Глава 33. Двигаться дальше

Привычка не рассказывать ничего друзьям въелась в него так глубоко, что стала инстинктом. Понимает ли он Ричарда? Конечно. Может, даже уже понял раньше, чем сам себе признался. Просто… неприятный осадок всё ещё стоял в горле, тянул вниз, и мешал спокойно дышать. Ло знал, что не сделал ничего плохого. Да, когда-то Джон казался самым худшим вариантом, почти катастрофой, но теперь всё изменилось. Только как донести это Ричарду, который с первого дня их дружбы реагировал на всё слишком резко и эмоционально? Лололошка устал гонять эти мысли по кругу. Он хотел спать, но упрямо делал вид, что это не так. А мама, кажется, на нервах даже не замечала, как сын периодически проваливается на секунду в дремоту, пока она наматывает круги по своей комнате, то останавливаясь, то снова начиная ходить. С возвращением мамы в квартиру родительская комната будто вдохнула заново. Отец так и не решился тронуть её вещи, поэтому внешне всё оставалось почти таким же. Но изменения были. Мама принесла с собой целую россыпь маленьких деталей, которые показывали, что она действительно стала другой. Вместо мрачных серых рубашек и бесконечных длинных юбок в шкафу теперь висели джинсы, яркие футболки и на её руках появилось множество браслетов. Казалось, даже воздух стал теплее, словно вместе с ней в комнату вернулся свет. Хотя, когда-то вещи матери были для Ло болезненным напоминанием. Он терпеть не мог их запах, их унылый цвет, их одинаковый фасон. Не любил то, что мама походила на бездушного робота. Всегда была одета в одно и то же, без каких-либо духов, волосы стянуты в строгий, идеально гладкий пучок. В его детских глазах она выглядела ненастоящей, будто картонной. А после её ухода всё окончательно рассыпалось, оставив за собой только пустоту и странное чувство, которое он тогда ещё не мог объяснить. Поэтому, теперь ему было непривычно дышать этим новым запахом, таким легким, цветочным, почти прозрачным. Он сидел на краю её кровати и отмечал, как изменился даже воздух. Постель больше не отдавала перегаром, тяжёлым одеколоном, которым отец перебивал своё уставшее одиночество. Кондиционер вымыл всё до последней ноты, оставив после стирки мягкий, едва уловимый фруктовый аромат. Комната, которая когда-то пугала его одним своим существованием, теперь словно стала шире и светлее, как будто сама женщина, вернувшись, сняла с неё старую оболочку. И Ло старался не думать о завтрашнем дне. О том, что будет с их дружбой после такой ночи. Как отреагирует Дилан, ведь он был уверен, что Ричард уже давно рассказал ему. — Ладно, давай я всё-таки спрошу, — наконец решилась мать, нарушив глухое напряжённое молчание. — О чём говорил Ричард? Она, буквально, ещё пару минут назад, затащила его к себе в комнату, игнорируя все попытки сына улизнуть на кухню и спрятаться среди кастрюль, лишь бы ничего не объяснять. Можно было ли назвать это допросом? В какой-то степени да. Ло устало поднял глаза на женщину, которая всё никак не могла определиться, то ли сесть рядом, то ли продолжать переминаться с ноги на ногу, как будто пол в комнате был раскалён. — Я думаю, ты и так прекрасно всё слышала, — с кривой усмешкой заметил он. В памяти всплыло, как громко Ричард возмущался, и Ло непроизвольно поморщился. — Начало, признаюсь, было не очень, — осторожно сказала мать. — Но… суть, наверное, я уловила. Ты правда… тебе правда близок Джон? Фраза прозвучала так неуклюже, что на секунду кольнула мысль о самом Харрисе, который тоже любил ходить вокруг да около, будто боялся использовать простые и честные слова. Зачем всё так шифровать, когда можно говорить напрямую? — Правда, — коротко ответил Лололошка, отворачиваясь к стене. Женщина на секунду застыла, будто пытаясь подобрать слова. Губы чуть приоткрылись, но она передумала говорить, оставив фразу висеть в воздухе. Её рука неуверенно потянулась к сыну, однако Ло отстранился раньше, чем она успела коснуться. Сейчас он не хотел ни утешения, ни объятий, ни этого осторожного материнского тепла, к которому он так давно разучился тянуться. Он резко поднялся с кровати, словно её простыни вдруг стали обжигать кожу, и шагнул к двери. — Теперь всё? Я могу идти? — голос сорвался, прозвучав намного грубее, чем он планировал. — Или ты хочешь тоже сказать, что я идиот? Ло прикусил губу, вина вспыхнула мгновенно, болезненным уколом. Видел, как мать растерялась. Как её глаза, обычно спокойные и мягкие, вдруг дрогнули, будто сын ударил её словом по живому. И как он может осуждать Ричарда за вспыльчивость, когда себе тоже позволяет брать эмоциям контроль над собой? Она смотрела на него иначе, чем когда-либо. Не сердито, а обиженно. Как человек, который ожидал услышать что угодно, но только не это. — Ло… как ты можешь… — её голос дрогнул, но не сорвался. — Почему я должна называть своего сына идиотом? Парень не знал, как на это ответить. За него сейчас говорили усталость и накопленная раздражительность, которую он сдерживал всё это время, особенно во время ссоры с Ричардом. Вываливать её на мать было бы неправильно. Она здесь была ни при чём. Ему просто хотелось уйти, пока он не сказал лишнего. — Сынок, что бы ты ни думал, я никогда не буду считать тебя идиотом, — мягко произнесла она. — Я могу назвать идиоткой себя, но точно не тебя. И уж точно не за то, что ты… любишь. Он не знал, как это комментировать. Ноги замерли у двери, пальцы почти коснулись ручки, но Ло остановился. Слова матери будто пригвоздили его к месту. — Плевать, если ты меня не простишь. Я это заслужила, — продолжила она, чуть тише. — Но твоя мама будет меняться ради тебя. Уже не ради какого-то призрака прошлого, а именно ради тебя. Ло не верил в это. Разум упорно твердил, что нельзя, что рано, что всё это может оказаться временным. Но ребёнок, который годами прятался где-то глубоко внутри, всё равно дрогнул и засветился тихой, почти постыдной надеждой. Будет ли глупо, если он сейчас признается, хотя бы самому себе, что хочет плакать? Просто взять и разрыдаться. Позволить слезам, которые он держал в себе слишком долго, наконец выйти наружу. Без попыток быть сильным. Без привычного «я справлюсь». Проститься со всеми моментами, когда на детских утренниках вокруг были мамы с камерами, цветами, гордыми улыбками, а он стоял один и смотрел в зал, надеясь увидеть знакомое лицо. Забыть все соревнования, где её не было. Где он оглядывался по трибунам, заранее зная ответ, но всё равно проверяя. Взять и сложить в дальний ящик все свои попытки научиться быть взрослым слишком рано. Всю эту самостоятельность, которую он не выбирал. Всё, чему обычно учат родители, а он осваивал сам, с ошибками, через боль. Вспомнить пластыри на пальцах и ногах, которые клеил себе сам, аккуратно, как умел. Все ранки, на которые он дул в одиночестве, чтобы не так жгло, делая вид, что этого достаточно. Все ночи, когда было страшно даже выйти на кухню за водой. Когда темный коридор казался живым, будто там кто-то стоит и ждёт. Когда он просто лежал, считая вдохи, убеждая себя, что утро обязательно наступит. Забыть всё это? Или хотя бы позволить себе не вспоминать об этом глядя на лицо матери? Почему, накопив столько обид, он всё равно знает, что простит её за какую-нибудь мелкую заботу? Почему стоит ей просто улыбнуться ему и всё внутри мгновенно сдаётся? Почему он всегда всех прощает, даже когда не должен? На глазах выступили слёзы.

Мама.

Было ли это его первое слово?

Когда он сделал свои первые шаги?

Когда у него выпал первый зуб?

Что говорить о матери, если даже сам Ло не знает ответов. Никто не сохранял кусочки его детства. Ни фотографиями, ни рассказами, ни тёплыми «а помнишь». Его память тоже не сберегла ничего светлого, только то, что причиняло боль. В его воспоминаниях навсегда останется день, когда никто не пришёл за ним в детский сад. Когда зимой его никто не катал на санках. Когда ёлку он наряжал один, без смеха и чужих рук, путающихся в гирлянде. Когда его никто не будил поцелуем в лоб. Когда никто не успокаивал после кошмаров. Когда никто не помогал ему с уроками. Когда никто не ходил с ним в больницу. Всегда никто. Нужно ли ему сейчас просить простить маму? Нет. Но это нужно тому маленькому мальчику, который до сих пор где-то внутри ждёт, что она вернётся. Даже если упрямо убеждает себя, что давно перестал ждать. Что бы ни произошло, он всё равно останется её сыном. Родился им и умрёт им. Умрёт, нося фамилию своих родителей. Умрёт так и не став по-настоящему частью их семьи, не вписавшись в неё полностью, как будто всегда был лишней строкой.

Мама. Мама. Мама.

Горячие слёзы потекли по щекам, обжигая кожу. Её руки были тёплыми и хрупкими. Она держала его крепко, будто боялась отпустить, пока он изо всех сил пытался не дрожать, не развалиться прямо у неё на глазах. В этом объятии было слишком много того, чего ему не хватало раньше и от этого становилось только больнее. Если бы год назад его спросили, смог бы он пережить смерть матери, он бы без колебаний ответил – да. Сухо и уверенно, даже равнодушно. А сейчас? Уже нет. Он не смог бы попрощаться с её неловкими попытками научиться готовить, с пригоревшими сковородками и пересоленными супами. Не смог бы представить утро без запаха чая, который расползался по всей квартире, который она пила перед работой. Он больше не смог бы смотреть на её вещи с отвращением. Он больше не забудет её любимые цветы. Не забудет её лицо. Не забудет голос. И самое страшное, он больше не забудет, что его любят. — Мам, я так устал…

***

Сможет ли он ещё когда-нибудь так крепко уснуть? Ло не знал. Вставать совершенно не хотелось, особенно понимая, что его ждёт. Комната была погружена в мягкий полумрак. Кто-то заботливо плотно зашторил окно перед тем, как уйти на работу, и свет с улицы почти не пробивался внутрь. На кухне его ждали две кружки ещё тёплого чая. Значит, мама ушла совсем недавно, он, должно быть, проснулся ровно в тот момент, когда за ней захлопнулась дверь. В квартире стояла непривычная тишина. Неужели Ричард ушёл ещё до того, как он проснулся? Эта мысль мелькнула, но почти сразу рассыпалась, когда за его спиной появился знакомый силуэт. Ричард выглядел уставшим. Не раздражённым, не злым, а именно выжатым. В нём больше не было желания спорить или доказывать что-то. Он молча уселся за стол и, не церемонясь, выпил обе кружки чая залпом. Ло уже открыл рот, собираясь что-то сказать, но друг опередил его. Голос был глухим, с нажимом, без привычного оптимизма: — Ты не забыл, что ещё моим родителям нужно позвонить? Лололошка растерялся. Подождите. Он сейчас… просто делает вид, что ничего не произошло? Он настолько не хочет признавать свою вину и извиняться? Или Ричард действительно уверен, что это должен сделать Ло, как будто именно он здесь виноват? Мысль неприятно осела где-то под рёбрами, тяжёлая и липкая, и утро сразу перестало быть спокойным. И что ему с этим делать? Зная Ричарда и его упрямую гордость, Ло понимал, что тот будет дуться до последнего, возмущаться и делать вид, что всё происходящее не его проблема. А ещё этот козёл взял и выпил сразу две кружки чая, прекрасно зная, что одна была не для него. И как он не лопнул? — Хорошо, я позвоню, — сказал Ло не сразу. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы собрать мысли и взять себя в руки, прежде чем уйти в свою комнату за телефоном. В комнате почти ничего не изменилось, если не считать несколько вещей Ричарда, небрежно брошенных там, будто он и не собирался задерживаться надолго. Лололошка быстро нашёл телефон, тот всё ещё лежал на простыне, там же, где он оставил его вчера. Экран загорелся и сердце неприятно сжалось. Несколько пропущенных от Джона. Чёрт. Точно. Харрис ведь до сих пор не знает, всё ли у него в порядке. Осознание накрыло резко и болезненно. Джон слышал весь этот разговор. Слышал и не мог ничего сделать, кроме как слушать. А Ло ещё и не ответил ему, оставив в полном неведении до самого утра. Спал ли вообще Джон после этого? Вряд ли. Чувство вины накрыло с головой. Настолько, что Ло на мгновение даже забыл о Ричарде. Он быстро открыл чат с Харрисом. Значок показывал, что тот заходил в сеть час назад. Значит, точно не спал. Пальцы дрожали, когда он печатал: «Боже, Джон, прости меня. Телефон лежал в комнате, а меня Ричард выпер. Не переживай, я разберусь». Сообщение дошло. Лололошка несколько секунд смотрел на экран, надеясь, что Джон всё-таки уже уснул. Именно поэтому он не стал звонить, боялся разбудить и одновременно боялся услышать голос, в котором будет слишком много того, за что ему сейчас было стыдно. К сожалению, Ло пришлось вернуться на кухню. Там всё так же сидел Ричард, спокойно разглядывающий детскую площадку за окном, по которой уже бегала шумная детвора. Лололошка тихо остановился в коридоре и наблюдал за ним. Друг, словно почувствовав его взгляд, медленно повернулся, вопросительно выгнув бровь. Ло знал, что ему нужно сдержать обещание и позвонить родителям, несмотря на их вчерашнюю ссору. Он не хотел делать вещей, которые только усугубят ситуацию. — Алло? Да-да, доброе утро… — Ло говорил монотонно, стараясь держать голос ровным, но в голове всё бурлило. — Вы не переживайте, Ричард у меня, мы вчера как-то забыли вам позвонить вечером. Он поел и спал в тепле. Да, не вредничал… Хорошо, хорошего вам дня. Если что, Ричард задержится у меня до обеда. На последней фразе Лололошка умышленно посмотрел прямо в глаза другу. Он видел, как тот мгновенно напрягся, а тщательно выстроенная маска спокойствия тут же дала трещину. Но Ло не успел сбросить звонок, как в входную дверь постучали. Он краем глаза заметил, как Ричард облегчённо выдохнул, но заострять на этом внимание не стал. Его больше волновало другое, кто вообще мог прийти в такое время? Мама? Нет, она только недавно ушла на работу. Харрис? Сердце неприятно ёкнуло. Может, он всё-таки увидел сообщение и решил прийти сам? С головой, забитой хаотичными предположениями, Лололошка подошёл к двери. Кто-то стоял по ту сторону, терпеливо, но явно не в лучшем настроении. Он наклонился к глазку… и на секунду просто застыл. Дилан. Как… что? Почему? Ло несколько секунд не мог пошевелиться. Он даже протёр глаза ладонью, надеясь, что это какая-то нелепая ошибка, что за дверью стоит вовсе не друг, а кто-то похожий. Но нет, Дилан всё так же был там, переминаясь с ноги на ногу и всё явственнее раздражаясь из-за того, что ему долго не открывают. Что он здесь делает? Утро. Дилан, который обычно спит до победного. Дилан, который терпеть не может ходить к дому Ло. Дилан, который пришёл без предупреждения и без приглашения. Это всё не складывалось. Совсем. И от этого становилось ещё тревожнее. Что ему успел наплести Ричард, раз Дилан сорвался сюда вот так? Лололошка лихорадочно прокручивал в голове последние минуты, когда он включал телефон, никаких уведомлений от Дилана не было. Ни одного. По спине пробежал холодок. Насколько хуже будет его реакция по сравнению с Ричардом?.. Эта мысль неприятно кольнула где-то под рёбрами. Рука уже легла на замок и начала поворачивать его, но мозг упрямо кричал, что нужно бежать. Прямо сейчас. Плевать на объяснения. Плевать на попытку нормально поговорить с Ричардом. Плевать даже на то, что он хочет сбежать из собственной квартиры. Щелчок замка прозвучал слишком громко. — Привет, — первым сказал Дилан, когда дверь наконец открылась. Его голос был спокойным. Даже слишком. Взгляд, встретившийся с глазами Ло, неожиданно смягчился, но сам он не сделал ни шага вперёд. Просто стоял на лестничной площадке и смотрел внимательнее обычного. — Привет… — ответил Лололошка, стараясь не выдать нервозность. Только спустя секунду он осознал, что так и не предложил другу пройти. Впрочем, Дилан будто и не ждал приглашения. Он спокойно переступил порог и начал медленно разуваться. Без суеты и комментариев. И именно это пугало сильнее всего. К удивлению Ло, на Дилане даже не было наушников. Ни на шее, ни на голове. Обычно его невозможно застать без них, он буквально жил с музыкой, прячась за ней от всего мира. Сейчас же он был полностью здесь. Это стало ещё одним тревожным звоночком. Из кухни осторожно высунулся Ричард. Его лицо вытянулось от удивления, появление Дилана в этой квартире явно шокировало его не меньше, чем самого Лололошку. — Ричард, — начал Дилан ровным, холодноватым тоном, — я что-то не вижу, чтобы Ло буйствовал так, как ты это мне описывал. Он быстро окинул взглядом коридор, будто искал следы погрома, а потом задержался на лицах друзей, внимательно и оценивающе. В этом взгляде не было агрессии, только сухая проверка фактов. — В каком смысле?.. — Лололошка растерянно переспросил и тут же резко обернулся к Ричарду. В груди неприятно сжалось. — Ты что, правда так сказал? — А ты почему сразу с претензиями ко мне? — Ричард нахмурился и сложил руки на груди, словно инстинктивно закрываясь. Его голос прозвучал недовольно, но в нём уже скользнула защитная нотка. — Я, вообще-то, не тебе это говорил. — Начнём с того, — перебил его Дилан, не повышая голоса, но отчего-то от этого напряжение никуда не исчезало, — что ты разбудил меня посреди ночи. Он сделал паузу. — Вывалил на меня кучу несвязного бреда и в итоге заявил, что Ло, цитирую, «поехал головой». С каждым словом глаза Лололошки расширялись всё сильнее. В ушах неприятно зазвенело. Он знал, что Ричард мог нажаловаться, приукрасить, выставить всё в выгодном для себя свете, но до такого?.. Это уже не просто жалобы. — Да я не так говорил! — резко возразил Ричард, вскидывая голову. — Ты всё переворачиваешь! — Именно так ты мне и написал, — спокойно парировал Дилан, даже не моргнув. — Слово в слово. Ричард на мгновение замялся. Его плечи чуть опустились, а уверенность, с которой он ещё секунду назад стоял, начала давать трещину. — Ладно, — выдохнул он наконец, — может, я и перегнул… Но я просто испугался. Я правда не знал, как по-другому тебе это объяснить. Дилан смотрел на него взглядом полным скептицизма, будто он уже сделал для себя выводы, но всё ещё давал Ричарду шанс договорить. Лололошка молчал. Слова застряли где-то в горле. Он вдруг отчётливо понял, что дело было не только в том, что Ричард пожаловался. Дело было в том, как легко он это сделал. — Ну и как ты собираешься всё это объяснять? — спросил Дилан, не повышая голоса, но в его тоне звучало требование, а не праздный интерес. Ричард заметно замялся. Он отвёл взгляд, провёл ладонью по затылку, будто пытаясь стереть с себя напряжение, и только потом заговорил: — Я… я правда растерялся, признаю. Просто… я никогда не видел Ло таким, — он сделал паузу, подбирая слова. — И, ну, понятное дело, я сразу подумал, что это из-за Джона. И если честно, я так и думаю. Он говорил обрывками, сбивчиво, постоянно останавливался, словно сам не был уверен, стоит ли продолжать. Лололошке стало неприятно, не от слов, а от того, что его эмоции и чувства сводили к чужому имени. — О, Ричард, — протянул Дилан почти устало, — зато я тебя таким видел много раз. — Он чуть наклонил голову и посмотрел на него прямо, без злости, но и без снисхождения. — Когда ты уже научишься контролировать свои эмоции? Лололошка замер. Он уже морально приготовился защищаться сразу от двоих, быть зажатым между обвинениями и объяснениями, которые никто не хочет слушать. Но Дилан… он явно не собирался нападать. Скорее наоборот, пришёл расставить всё по местам. — Боже, — выдохнул Ричард раздражённо. — А что бы ты делал на моём месте? Дилан даже не задумался. Ответ прозвучал быстро и слишком спокойно: — Ну точно бы не начал истерику. Кажется, эта реплика окончательно добила Ричарда. Он явно ожидал другого, что Дилан придёт его поддержать, встанет рядом и вместе с ним начнёт давить на Ло, внушая, насколько неправильный и опасный выбор тот сделал. Но реальность оказалась куда неприятнее ожиданий. Эмоции снова взяли над ним верх. Не истерично, скорее глухо и раздраженно. Ричард резко развернулся и молча пошёл собирать свои вещи. В его движениях чувствовалась обида, смешанная с упрямством. Он не сказал ни слова, даже не попытался попрощаться, просто вышел в подъезд, громко захлопнув за собой дверь. — Подумай, насколько глупо ты себя ведёшь, — бросил Дилан ему вслед, когда выглянул в подъезд, после закрывая дверь уже тише, чем она хлопнула мгновение назад. Лололошка всё это время стоял в стороне, прислонившись к прохладной стене коридора. Он чувствовал странное облегчение, не от победы, не от того, что кто-то «выбрал его сторону», а от того, что хотя бы один человек в этой квартире ведёт себя спокойно и адекватно, не превращая разговор в давление. Но уверенности это не добавляло. Ло не знал, изменится ли мнение Дилана, когда тот узнает всё до конца. Когда поймёт, что Ричард во многом говорил правду, пусть и грубо, перекручено и через собственные страхи. Мысли путались, и взгляд сам собой упал на пол, будто там было проще спрятаться от чужих глаз. Ему не хотелось обсуждать это сейчас. Не так. Не после крика, обвинений и хлопнувшей двери. В голове он всегда представлял этот разговор иначе, спокойным, в подходящий момент, когда слова не будут ранить. А в итоге всё вышло неправильно. Слишком резко. Слишком болезненно. Настолько неприятно, что Лололошку накрыл стыд. Глухой, тянущий, липкий. Стыд за то, что он не может защитить ни себя, ни Джона. Даже когда очень старается. Дилан развернулся, чтобы посмотреть на друга. Ло выглядел так, будто из него разом вытащили все силы, ни злости, ни желания что-то доказывать, только усталость, осевшая в плечах. — Слушай… может, пойдём в зал, полежим на полу? — осторожно предложил Дилан, подходя ближе. Ло задумался над этим предложением. Раньше именно он был тем, кто звал так. Дилан долго оставался закрытым, тихим, собранным, с привычкой держать всё внутри. Чтобы сблизиться с ним, Лололошке пришлось немало постараться, долго ломать голову, подбирать моменты, угадывать, что будет комфортно, а что нет. И однажды, когда Дилана особенно задела оценка, которую, по его словам, поставили несправедливо, Ло просто предложил лечь на пол и перемыть косточки той учительнице. Дилан тогда посмотрел на него с откровенным скепсисом. Во-первых, зачем на полу? Во-вторых, он вообще не имел привычки обсуждать кого-то за спиной. Но после нескольких таких «сеансов» друг неожиданно понял, что ему становится легче. Лежа, уставившись в потолок, Дилан начал вываливать всё то, что годами держал при себе. Жалобы, раздражение, мелкие обиды – всё, что раньше копилось и гнило где-то внутри. Так и родилась их странная традиция. И именно после неё Дилан неожиданно превратился в того самого «деда-ворчуна», который постоянно на что-то жалуется, хотя раньше был полной противоположностью. И вот теперь он решил действовать методами самого Лололошки. Ло это понял, но сопротивляться не стал. В конце концов, у него всегда был вариант просто лежать и молчать. Без лишних слов они устроились на полу. Дилан закинул руки за голову, переплетя пальцы, а Ло оставил ладони лежать на животе, будто боялся лишний раз пошевелиться и спугнуть хрупкое спокойствие. Люстра над ними ловила утренний свет из окон и рассыпала по комнате солнечных зайчиков, которые лениво скользили по потолку и стенам. Сбоку размеренно тикали часы, настойчиво напоминая, что они всё ещё в реальном мире, и что время не застынет даже в такие моменты, оно продолжит идти, нравится им это или нет. А ведь правда. Сколько раз они уже ссорились по мелочам, громко, глупо, с хлопаньем дверей и надутыми лицами, а потом всё равно мирились. Не сразу, не без осадка, но мирились. Лололошка прокручивал это в голове, одновременно задавая себе вопрос, от которого неприятно сжималось внутри: можно ли назвать его отношения с Джоном мелкой причиной? Мысль за мыслью накатывала вина. Он должен был рассказать раньше. Не вываливать всё внезапно, не ставить перед фактом, а хотя бы подготовить. Не просто втянуть Харриса в их компанию, а начать издалека. Рассказать сколько хорошего тот ему сделал, сколько раз оказался рядом, когда это было важно. Может, тогда Ричард отреагировал бы спокойнее. Может, не так резко. Может… — Ты не переживай, — наконец заговорил Дилан, глядя в потолок, — Ричард подуется, а потом поймёт, что был не прав. Сколько раз уже так было. Он говорил спокойно, без нажима, будто пересказывал давно знакомый сценарий. — Вспомни хотя бы, как он обиделся на меня из-за того, что я не пошёл с ним гулять, когда у меня была температура. Надулся, повыделывался, а потом сам же понял, что вообще не прав, и слёзно просил прощения. Или тот случай, когда он неделю с нами обоими не разговаривал, потому что мы не согласились с его мнением, что девочка, которая на него обиделась просто нытик, а причина её обиды мелочная. Хотя, причина была вполне весомой… Дилан чуть запнулся, но продолжил, всё так же не отрывая взгляда от потолка, будто воспоминания сами вытекали наружу. — Но этот дурачок столько раз нас вытягивал, — продолжал Дилан, всё так же глядя в потолок. — В общем… да, он так же часто нас и ссорил, но сейчас не об этом. Я, например, никогда не забуду, как он сбежал из дома, чтобы первым поздравить меня с днём рождения. А ведь он до чёртиков боится нарушать запреты своих родаков, но всё равно пришёл. Или как он разговаривал с твоим отцом, уговаривая отпустить тебя к нам, хотя боялся его сильнее, чем своих собственных родителей… Дилан тихо усмехнулся, будто сам не до конца понимал, как можно совместить всё это в одном человеке. — Он, конечно, говнюк. Но хороший говнюк, — добавил он без злобы. — Мы ведь тоже не святые. Я, например, тот ещё идиот, могу обидеться или начать вас игнорировать просто потому, что мне так захотелось. Лололошка всё это время молчал, прислушиваясь к ровному голосу друга. Слова укладывались где-то глубоко внутри, цепляли, но не торопились оформляться в ответ. И всё же он заговорил: — Почему ты так уверен, что Ричард здесь не прав? Дилан даже не повернул голову. Ответ пришёл сразу, без паузы, словно он уже давно его знал. — Я не верю, что ты мог бы сильно ошибиться. — А если я ошибся? — тихо спросил Ло, повернув голову к другу. Несколько секунд в комнате снова слышалось только тиканье часов. Потом Дилан медленно выдохнул. — Откуда мне знать… — начал он и на мгновение запнулся. — Ты хоть и не рассказывал, что у вас там происходит, но я знаю, что ты не ошибся. Я своими глазами всё видел. Лололошка нахмурился. — Видел что..? — Как он нормально себя вёл, просто потому, что ты попросил, — спокойно ответил Дилан. — Я бы раньше вообще не поверил, что Харрис способен быть тихим. Особенно рядом с Ричардом. Он же раньше ни одной возможности не упускал, чтобы кинуть в его сторону какой-нибудь подкол. А тут бах, и молчит. Не идеально, конечно, но молчал же. Мы даже нормально с ним разговаривали, когда договаривались приколоться над Ричардом. Дилан коротко усмехнулся, будто до сих пор не до конца принимал увиденное. — Я тогда вообще не мог поверить в происходящее. Начал догадываться только когда заметил, как он на тебя смотрит. Да и ты на него тоже. Уже тогда стало понятно, что вы друг друга как просто друзей не воспринимаете. Просто… кто ж знал, что вы к тому моменту уже и друзьями-то не были. Лололошка медленно моргнул. Он не ожидал, что со стороны всё выглядит настолько очевидно. Или, может, это не очевидность, а внимательность Дилана. Ричард ведь этого не заметил. Или не захотел замечать. — Я до сих пор не понимаю… каким образом ты его вообще приручил? — продолжил Дилан, повернув голову и приподняв бровь. — Не, он реально та ещё собака, так что могу позволить себе такое слово. Ло едва заметно пожал плечами, уставившись в потолок. — Не знаю… — честно ответил он. — Мы просто общались. Ло и сам не понял, в какой именно момент всё изменилось. Не было ни щелчка, ни резкого осознания. Просто с каждым днём мысли всё чаще упрямо возвращались к Джону. К его смеху, улыбке, к ощущению спокойствия от одного лишь его присутствия рядом. Сначала это пугало. Тогда это было похоже на медленно подступающий ужас, который он аккуратно спрятал где-то глубоко внутри и сделал вид, что его не существует. Игнорировал, отталкивал, убеждал себя, что это временно. Что это пройдёт. Но сейчас Ло знал, что боялся зря. И это знание было одновременно пугающим и удивительно тёплым. Он сглотнул и, не глядя на Дилана, тихо продолжил: — Не называй его плохими словами. Правда… мне неприятно это слышать. Голос дрогнул, но он не остановился. — Я всё понимаю. Ты не знаешь его так, как знаю я. И, может, со стороны он выглядит именно так. Но когда эта квартира была для меня адом… — Ло на секунду замолчал, подбирая слова. — Джон был рядом. Он уставился в потолок, будто боялся встретиться с другом взглядом. — Если бы не он, я… — фраза оборвалась. Ло резко вдохнул и выдохнул. — Прости, Дилан. Тишина в комнате стала плотнее. Солнечные зайчики всё так же медленно скользили по потолку, часы продолжали тикать, будто ничего важного не происходило. — Ты, наверное, сейчас спросишь, почему я не пришёл к тебе, когда мне было плохо, — глухо добавил он. — Или к Ричарду. Ло сжал пальцы на животе. — Но мне было легче рассказать всё человеку, которого я ненавидел… чем вам. Моим самым близким друзьям. Слова дались тяжело, будто он выталкивал их из себя силой. В этом признании не было обвинений, только усталость и стыд, смешанные с облегчением от того, что он наконец это сказал вслух. — Всё нормально. Я понимаю тебя. Правда понимаю, — спокойно сказал Дилан, выдержав длинную паузу. — Достаточно вспомнить реакцию Ричарда, и всё сразу становится ясно. Эти слова будто что-то аккуратно сдвинули внутри. Не резко, не болезненно, наоборот, мягко. Ло вдруг поймал себя на том, что ему стало легче дышать. Словно он только что получил разрешение. Прощение. Или, может, просто подтверждение, что он не сошёл с ума и не сделал ничего чудовищного. Он мысленно попрощался с виной, которая грызла его. Ло знал, что простит Ричарда. Простит, потому что всегда прощает. Потому что не умеет долго злиться, да и не хочет учиться этому. Не хочет тратить время на обиды, когда можно провести его с друзьями. Не хочет позволять злости выедать его изнутри, оставляя только усталость. И, в конце концов, он выбирает говорить правду, даже если она неудобная и пугающая. Молчание затянулось. Потолок всё так же смотрел на них безучастно, солнечные блики лениво ползли по стенам. И вдруг Ло, буднично, решил продолжить разговор. — Знаешь… ещё вчера я целовался с Джоном в кладовке. Секунда тишины. — Чего?! — вырвалось у Дилана. Он резко подскочил, будто его ударило током, уставившись на Ло широко раскрытыми глазами. Вид у него был такой, словно он ожидал услышать что угодно, но точно не это. Лололошка рассмеялся.

***

Джон, бормоча себе под нос оскорбления в сторону продавщицы, которая никак не могла нормально выдать сдачу, наконец выбрался из магазина. Тёплый воздух ударил в лицо, немного отрезвил, но раздражение никуда не делось. В руках он сжимал небольшой пакет с подарочным набором, дурацким, слишком ярким и абсолютно не соответствующим его настроению. И вот надо было совпасть, что именно сегодня у какой-то родственницы праздник. Родители сегодня заговорили с ним. Причём именно тогда, когда меньше всего это было нужно. Он почти не спал всю ночь, проваливаясь в тревожную полудрёму, и только под утро наконец отключился. А потом его разбудили. Попросили сходить в магазин. Харрис не стал задумываться об их поведении, впервые за долгое время. Он не анализировал движения матери, не ловил взгляд, не пытался считать по мимике её настроение, когда она наклонилась над его кроватью. Не сегодня. Сегодня все мысли были заняты другим. Ло не отвечал на звонки, и это оставляло Джона наедине с густой, липкой паникой, которая не отпускала ни на минуту. Он знал, что Ричард физически Лололошке не навредит. Но морально запросто. Умел, мог и делал это слишком хорошо. И судя по сообщению Ло, которое Джон смог прочитать лишь стоя между магазинными полками, Ричард окончательно утвердил свой статус «истерички». Вчера, когда ему пришлось слушать крики Ричарда сквозь стены, Джон думал вовсе не о том, что родители могут услышать. Его пугало другое. Мысль о том, что Ло действительно задумается. Что поверит. Решит, что Джон плохой вариант. Ошибка. Ненужное звено, которое лучше вычеркнуть, пока не стало поздно. И эта мысль давила сильнее любой усталости. Он правда боялся и никак не мог найти себе места. Джон всё ещё не до конца осознавал, что находится не дома, не в своей комнате, не сидя у стены, которая разделяла их и не давала вмешаться, не позволяла помочь Ло. Сейчас он был на улице. Среди людей. Среди суеты и шума, который не успокаивал, а только сильнее давил на голову. Мимо проезжали машины, кто-то нетерпеливо сигналил. Дети кричали, когда мяч вылетал за пределы поля, перекрикивая друг друга. Собаки лаяли без разбора, и на тех, и на других. Этот мир жил своей обычной жизнью, слишком громкой и равнодушной. Но Джон не слышал ничего. Все звуки будто растворялись, превращаясь в глухой фон, не доходящий до сознания. Именно поэтому он не сразу понял, что кто-то преградил ему путь. Только спустя пару секунд взгляд наконец сфокусировался, и перед глазами оформился силуэт. Ричард. Точно. Ричард. В груди что-то болезненно сжалось. В первый момент Джону захотелось просто схватить его за ворот и задушить, без слов и лишних объяснений. А уже в следующую секунду накрыл страх, а вдруг он успел? Вдруг смог внушить Ло своё мнение, продавить, убедить, сломать? Эта мысль ударила куда сильнее злости. Харрис растерялся. По-настоящему. Но он не позволил этому отразиться на лице. Не сейчас. Не перед человеком, который стоял напротив и смотрел на него взглядом, полным раздражения и плохо скрываемого презрения. — Нам нужно поговорить, — уверенно заявил Ричард, будто имел на это полное право. Что ж. Поговорить им действительно нужно. Только вот Джон не знал, к чему приведёт этот разговор. И, что пугало сильнее всего, он не был уверен, что сможет держать себя в руках так же хладнокровно, как обычно.