Глава 32. Правда прячется в занавесках

Насколько часто человек ощущает пустоту после ярких событий? Казалось бы, такие моменты должны заряжать: улыбки, смех, дружеская суета. Всё шло гладко, даже слишком. Было хорошо, спокойно, почти беззаботно. А потом возвращение домой. Закрываешь за собой дверь… и будто воздух выходит. И снова душная комната, где стены давят сильнее темноты. И возникает странный, липкий вопрос: если всё было так прекрасно, то почему сейчас так тяжело на душе? Джон провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть усталость. Он пришёл домой уже два часа назад, по времени давно ночь, но родители не сказали ни слова. Ни вопросов, ни претензий, даже обычного «где был?» не прозвучало. Дом, в котором всегда кипели различные возмущения, внезапно стих. После последнего, и самого громкого, скандала, что-то явно сломалось. Родители тогда спорили долго, возможно даже до утра, и теперь в их поведении было что-то настораживающее, натянутое, аккуратное, почти чужое. Как будто боятся снова дотронуться до чего-то острого, что вовсе не похоже на них. Харрис был готов к буре. Почти ждал, что, едва он переступит порог, после того как провел всю ночь и утро с соседом, на него обрушится новый поток обвинений. Их было бы достаточно, родители точно успели бы придумать ещё. Но вместо привычного давления он получил что-то странное. Мать встретила его тёплым супом, впервые сделав зажарку с маслом, которую до этого считала очень вредной. А отец молча положил на стол деньги, и даже вдвое больше, чем обычно. Ни одного замечания, ни попытки уколоть словом. И эта внезапная забота была хуже любого крика. Сегодня, когда их сын пришёл домой уже в глубокие сумерки, они снова ничего не сделали. Ни замечания, ни раздражённого вздоха, ни косого взгляда. Просто тихо приняли факт его появления, будто так и должно быть. Харрис не хотел обманывать себя, поэтому честно признался: было бы куда легче, если бы всё пошло по знакомому сценарию. Он заранее приготовился к крику, к претензиям, к напряжённой перепалке, уже продумывал, что скажет Ло, если что-нибудь случится. Но… дома было хорошо. Слишком хорошо. И это ощущение разъедало куда сильнее любых обвинений. Так не бывает, просто взять и измениться? Да, во время той ужасной ссоры родители наконец показали свои другие грани, мерзкие, но честные. Стороны, которые годами пытались скрывать за идеальными масками. Но чтобы вот так, в один день, стать почти нормальными? Джон не верил. Не мог поверить, что у них внезапно проснулась совесть. За этим всем скрывается огромный подвох. Он медленно перевернулся на бок, чувствуя тянущую боль в спине, пролежал слишком долго, не меняя позу. У него вообще была дурацкая привычка: прокручивать в голове каждый свой день, каждое слово, каждый взгляд. Вечный самоанализ, который ни разу ещё не приносил облегчения. По логике, сейчас он должен был бы чувствовать себя замечательно. Он провёл время с Ло, и это было лучше любого праздника. Его друзья, кажется, перестали считать его законченной сволочью. А дома… дома всё вело себя так, как он когда-то мечтал: молчание вместо упрёков, тёплый ужин вместо криков, деньги без условий. Всё идеально. Слишком идеально. Господи… и когда же это даст трещину? И насколько сильную? Он чувствовал себя в ловушке. Мысль о том, что родители просто смирились с тем, что их сын одно сплошное разочарование, казалась абсурдной… но липко оседала где-то под рёбрами. Нет, это не похоже на них. Они никогда не умеют отпускать. Если мать не замечает его стараний в каждом жесте, она начинает давить мягко, но безжалостно: «ты меня не любишь», «не ценишь семью», «мы стараемся ради тебя, а ты…». Она умела вязать чувство вины так, будто это шарф, который он должен носить постоянно. Так как теперь себя вести? Продолжать провоцировать судьбу? Приходить домой поздно, не предупреждать, избегать разговоров? Или наоборот, явиться раньше, демонстрировать примерное поведение, чтобы проверить, когда эта странная тишина сорвётся? Смогут ли они долго так реагировать спокойно, почти безразлично? Джон не слышал от них ни слова уже второй день. Даже пару часов назад, когда он тихо вошёл в коридор, родители подняли на него глаза и… просто ушли спать. Без единого замечания. Но ведь явно сидели, ждали, не ложились, пока не удостоверились, что он вернулся. Харрис поймал себя на мысли, что переборщил с собственными нервами. Он так сильно грыз пальцы, что содрал всю огрубевшую кожу до живого. И только сейчас понял, сколько мелких болезненных ран запёклось на подушечках и возле ногтей. Завтра будет противно и больно держать ручку. Он тихо выдохнул, почти со стоном. Ну и мерзость. Ло же постоянно так делает… Джон не раз замечал, насколько искусаны губы соседа, как выглядят его пальцы, с заусеницами, с заживающими до крови царапинами. Привычка, свойственная людям с тревогой, но Харрис никогда не относил себя к таким. До сегодняшнего дня. Его ведь съедали не только мысли о родителях, но и о Ло. Логичный вопрос сам себе напрашивался: почему? Ответ всплывал мгновенно – его расстраивало, что они всё ещё боятся. Точнее, именно он боится. Да, Джон уже понял, что Лололошка пока не собирается никому рассказывать, и это, в целом, даже к лучшему. Это даёт чувство безопасности, создает иллюзию стабильности. Харрис не видел проблемы держать всё в секрете, для них двоих так действительно правильнее. И он бы не возражал, если бы об их… этом узнали друзья или, например, мама Ло. Но что дальше? Так и будут всю жизнь прятаться по углам? Звучит глупо, особенно когда сам Харрис не в состоянии признаться себе, что это уже отношения, а не очередной этап их общения. Всё эти слова и определения, идеально подходящие под то, что между ними происходит, от них у него будто подворачивался внутренний мир. И в этом была настоящая проблема. Проблема в том, что ему тяжело принять не только самого себя, но и Ло в своей жизни. Он искренне ценил появление Лололошки в своей жизни. Без него он бы, пожалуй, просто свихнулся. Рядом с Ло впервые ощущал… что-то настолько искреннее. Такое тёплое и светлое, что хотелось прижимать к себе и прятать, будто ценную вещь. Чтобы никто, кроме него, даже не взглянул. И это тоже была проблема. Харрис слишком хорошо понимал, что рано или поздно всплывут побочные эффекты того, как его «учили» любить. Точнее – не учили вовсе. И со стороны Ло тоже. Сестра кое-как пробила ему в голову само понятие любви, дала почувствовать, как это, когда рядом есть кто-то по-настоящему родной. Но её уход обрушил всё, что она успела построить. И пока Джон жил в одиночном режиме, пока не нужно было никого любить, он ещё как-то мог держать себя в равновесии. Сейчас же он не понимал, что ему делать. Ло – сплошной хаос. Хаос живой, шумный, настоящий. Хаос, который приносит и проблемы, и счастье. И от которого нет никакого желания бежать. Тишину в комнате разрушил резкий, слишком громкий вдох. Ну почему именно сегодня никто из соседей не шумит? Почему не слышно ни привычного топота, ни смеха, ни чьих-то ночных разговоров? Почему ничто не может отвлечь его от этих липких, заедающих мыслей? После такого насыщенного дня он должен был вырубиться сразу… но тело будто не принадлежало ему, ни сна, ни покоя. Глупость всё это. Особенно глупо Харрис чувствовал себя из-за того, что до сих пор злился на Ричарда, который, в конце концов, просто ночевал у Ло. Нужно же было так совпасть, что у того тоже родители не ангелы и контролируют его не меньше. Наныл себе пропуск в комнату Лололошки, и теперь, скорее всего, мирно сопит прямо за стенкой. Как же тяжело жить, когда понимаешь, что твоя раздражительность, иррациональна, ничем не объяснима, но остановить её ты всё равно не можешь. Джон честно пытался смириться с тем, что у Ло есть друзья. Он с самого начала знал, что этот придурок умудряется быть «лучшим другом» почти каждого встречного. И это бесило до зубного скрежета. Ведь у Харриса никого не было; он мог отдавать всё своё внимание только одному человеку. А Лололошка… Лололошка щедро делился собой со всеми, и это было абсолютно нормально. На самом деле, сосед совершенно ни в чём не виноват. Это не его вина, что у Джона нет близких друзей, с которыми было бы по-настоящему легко и комфортно. Раньше это его даже не задевало. Он считал правильным, естественным, что большую часть времени проводит сам с собой, а не среди людей. Но стоило Ло втереться в его жизнь, раскинувшись в ней как дома, Джон впервые заметил, что с ним всё-таки что-то не так. И если они поссорятся, Лололошка, скорее всего, спокойно переживёт потерю Джона. А вот сам Джон – нет. И от этой мысли внутри что-то болезненно сжималось, будто кто-то с усилием копал пальцами под рёбра. Руки крепче сжались на одеяле. Ему до дрожи хотелось сейчас опрокинуть подушки, смахнуть всё со стола, хоть как-то выпустить напряжение. Но он лежал, сдерживая бурю эмоций, будто боялся, что стоит дать ей выход, и что-то внутри сломается окончательно. Он уже смирился, что сегодня не уснёт. Не хотелось снова проснуться с тёмными кругами под глазами. Хорошо выглядеть давно стало привычкой, почти обязанностью перед самим собой, а такие изъяны раздражали сильнее, чем любые чужие слова. Чтобы хоть как-то отвлечься, Джон нащупал телефон. В ту же секунду он пожалел об этом: яркий свет экрана больно резанул глаза, привыкшие к темноте. Недовольно поморщился, но всё равно открыл мессенджер. Писать никому он не собирался. Слишком поздно, да и некому. Лололошка наверняка уже спал. Но пальцы сами нажали на иконку чата с ним. В переписке у них не было ничего особенного, никаких признаний, никаких сердечек. Просто обычные, местами глупые сообщения. Хотя… перед сном Ло прислал гифку с котятами и подписал: «ты». Джон так и не решил, нравятся ему такие нежности или нет. Они заставляли его сердце то неприятно колоть, то странно теплеть. Но одно он уже точно знал: завтра он обязательно отправит соседу фотографию какой-нибудь самой дурацкой обезьяны с такой же подписью. Листая чат, Харрис даже не заметил, что Ло тоже появился в сети и что-то печатал. Поэтому короткое сообщение соседа застало его врасплох: «Спишь?» Джон, увидев новое уведомление, быстро пролистал переписку, будто проверял, не пропустил ли чего важного и сразу ответил: «Нет» Ответ от Лололошки прилетел почти мгновенно, будто тот только и ждал: «Выглянь в окошко на пару минуток. Уснуть не могу, я уже и забыл, что Ричард так громко храпит» Харрис тихо прыснул от смеха, прикрыв рот ладонью, чтобы не разбудить дом. Но всё равно машинально поднялся с кровати, нащупывая ногами тапочки и освещая себе путь тусклым экраном телефона. Он даже как-то забыл задуматься о том, как выглядит: растрёпанный, с помятыми волосами, уставший так, что под глазами наверняка залегли тени. Наверное, Ло сейчас в таком же виде, сонном, взъерошенном, немного беспомощном. И почему-то эти мелкие недостатки делали его только лучше. Настолько настоящим, что Джон на мгновение почувствовал себя… хуже. Будто бы все его собственные «минусы» не украшали, а наоборот, подчеркивали то, чего он в себе избегал. Но думать об этом сейчас он не стал. Он потянулся к ручке окна, стараясь не скрипнуть, и впустил в комнату ночной воздух. Холодный, пахнущий влажной землёй и чем-то тихим, загородным. Духота рассеялась почти сразу, и дышать стало легче. Улица тонула в темноте, но небо было удивительно чистым, звёзды будто висели совсем близко, большими яркими точками. Сверчки стрекотали так громко, что казалось, ещё немного и можно будет жаловаться на шум. Но Харрис даже не успел сосредоточиться на этом, потому что из соседнего окна показалось знакомое лицо. — Тебя точно не наругают за то, что ты не спишь? — первым спросил Ло. Он выглядел забавно: глаза сонные, волосы торчат во все стороны, будто он только что перевернулся на подушке. Вид был такой, словно он смертельно хочет спать, но боялся потревожить друга, чтобы тот перестал храпеть. Джон услышал громкое сопение друга за стеной и невольно улыбнулся, лениво, этот звук подтвердил слова Ло. — Не-а, — довольно отозвался Харрис, чуть покачиваясь на носках, будто от прохладного ветра. — Меня пока не трогают. Лололошка глянул на него прищуренно и недоверчиво, словно хотел уточнить что-то ещё, но передумал. Видимо, решил, что сейчас точно не время лезть в тяжелые темы. — А тогда почему не спишь? — спросил он тише, уже не так шутливо, а скорее заботливо. Как будто пытался заглянуть в Джона чуть глубже, чем позволяло расстояние между их окнами. — О тебе думаю, — не стал врать Джон и произнёс это удивительно спокойно, даже ровно. Будто такие признания для него обычное дело. Хотя внутри он вполне мог бы вспыхнуть, смутиться, спрятаться назад в комнату и захлопнуть окно. Лололошка резко оглянулся через плечо, осторожно, почти нервно. Будто проверял, не перестал ли Ричард случайно храпеть, чтобы подслушать их разговор. Но никакого осуждения или неловкости в ответе не последовало. Только лёгкая тень смущения на лице. — Я тоже думал… ну, о тебе, — признался Ло тише, чуть сдавленно, словно слова сами прорывались наружу. — Переживал, что тебе не понравилось сегодня. — Почему? — Джон чуть приподнял бровь. — Хоть и пришлось потерпеть некоторых персон… — он нарочно не стал углубляться. Про свой эмоциональный провал после прогулки он умолчал: такие состояния давно стали для него нормой, и объяснять их вслух он точно не собирался. Лололошка улыбнулся, нешироко, но очень тепло. В тусклом свете ночи его лицо выглядело мягким и домашним. — Да ладно, я же видел, что ты старался вести себя нормально, — тихо сказал он, с какой-то почти осторожной благодарностью. — Спасибо за это. Его голос звучал так искренне, что Джон на секунду отвёл взгляд, не вниз и не в сторону, а куда-то на звёзды, будто искал там что-то, что поможет ему удержать своё спокойствие. — Ой, неужели меня похвалили, — протянул Джон, возвращая взгляд к Ло. Голос у него получился чуть насмешливым, но в глазах мелькнуло настоящее удивление. — Тихо, либо вообще больше не буду, — посерьёзнел Лололошка, но в его тоне всё равно слышались шутливые нотки. — Как так? Перестанешь хвалить своего любимчика? — Джон театрально вскинул бровь. — А если я обижусь? Снова стану вредным? — Да завались, ты и так вредный, я ничего не потеряю, — уверенно огрызнулся Ло, и хотя попытался выглядеть суровым, уголки его губ всё-таки дрогнули. Ему стоило больших усилий сдержать улыбку. Слова прозвучали шуточно, но Джона это успело уколоть. Он слегка опустил плечи, больше по привычке, чем намеренно. Вроде бы смешной обмен колкостями, совершенно обычный для них. Но в голову тут же полезла та самая неприятная мысль, Ло правда ничего не потеряет. Да и терять нечего… Своими именами вещи так и не названы. Что-то внутри Харриса упрямо сопротивлялось любым определениям, словно само слово «отношения» могло разрушить всё, что у них есть. Стоило подумать об этом, как внутри возникал жесткий комок, будто его скручивало изнутри. Но и отступиться, отказаться от этой связи он не мог. Это было бы ещё страшнее. — Ты почему расстроился? Я же пошутил, — обеспокоенно спросил Ло, чуть вытянув шею вперёд, будто стараясь разглядеть выражение Джона получше. — Ты молодец. Джон даже не успел открыть рот. — И вообще… красивый, милый, умный, уверенный. Самый крутой. И ты для меня очень важен. Я правда рад, что у меня есть такой человек, как ты, — растягивал свою речь Лололошка. Даже не боялся, что если сделает паузу длиннее, то стушуется. Он даже забыл, что в комнате, за его спиной, спит Ричард. Зато почти весь высунулся в окно так, что казалось, ещё чуть-чуть, и выпадет, лишь бы Джон услышал каждое слово. Даже случайно задел занавеску, которая жалобно скрипнула, пройдясь кольцами по карнизу. Харрис застыл. Он даже не успел моргнуть. Не ожидал такого… не ожидал, что Ло настолько быстро уловит малейшую перемену в его настроении, всего лишь секунду натянутой улыбки. Одной секунды. И при этом сумеет подобрать слова, от которых внутри всё перевернётся. Как он это делает? Как умудряется? Сердце билось так резко и громко, словно хотело проломить грудную клетку и само высунуться в окно вместе с ним. Он смотрел на Ло, на эти яркие глаза, которые будто светились в темноте, и чувствовал, как внутри поднимается волна тепла, слишком сильная, чтобы справляться с ней в одиночку. Живот скрутило от приторности. — Идиот, — только эти слова смогли вырваться из уст Джона, прежде чем он закрыл лицо руками, цепляясь пальцами за волосы. — Прости меня… Ло вопросительно склонил голову, чуть подался назад. Он правда не понимал, за что сейчас Харрис просит прощения. За «идиот»? За то, что не может сказать что-то в ответ? За что вообще можно извиняться в такой момент? Но, кажется, Лололошку это совершенно не тревожило. В его взгляде не было ни тени сомнения, ни раздражения, только тихое, спокойное тепло. — Прощаю, — так же просто и легко ответил он, подперев ладонью подбородок, устроившись на подоконнике так, будто мог сидеть там вечность. — Ты ведь даже не спросил за что, — едва слышно пробормотал Джон. — А зачем? — Ло улыбнулся мягко, почти по-детски. — Я люблю тебя. Мне неважно, за что тебя прощать, всё равно прощу. Я не могу на тебя злиться, ну… кроме тех случаев, когда ты бываешь слишком упёртым. — Лололошка говорил спокойно, неторопливо, будто ветер раскачивал не только его волосы, но и каждое слово, делая их мягче. Харрис ничего не сказал. Лишь медленно отвёл взгляд в сторону своей комнаты, будто там, среди теней и привычных вещей, можно было найти ответы, которых не было в нём самом. Ему вдруг стало чертовски стыдно, так, дыхание чуть сбилось. Снова стыдно, что именно он достался Ло. Что именно в него пришлось влюбиться такому светлому, чистому человеку. А Джон… Джон даже не мог вслух назвать его своим партнёром. Не потому что не хотел. А потому что внутри всё ещё жил глухой, навязанный кем-то раньше страх. Тот, что въелся под кожу и не отпускал, сколько бы он ни убеждал себя, что всё это глупости. Что он знает, такие отношения нормальны. Что это не «диагноз», не «ошибка». Что в мире полно людей, у которых всё так же. Он знал. Но не мог. И он не смог бы, даже будь Ло девушкой, потому что дело не в поле, не в обществе. Дело было в близости. В ответственности за неё. Его пугало то, что отношения могут всё разрушить. Что однажды они с Ло проснутся, и всё станет похоже на его родителей: холодные взгляды, пустые разговоры, привычка вместо любви. Момент, в котором они жили сейчас, трепетный, тонкий, как стекло, и его нужно взять и законсервировать. Оставить навсегда. Заморозить на этом этапе, где внутри щемит, но приятно. Где хочется прикасаться, но всё ещё страшно. Где сердце бьётся так, что слышно в висках, но ты веришь, что всё хорошо. Джона впервые настолько парализовал сам факт будущего. Ему казалось, что стоит сделать шаг и всё рухнет. Стоит сказать лишнее слово и волшебство исчезнет. Он слишком долго решался на каждый жест, даже когда Лололошка уже делал первые шаги навстречу. Ему было страшно первым потянуться к нему, поцеловать, не потому что не хотел, а потому что в глубине души жил ужас, что Ло отстранится, морщась, что скажет что-то вроде «не надо», что Джон окажется неправильным и неуместным. Он впервые так ярко боялся чужого осуждения. Впервые думал, что может ошибиться. Что выберет неподходящий момент. Что сделает что-то не так и потеряет то, что стало для него важнее всего. Впервые Джон сознательно выбирал быть вторым. Касаться, целовать, говорить нежности – только когда понимает, что Ло позволяет делать это, и делает сам. И в молчании, в опущенном взгляде и в том, как он всё ещё держал пальцы в своих волосах, было больше честности, чем в любых признаниях. — Я тоже тебя люблю, — пробормотал Джон, который до последнего отрицал такие нежные слова. Прятал их в себе на самом дне, и считал дурацкими.

***

Ричард лежал на мягкой, удобной кровати. Чужая комната, чужие стены, чужое одеяло. Но усталость сделала своё, он заснул почти мгновенно. И спал бы дальше, сладко, так, как умеют только люди, у которых на душе не было никакой тяжести. Он редко просыпался даже от громких хлопков дверей или сигналов машин под окнами, но сейчас… сейчас его разбудило то, что занавеска дрогнула, будто кто-то случайно задел её. Он нахмурился во сне, перевернулся на другой бок, и лишь тогда уловил тихий, приглушённый разговор. Голоса. Два. И оба знакомые. До сегодняшней ночи он почти никогда не оставался у Ло, слишком нервировал отец Лололошки, который реагировал на гостя каждый раз по-разному. Иногда подозрительно. Иногда чересчур дружелюбно. Иногда вообще никак, будто Ричард был пустым местом. И каждый вариант был одинаково неприятным. Но сегодня всё иначе. Отец уже не дома. Сегодня их встретила мама Ло, спокойная, тёплая, с лёгкой сонной улыбкой, когда они разбудили её поздним приходом. Она не вспылила, не стала выгонять, просто приготовила им по бутерброду, поинтересовалась, поели ли они вообще за день, и с заботой расстелила Ричарду постель. Когда они уже пожелали друг другу спокойной ночи, Лололошка неожиданно предложил: — Ложись на мою кровать. Лучше я лягу на пол. Ричард сначала отмахнулся, но Ло упёрся. В итоге тот согласился, на полу спать он не привык, даже если подстелено мягко. Лололошка всегда будет отдавать лучшее друзьям. И вот он лежит, почти проваленный в сон, под мягким одеялом… и вдруг слышит голос Джона. На секунду мозг отказывается принимать информацию. Стоп. Что? Джон? Здесь? Сейчас? Он даже не сразу понимает, ночь вообще-то глубокая, за окном кромешная тьма, только редкие огни фонарей пробиваются сквозь шторы. Почему они не спят? Почему разговаривают? Почему… так тихо? Ричард медленно разлепил глаза. Веки были тяжёлыми, будто налитыми свинцом, и очень хотелось закрыть их обратно, нырнуть в сон и не разбираться ни с чем. Но голоса… эти голоса словно цепляли его внимание за самое чувствительное место. И, кажется, они даже не заметили, что храп исчез, настолько были увлечены своим разговором. Они говорили тихо, почти шёпотом, но в ночной тишине каждое слово звучало слишком отчётливо. И уже через пару минут Ричард понял, что услышал слишком много лишнего. То, чего слышать не должен был. То, к чему он точно не готов. То, что заставило сердце неприятно провалиться куда-то вниз, к самому полу, а тёплый сон, испариться как будто его никогда не было. Ему же это всё снится, правда? Должно же сниться. Самое логичное объяснение, самое безопасное. Потому что услышанное не просто выбивало почву из-под ног, оно звучало как плохой розыгрыш подсознания, как ночной кошмар, который должен раствориться, когда моргнёшь. Но стоило ему ущипнуть себя один раз… второй… третий, и вместо облегчения по телу прокатилась холодная волна ужаса. Нет, не сон. Не галлюцинация. Реальность. Живая, настоящая, и от того вдвойне страшнее. Лицо Ричарда исказилось. Первым, самым отчаянным импульсом было притвориться спящим. Быстро, резко, уткнуться лицом в подушку и сделать вид, будто ничего и не слышал, будто снова храпит, будто его вообще нет в комнате. Не дышать громко, не шевелиться. Раствориться. Но с другой стороны… В нём что-то кипело. Внутри, где-то между желудком и горлом, росло дикое, злое, ошарашенное желание вскочить с кровати, распахнуть эти чёртовы занавески, за которыми стоял друг и потребовать объяснений. Потому что… ну это же ЧУШЬ. Абсолютная. Нелепая. Бредовая. Лололошка и Джон? Да они максимум могли перекинуться подзатыльниками или поспорить, кто сегодня хуже выглядит. Чтобы Ло кого-то любил? А тот ему в ответ? Да это же… это же… Анекдот. Да-да, тупейшая шутка. Вот! Сразу стало легче. Конечно. Они просто решили поиздеваться над ним. Специально. Ло, наверняка, как всегда хихикает, а Джон поддакивает. Позвали его переночевать, разбудили его специально, и теперь проверяют, поверит он или нет. Подумаешь, в ночи изобразили драму, им же только дай повод. А завтра… завтра он расскажет об этом Дилану. Да, Дилану он может поверить. Тот умный, рассудительный, всегда видит ситуацию насквозь. Точно подтвердит его догадку. И тогда он успокоится окончательно. Сердце перестанет биться так громко. Мир снова станет понятным и нормальным. Да… так и будет. Завтра Дилан всё объяснит. Обязательно. Он по привычке победно дёрнул рукой в воздухе, но мгновенно понял, что его спалили, когда Лололошка посмотрел на него. Глаза друга были полны ужаса и одновременно непонимания, будто Ричард только что сделал что-то слишком странное. — Ричард… ты когда проснулся? — нервно проглотил Ло, отрываясь от окна, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Ой, не делай вид, что не ты специально меня разбудил. Ну вы, конечно, молодцы, второй раз пранкуете меня за ночь, бьёте рекорды! Вы заранее решили на первое апреля разыграть? — уверенно лепетал Ричард, пытаясь скрыть улыбку. Но Лололошка смотрел на него неправильно. Совсем не так, как кто-то, кого только что «разоблачили» в шутке. Его лицо было напряжённым, взгляд неподвижным, почти ошарашенным. — Какой розыгрыш? Ты о чём? — всё ещё нервно спросил Ло, подходя ближе. — Я так и не понял, когда ты успел проснуться… — Да ещё минут пять назад, — Ричард хмыкнул, оглядывая комнату. — Вы, конечно, актёры. Если бы не абсурдность ситуации, я бы даже поверил. Но Лололошка не смеялся, намёка на шутливую улыбку даже не было. И это на секунду заставило Ричарда насторожиться, ощутить, что что-то идёт не так. — Или… стоп, — Ричард схватился за край своей подушки. Это не шутка? — Скажи сразу… что именно ты услышал? — Ло наконец отошёл от своего короткого шока и неожиданно быстро взял себя в руки. Голос дрогнул лишь один раз, незаметно, будто он это движение проглотил. — Какой-то лепет двух голубков, — честно, коротко и по факту выдал парень, скрещивая руки на груди, словно защищаясь от собственных догадок. Ло замолчал. Его лицо словно застыло, взгляд стал тяжелым, сосредоточенным, будто он в уме раскладывал по полочкам всё услышанное и пытался выбрать как ему поступить. Ричард давно не видел его таким серьёзным, даже когда они попадали в самые страшные ситуации. И от этого по его спине прошёл холодок. Всё внутри подсказывало: что-то здесь не сходится, что-то он упускает. — И какой вывод ты сделал? — спустя несколько напряжённых минут молчания спросил Лололошка. Спросил почти ровным голосом, но взгляд… взгляд цеплял, как будто светил фонариком прямо в душу. Ричард на секунду почувствовал себя не просто неловко, а как на настоящем допросе. Он даже огляделся по сторонам, на всякий случай. Это точно часть какого-то большого розыгрыша. — Что вы прикалываетесь надо мной, — пробурчал он, стараясь сохранить уверенность, хотя голос слегка дрогнул. Ло прикусил губу, отвёл взгляд в сторону и снова глубоко вздохнул. В этом жесте было и напряжение, и усталость, и, кажется, немного боли. — Никто над тобой не прикалывается, — тихо пробормотал друг, проведя рукой по волосам. — Просто… не хотелось, чтобы ты узнал всё вот так. В таких обстоятельствах. Его слова повисли в воздухе. И Ричард впервые за ночь почувствовал, как у него холодеют пальцы. Потому что голос Лололошки не звучал как шутка. Вообще. Не звучал как розыгрыш. Блять. Да не может это быть правдой. — Ты серьёзно? — Ричард почти подпрыгнул с кровати, волосы растрепались, глаза расширились. Он смотрел на Ло как на сумасшедшего. — Господи, да я еле смирился с тем, что вы начали дружить, а оказывается… это ни хрена не дружба была! — Ричард, тише, — Лололошка уже заметно раздражился; губы сжались в тонкую линию, голос стал резким. — Мы не одни в квартире. Не ори так. Он подошёл ближе, явно намереваясь остановить шквал эмоций, но Ричард дернулся назад, будто его пытались тронуть раскалённым железом. — А нет, ты меня сейчас точно не заткнёшь. Не в этот раз. — Ричард встряхнул головой, чувствуя, как внутри всё бурлит. — Ло… он же ненавидит всех нас. Ты что, правда не видишь? Тебя за нос водят, вот и всё! Да ты реально идиот. Слова вышли слишком громкими, слишком резкими, будто сами вылетели, прежде чем он успел подумать. На секунду в комнате стало так тихо, что можно было услышать собственное сердцебиение. Лололошка побледнел, не от страха, а от того, что удар пришёлся прямо по самому больному. Его глаза вспыхнули, но не злостью, чем-то другим, что пряталось глубже. Он глубоко вдохнул, пытаясь удержать себя в руках. — Ты ничего не знаешь. Будешь разбрасываться такими громкими словечками, то я правда разозлюсь, — резко выдохнул Ло. Если минуту назад он ещё выглядел виноватым, то теперь раздражение почти светилось вокруг него, как статическое электричество. Но Ричарда это не остановило. Наоборот, только подлило масла в огонь. — Столько людей вокруг, а ты выбрал его! Ладно уже не девочку, но Джона? Он ведь урод. — Хватит. — Голос Ло дрогнул, но не от страха, а от злости, которую он едва держал. — И конечно я ничего не знаю! — Ричард шагнул вперёд, будто бросался в бой. — Ты сам всё время молчишь. Если бы случайно не услышал, так бы и не узнал, что ты там по углам с ним зажимаешься! Ло сжал кулаки. Ричард же только ещё сильнее заводился, выплёскивая всё, что накопилось у него за этот месяц. Он чувствовал себя преданным. Забытым. Ло ведь только недавно к ним вернулся, сам перед этим отстранившись. А потом просто принёс Джона в их компанию, будто это само собой разумеется. И теперь ещё и это. — Ты хоть понимаешь, как это со стороны выглядит? — Ричард уже почти перешёл на постоянный крик, голос дрожал. — Он же нас всех ненавидел! Меня! Дилана! Всех! А теперь ты хочешь, чтобы я поверил, что он вдруг стал… хорошим? Да ни хрена! Он не понимал собственного друга. И от этого было вдвойне больнее. Да, это не его дело, но разве друзья не могут хотя бы знать, что происходит? Разве трудно было предупредить, поговорить? Почему Ло снова выбрал молчать? — Что случилось? — раздался тихий, сонный голос от двери. Они оба вздрогнули, будто их ударили током. На пороге стояла мама Ло, в мягкой ночнушке, с растрепанными волосами, прищурившись из-за света из коридора. Она растерянно переводила взгляд с Лололошки на Ричарда, пытаясь понять, почему среди ночи её сын и его друг стоят посреди комнаты и спорят так, будто мир рушится. — Почему вы не спите? — добавила она тише, уже явно обеспокоенная их лицами и напряжением, которое буквально вибрировало в воздухе. Ричард быстро растерялся, он никогда не умел спорить при взрослых, особенно при тех, кого уважал. Словно весь его запал в одно мгновение испарился. А Ло, наоборот, будто замкнулся, скрестил руки на груди, выпрямился и посмотрел куда-то мимо друга, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Я сегодня сплю на кухне, — коротко бросил Лололошка, даже не пытаясь скрыть обиду и раздражение. — Вы что, поссорились? — удивилась мама Ло, заходя в комнату. Она моргала сонно, пытаясь понять, что вообще происходит среди ночи. — Из-за чего? Место в комнате не поделили? — Ага, если бы, — Ло фыркнул. — Ричард меня не поделил. Забыл, что я тоже человек, и что я не обязан вечно терпеть его неумение держать язык за зубами. Ричард резко вскинул глаза на друга. То, что Лололошка так говорит... Неужели это Харрис так его переклинил? Или Ло и правда так думает? — Так, — вмешалась женщина, поднимая ладонь, чтобы остановить дальнейший шквал эмоций. — Прекратите. Ло, пойдём поговорим спокойно. Ты всё мне объяснишь. Ричард ощутил, как внутри всё сжалось. Опять. Его снова оставляют неуслышанным. Опять делают виноватым. Опять решают, что он проблема, а его чувства мусор. Почему никто не хочет выслушать его? Только его? — Нет! — вырвалось у Ричарда намного громче, чем он собирался. Голос дрогнул, и от обиды, и от злости. Он сам не понимал, чего в нём сейчас больше. — Ричард, с тобой сейчас бесполезно разговаривать. Ложись спать, — приказным тоном произнес Ло. И парень вовсе потерял дар речи. Почему его друг так себя ведёт? Почему он даже не замечал того, насколько он изменился за это время? Где тот самый милый и дружелюбный Лололошка, который бы никогда так с ним не поступил? Ричард видел его таким только когда к ним приставал Джон, ещё до всего этого. Ещё до того, как Лололошка стал ему тепло улыбаться. Когда Ло успел начать смеяться над шутками Харриса, а не угрожать избиением? Когда это произошло... — Харрис тебя испортил, — напоследок высказался Ричард, хватая телефон и хлопая дверью комнаты прямо перед её владельцем. Он, конечно же, пожалуется на это Дилану. Разбудит любой ценой, но точно всё расскажет. Они переубедят Лололошку вместе. Докажут, что Джон обманщик, который запудрил ему мозги.