямо во время поцелуя. Алиса испугалась тоже. Всё оборвалось, как будто ничего и не было. И на этом месте я могла бы повернуть назад. Могла бы снова стать «нормальной» и правильной, как того хотел отец. Она замолчала, но Ло уже слышал, как чуть дрогнул её голос. — Но… через три дня, я всё равно побежала к ней. Просто не выдержала. Я умоляла простить меня и рассказала всё, что так долго копилось на душе. Все эти годы я вынашивала свою любовь, боялась даже думать о ней. Пыталась свести её с хорошими парнями. Мне было невыносимо страшно увидеть отвращение в её глазах. Я буквально убивала себя этим. Она провела рукой по щеке, стирая тихую слезу, которая всё-таки прорвалась. — А потом оказалось, что она тоже всё это время боялась моей реакции. Я поняла, что люблю её именно тогда, когда Алиса впервые поцеловала меня… потому что до этого момента, я запрещала себе даже думать об этом. А когда это случилось… — женщина на мгновение прикрыла глаза, будто вновь переживая тот миг, — за эти несколько секунд в голове пронеслись все те воспоминания, когда я хотела просто взять её за руку и не отпускать. Никогда. Ещё моменты, когда я сдерживала свою злость и ревность. И время, которое потратила зря. Я поняла, что потеряла многое, и ещё потеряю. Она говорила всё тише, а улыбка постепенно растворялась в усталости. — Это сложно объяснить, Ло. Но меня настигло это так внезапно, что просто… снесло голову. Я творила такие вещи, за которые стыдно до сих пор. Стоит только вспомнить, что как только она меня нашла, я ушла к ней, — женщина замялась, осознав, что может обидеть сына. — Прости, Лололошка. Наверное, не стоило вспоминать об этом. Мама виновато опустила глаза. Ло молчал. Он просто не мог ответить. Слова всё ещё звенели в воздухе, для него они были как удар в грудь. Ему было больно до тошноты. Но не из-за рассказа, а из-за того, что он вдруг понял, то, что происходит с ним, не ошибка, не фантазия, не «переходный возраст». Это что-то настоящее. И от этой мысли хотелось исчезнуть. Он не хочет об этом думать. Просто не хочет. Заткнись. — Почему ты вернулась ко мне? — выдохнул он, просто чтобы заглушить собственные мысли. Чтобы хоть чем-то перебить гул в голове. Он и так знал ответ. Но спросил, чтобы не слышать голоса, которые всё время повторяли одно и то же. Не думай. Просто не продолжай всё усугублять. Женщина выдохнула, коротко, снова ныряя в прошлое. Только уже не сладкое, а жёсткое и реальное. — Она умерла у меня на руках, — сказала она тихо, — и последней её просьбой было вернуться к тебе. Ты можешь ещё больше обижаться на меня, Ло, но… если бы не она, я, наверное, так и не нашла бы в себе сил встретиться с тобой снова. Тишина. Ему плевать на Алису. Плевать на все эти просьбы. Плевать на смерть. Господи, это точно не то, о чём он хочет сейчас думать. Этот разговор ничего не перебил, наоборот, стал последним ударом, после которого стало невозможно бежать. Хотелось одновременно разозлиться на мать, но злость переливалась на него. На его чувства. Этот разговор только больше утопил его. И он понял это благодаря тому, что не мог переставать проводить параллели со своей ситуацией, хотя случаи были разными. Ло осторожно убрал Маленького со своих ног, тот сонно пискнул, перевернулся на бок, и снова уснул, не подозревая, что весь мир в голове хозяина рушится. Парень встал, споткнулся о край ковра и, не сказав ни слова, вышел из комнаты. Нет. Нет. Нет. Он шагал по коридору, будто пытаясь сбросить с себя эти мысли, вытрясти их из головы, выцарапать ногтями из висков. Но они только теснее прижимались, сильнее пульсировали. Это невозможно. Чтобы он и в Харриса? В этого упрямого, раздражающего мудака, который умудряется вывести его из себя одним словом? Но… он не только мудак. Он ещё и хороший человек. С ним спокойнее. Нет! Бред. Это точно не из-за него. Он не делает ничего хорошего. Но, ведь, Джон смешит его так, что начинают болеть щёки. И Ло ловит себя на том, что хочет снова поболтать с ним, рассказать какую-то глупость, даже если после этого последует очередная язвительная реплика в ответ. Фигня. Он смеётся так и с друзьями, это ничего не значит. Только вот… друзьям он не рассказывает то, что рассказывает Джону. Не сидит рядом так близко. Не ловит взгляд, от которого в груди всё переворачивается. Не пытается коснуться просто так. Не заостряет внимание на каждом жесте. Плохой аргумент. Это всё потому, что Харрис просто не его друг. Не друг? А может, потому что он ему нравится, и он до последнего будет отрицать с ним дружбу? … Ло резко остановился. Воздух будто вырвали из лёгких. Сердце стукнуло один раз, потом второй, громко, как удар кулаком в стену. И стало ясно. Он наконец понял, почему всё это время не мог успокоиться, почему бесился, когда Джон отстранялся, почему искал его взгляд, даже когда не хотел признавать. Это не злость. Не обида. Это оно. Лололошка сжал пальцы до боли, прикусил губу, чтобы не выругаться вслух. Хотелось смеяться и кричать одновременно. Вот же дерьмо. Почему именно Харрис? Почему из всех людей именно он, тот, кто перевернет всё? Лололошка никак не мог понять, за что над ним так издевается судьба. Влюбиться человека, который в самую последнюю очередь сможет ответить взаимностью. Как будто жизнь снова решила проверить, насколько далеко он готов зайти ради чувства, которое нельзя назвать безопасным. И всё же… разве можно так категорично заявлять, что ему не повезло? Почему он обесценивает свое счастье? Если при каждом взгляде на Джона ему становится немного теплее. Может, это и не неудача вовсе. Может, даже без взаимности это не наказание, а подарок. Ло медленно выдохнул, чувствуя, как грудь сжимается, но не от страха, а от странного, тянущего облегчения. Он не будет таким, как мать. Не станет прятать чувства, прятать себя, делать вид, будто внутри всё тихо. Он не будет накапливать любовь, пока она не превратится в яд. Не позволит себе сидеть где-то в углу, наблюдая, как Джон улыбается другой,притворяясь, что ему всё равно. Нет. Лололошка рискнёт. Потеряет всё, или наконец обретёт свободу. Он устал от вечных запретов самому себе. От того, что нужно молчать, улыбаться, притворяться. С Джоном всё иначе. С ним можно всё. Можно быть просто собой, глупым, смешным, уязвимым. Так зачем закрываться сейчас? Пусть Харрис смеётся. Пусть унизит. Пусть посмотрит с отвращением, это уже неважно. Ло всё равно не остановится. Он просто скажет. Не ради признания, не ради надежды, а ради себя. Чтобы впервые в жизни не бояться своих чувств. Он обретёт свободу в любом исходе. И даже если ему страшно будет сказать это вслух, кто сказал, что чувства можно выражать только словами? Пальцы дрожали, ладони покрылись потом, а сердце так громко било в груди, будто боялось опоздать. Мозг кричал, но пальцы всё равно упрямо набирали сообщение. В нём было ужасно много ошибок, буквы плясали, перескакивали, и вместо «прогуляемся прямо сейчас?» вышло: «пношуляемся прям сесач?». Лололошка уставился на экран, чувствуя, как лицо мгновенно заливает жар. Он хотел удалить, стереть, закопать телефон под землю, но слишком поздно, сообщение уже прочитали. Через секунду экран вспыхнул от смеха. Джон отправил его капсом, длинно, звонко, так, как не смеялся даже вживую. И почему-то от этого смеха Ло стало только хуже. Хотелось одновременно исчезнуть и, наоборот, рассмеяться вместе с ним. Но потом последовало короткое: «Ок. Пошли.» Он согласился. Ло застыл, чувствуя, как в груди всё перемешалось. Теперь осталось только выжить. Просто прожить эти несчастные несколько минут до этой прогулки, не умерев от тревоги по дороге.Но время, кажется, решило издеваться над ним тоже. Каждый взгляд на часы приносил разочарование, прошло всего две минуты, не больше. Харрис бы ещё не успел встать с кровати, на которой точно сейчас валялся, читая свои журналы. Ло пытался отвлечься, снова сел рядом с матерью у телевизора, которая чувствовала вину. Всё-таки она думала, что сын так отреагировал из-за обиды, а на самом деле причина таилась в другом. А Ло, в это время, постоянно дёргал ногой, совсем не разбирая, что сейчас показывают по телевизору. Картинка была не совсем четкой. Он что, настолько переживает? Глупость. Когда Ло не выдержал, просто взял и выскочил на улицу, в чём был. Голубая футболка с крошечным рисунком на спине, тёмные шорты с голубыми вставками. Домашний и небрежный образ, но сейчас это не имело значения. Джон уже видел его таким, поэтому смысла думать о внешнем виде не было. И всё же, едва выйдя во двор, Лололошка провёл ладонью по волосам, стараясь пригладить непослушную чёлку, и, опустившись на лавочку, заставил себя выпрямиться. Идиотизм. Боже, Харрис, ну почему ты не понял, насколько это срочно? По ощущениям, он ждал уже целую вечность. Парень поднялся, сделал круг по двору, потом снова вернулся домой. Мать только растерянно посмотрела, когда сын, не говоря ни слова, вошёл, посидел с минуту у телевизора и снова вскочил, как будто что-то вспомнил. Если бы он взял телефон, то узнал бы, что прошло всего десять минут. И его поведение со стороны выглядело, мягко говоря, странно. Ло думал, что Джон, сейчас точно развалился у себя на кровати, и всё думает вставать или нет. Но нет. Харрис сидел у окна, освещённый мягким светом из комнаты, и просто смотрел на двор, и размышлял о своем. И пока сосед, который уже сидел на улице, ждал его, Харрис с интересом смотрел на происходящее. Что может быть спокойнее этого вида? Вечер только начал густеть, небо посинело, в окнах соседних домов ещё горел тёплый свет, из открытых форточек доносились голоса и смех. Подростки всё ещё что-то громко обсуждали. Далеко тявкала собака, а где-то под забором уже устроилась кошка, свернувшись пушистым клубком. Ночь приближалась медленно. Воздух был прохладным, но мягким, таким, что вдыхать его хотелось глубже. Совсем скоро лето, и ночи окончательно перестанут быть холодными. Почему бы и не посидеть подольше, глядя на это? Но холод, последнее, что сейчас чувствовал Ло. Джон, наконец, вышел из подъезда. Тот, понятное дело, выглядел более презентабельно. Хотя бы сменил штаны и накинул на себя теплую кофту на застежке. Нужно было признать ещё в самом начале, что не зря по Харрису так умирают девушки. Он и правда смазливый мудак. На миг всё вокруг будто стихло. Даже ветер, кажется, перестал шевелить листья. Лололошка не знал, куда деть руки, куда смотреть, что сказать. Всё, что он репетировал в голове, вдруг рассыпалось. — Я бы собирался подольше, чтобы тебя подразнить. Но, увидев, как ты носишься туда-сюда, решил всё-таки снизойти, — с привычной самоуверенностью начал Джон, выходя на свет фонаря. Он выглядел так спокойно, будто и не было всей той напряжённой сцены, когда Ло сбежал. Ни следа раздражения, ни намёка на обиду. Только легкая усмешка, будто всё происходящее просто их очередная шутка. — Джон, давай не сейчас, — тяжело выдохнул Лололошка, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но дыхание всё равно сбивалось. У него сейчас плохо варят мозги, чтобы отвечать на выпады соседа. Харрис выглядит слишком уверенным. Ло избегал взгляда Джона, словно тот мог сразу прочитать его мысли, вытащить наружу всё, что тот отчаянно пытался удержать внутри. Если бы только Лололошка посмотрел внимательнее, заметил бы, как пальцы Харриса дрожат. Едва заметно, но всё же. — Ну, ладно, уговорил, — с неожиданной мягкостью ответил Джон, не продолжая язвить. — Так куда пойдём? — Я не знаю… Пошли просто вперёд? — Ло пожал плечами, в панике осматривая двор и прокручивая в голове места для разговора. Про это он как-то не подумал. Джон бросил на него вопросительный взгляд, но не стал перечить. Ло никак не мог собраться. Слова застревали в горле, дыхание путалось, шаг казался неловким. Даже привычный звук шагов по асфальту теперь будто бил по нервам. Ло хотел просто идти. Лишь бы не стоять на месте, не чувствовать, как от одного только взгляда Джона внутри всё сжимается. Они медленно вышли из двора. Хотя, если быть честным, «медленно» это больше про Джона. Лололошка то и дело ускорялся, словно хотел убежать. Но Харрис не спешил. Он шагал спокойно, будто специально возвращал Ло к прогулочному темпу. Казалось, Джон вообще ни о чём не беспокоится. Ни о сегодняшнем скандале, ни о том, почему его вообще позвали так поздно. Или он просто оттягивает время? Но зачем?Лололошка поймал себя на мысли, что завидует ему. Этой лёгкости, этой уверенности. Сейчас бы всё отдал, лишь бы не чувствовать себя таким жалким и дрожащим. Всё сильнее хотелось просто исчезнуть, но вместо этого Ло шёл дальше. Он понимал, в людных местах они не смогут нормально поговорить, особенно на ту тему, которую хочет поднять. Не получится сказать то, что уже давило на горло. Поэтому ноги несли его подальше, мимо подъездов, пустых лавочек и мигающих фонарей. Панельные дома постепенно остались позади. Воздух стал чище, а темнота гуще. Здесь уже начиналась дикая окраина, трава пробивалась сквозь трещины асфальта, редкие огоньки окон выглядели чужими. И когда тропинка закончилась, Ло сел на автобусную остановку, старую, облупленную, но почему-то самую подходящую. Ему было просто необходимо сесть, а больше лавочек вокруг уже не было. Дальше конец города. Тишина навалилась сразу, густая и вязкая. Даже ветер будто решил не мешать. Харрис молчал. Просто стоял рядом, глядя куда-то в темноту, не задавая ни одного вопроса. Не ныл, не шутил, не строил из себя героя, просто о чем-то размышлял. И почему-то это только усиливало давление внутри Ло. Готов ли Джон? Но зачем спрашивать, если сам Лололошка не готов. — Слушай… — наконец произнёс он, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Обещай, что не будешь обо мне плохого мнения. Парень даже не знал, зачем просит. Наверное, просто хотел остаться в его памяти не как что-то отвратительное. Джон медленно повернул голову, и в тусклом свете фонаря его глаза блеснули. — Пф... Ну, про мёртвых либо хорошо, либо никак, — бросил он с лёгкой усмешкой. Всё рухнуло. — Ну ты и мудак, — выдохнул Лололошка, и даже не смог сдержать дрожащий смешок. Он понимал, что Харрис просто спасает ситуацию по-своему, но от этого не становилось легче. Ло не умел скрывать свою нервозность, а Джон, наоборот, умело прятал руки и глаза, чтобы сосед даже не подозревал. И Ло правда верил в его спокойствие. — Так, а что ты хотел? — голос Харриса звучал грубее, чем он, наверное, собирался. — Какие просьбы такие и ответы. Говоришь так, будто завтра умирать собрался. Или ты… — он осёкся, будто сам испугался собственной догадки. — Что, хочешь перестать общаться? Он сказал это слишком резко, и маска привычной уверенности дала трещину. Брови Харриса сошлись, а в глазах промелькнула тревога. Господи, так вот почему Джон ведёт себя так отстранено. — Нет! — вырвалось у Лололошки слишком громко. Звук его собственного голоса отозвался в груди эхом, и на секунду стало так неловко, что захотелось просто провалиться под землю. Хорошо хоть, вокруг никого не было. — Тогда я тебя не понимаю, — спокойно, уже без сарказма и иронии, ответил Джон. И в этом спокойствии чувствовалось не равнодушие, а растерянность. Он пытался разобраться, но, похоже, боялся, что все его догадки неверны. Ло не выдержал и встал. Харрис, упрямый козёл, не хотел садиться рядом. Но Ло это было только на руку, ему жизненно необходимо было смотреть на него в упор, на одном уровне. Как хорошо, что они одного роста. — Ну, понятное дело… — Ло усмехнулся, но тон всё ещё был нервным. — Как такой умник, как ты, поймёт такого дурака, как я? Он попытался улыбнуться, но получилась жалкая тень улыбки. В груди что-то сжалось, от страха, от нежности, от осознания того, что, может быть, ещё секунда и пути назад не останется. Харрис поднял брови и резко отвёл взгляд, будто всё-таки догадался, но не мог это признать. Да и смысл догадываться. Джон и слова не успел сказать, как чужие руки резко притянули его к себе, но не для объятий, а для чего-то куда более растерянного. Поцелуй вышел неловким, сухим, почти бесформенным, просто долгое, растянутое соприкосновение губ. Лололошка никогда раньше не целовался. Он не знал, как это делается, и просто пытался не облажаться. Ни уверенности, ни чёткости, только дрожь в пальцах и паника в голове. Харрис застыл. Совсем. Секунда, две… Ло уже почувствовал, как холодок пробегает по спине. Может, Джон просто не знает, как сказать, что ему мерзко? Что ему неприятно? Лололошка резко отпрянул, испугавшись. Но Джон молчал. Только тихо, почти беззвучно, выругался себе под нос, и прежде, чем Ло успел сделать хоть шаг назад, взял его лицо в свои ладони. Руки у Харриса были намного нежнее, чем у Лололошки. Совсем не грубые, а приятные и тёплые. А потом Харрис сам потянулся ближе, долго смотрел в глаза, перед тем как всё-таки решиться. Его поцелуй был более уверенным. В нём не было ни пошлости, ни поспешности. Они оба всё ещё боялись, себя, друг друга, самого факта, что это происходит. Делали короткие паузы, тяжело дышали, отводили глаза, безуспешно пытаясь вернуться к реальности. А потом снова возвращались друг к другу. И каждая новая попытка затягивалась дольше предыдущей. Лололошка чувствовал, как губы слегка онемели, будто от лёгкого ожога. Джон, хоть и любил строить из себя дамского угодника, на деле целовался так, будто учился этому прямо сейчас, вместе с ним. Через время его руки неловко застыли в воздухе, он сам не знал, куда их деть. А Ло… перед тем, как положить ладони ему на талию, успел про себя прочитать, наверное, все молитвы, которые когда-либо слышал. Но когда кожа под пальцами расслабилась, а дыхание стало общим, страх растворился. Осталось только странное чувство тепла, которое тихо росло где-то внутри и выжигало всё ненужное. Лололошка понял, что рисковал не зря. А Харрис, что это не нелепый розыгрыш, не внезапный срыв. Это правда. Последняя пауза уже не была неловкой. Джон чуть отстранился, выдохнул медленно, будто учился дышать заново. Лололошка не сводил с него глаз, боясь моргнуть и разрушить всё. Харрис резко потерял всю свою собранность, и выглядел растрёпанным и взволнованным. Воздух между ними будто дрожал. И только тогда Ло понял, что это не сон, не случайность, не влажная мечта. Это и правда произошло. Он тоже нравится Харрису? Не может же Джон делать это ради шутки? Человек, который шутит, не заходит настолько далеко. — Ну, ты целоваться совсем не умеешь, — со смешком изрёк Джон, когда плюхнулся на лавочку. — Было лучше, когда ты молчал, — недовольно пробормотал Лололошка, прежде чем сесть рядом. И, кажется, сел ближе, чем обычно. Он чуть ссутулился, будто стараясь спрятать смущение в плечах, но взгляд всё равно то и дело возвращался к Харрису, который смотрел на отдалённые верхушки домов. Прошло несколько минут тишины. Джон бросил короткий взгляд на соседа и вдруг понял, что этот упрямец дрожит не только от нервов. Кожа у него покрылась мурашками, а пальцы похолодели. Ну конечно, кто ещё мог выскочить почти ночью в таком прикиде? Даже летом бывает прохладно по ночам. А этот оболтус в мае решил так щеголять. — Идиот, — констатировал Харрис, закатив глаза. Он неохотно снял с себя кофту и, вздохнув, накинул её на плечи Лололошки. Тот тихо усмехнулся, принимая эту ворчливую заботу как нечто само собой разумеющееся. — Если я заболею, это будет на твоей совести, — добавил Харрис, складывая руки на груди, пытаясь замёрзнуть чуть медленнее. — Какие мы нежные, — протянул Ло, уже не пряча свою довольную улыбку. Харрис хотел что-то ответить, но промолчал. Просто посмотрел чуть дольше, чем стоило бы, и поймал себя на мысли, что ему сейчас всё-таки плевать на свое здоровье.