2 глава - Я не могу дышать

Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Жон сидел на краю кровати, сгорбившись, как будто невидимый груз пригибал его к полу. Локти упирались в колени, пальцы бессмысленно тёрли ладони. Одежда слипалась к спине от пота, хотя в комнате не было жарко. Потолок — всё тот же, деревянный, тёплый на вид, — давил сверху. Стены будто сдвигались, незаметно, медленно, с каждым вдохом. Квадратная ловушка. Узел. Он чувствовал себя чужим в собственном теле. Оно было молодым — слишком молодым, наивно гладким, будто оно не знало боли, не знало потерь. Оно не помнило, как дрожат руки, когда ты зарываешь друга в земле, как затекают ноги, когда стоишь над умирающей девушкой, как сердце стучит в тишине, когда ты один, абсолютно один, и никто не ответит. Но разум помнил. Разум всё помнил. Он помнил, как Пирра умерла, рассыпавшись в прах. Он помнил одиночество которое длилось десятки лет. Он помнил боль от потери близких, боль убийства невинной девушки. Он помнил....как Пенни… как Пенни улыбалась, будто ей не было больно. Милая добрая девушка которая просто хотела быть человеком. И он убил ее. Он помнил всё. И теперь, оказавшись здесь, в этой чистой комнате, с мягкими простынями и безопасными стенами, он чувствовал только одно. Отвращение. К себе. К этому «шансy». К этим чистым стенам. К глупой лампе над головой, которая не моргала, как те, что он чинил в Ever After. Всё казалось игрушечным. Ненастоящим. Он не просил вернуться. Он умер. Он отпустил. Он… сдался — …зачем вы вернули меня? — хрипло выдохнул он в пустоту. Ответа не было. Только легкое потрескивание пластика и далёкие шаги в коридоре. Где-то кто-то смеялся. Голоса. Живые. Беззаботные. Звонкие. Он встал. Неуверенно, тяжело. Ноги не слушались. Спина ныливая. Он словно воскрес в теле, которое не хотело жить. Как будто каждое движение — из предательства. Из долга, а не из желания. Он подошёл к двери и положил на неё руку. Дерево было тёплым. Странно тёплым, будто дышало. Он стоял так долго, что плечи начали неметь. Он не мог выйти. Он боялся. Не врагов, не боли. Нет. Он боялся лиц. Голосов. Их смеха. Их радости. Той самой простой жизни, которую он потерял. Которую они потеряли. Они — навсегда. А он… теперь снова среди них. — Это неправильно, — прошептал он. — Это не должно было случиться. Я же сделал шаг… Его ладонь сжалась в кулак. И всё же — он вышел. Коридор встретил его слишком резким светом. Лампы били в глаза, как прожекторы. Полы были чистыми, ровными, бесшумными. Всё выглядело чересчур… ярким. Слишком живым. Он шёл медленно, как будто ступал по льду. Шаг за шагом, будто может провалиться под собственным весом. Каждый звук — как иголка в ухо. Каждый смех — как насмешка. Они ещё не знают. Они не знают, как всё закончится. Не знают, кто погибнет, кто исчезнет, кто предаст. Они не знают, как сильно можно разорвать душу, прежде чем она перестанет держаться. И он — не может им сказать. Он дошёл до поворота к столовой. Уже слышал знакомые голоса. И каждый из них был, как нож, воткнутый в память. — Ты не можешь всерьёз считать, что вафли лучше блинов, Руби. - послышался до боли знакомый голос Норы. — Конечно могу! Вафли это же сеточки, с кормашкам наслаждения! – А блины воздушные лакомства богов! Смех. Настоящий. Чистый. Жон стиснул зубы и прижал ладонь к стене. Голова кружилась. Сердце стучало глухо, как в гробу. В груди пусто. Он попытался вдохнуть — воздух будто застрял. Просто улыбайся. Они не должны знать. Он вошёл. Первой его увидела Руби. Она махнула рукой, уже с полным ртом еды. — Жооон! Ты всё-таки не уснул! Чудо номер один сегодняшнего дня! Он выдавил слабую улыбку. Та, которую когда-то так часто натягивал — чтобы не расстроить друзей, чтобы быть «солнышком команды», «надеждой», «добряком». — Ну, почти. Подушка пыталась меня съесть, но я отбился… Шутка прозвучала неуверенно. Сухо. Не его голосом. Но никто не заметил. Пока. Янг хмыкнула. — Храбрый подвиг. Надеюсь, в следующий раз ты победишь своё одеяло быстрее, чем опоздаешь на завтрак. — Постараюсь, — кивнул он, садясь на скамью. Его движения были плавными. Спокойными. Слишком спокойными. Механическими. Он почувствовал на себе мягкий, тёплый взгляд. Повернул голову. Пирра. — Доброе утро, Жон, — сказала она, нежно, по-доброму. И он почти не закричал. Она здесь. Он встретился с её глазами — и всё внутри сжалось. Он помнил как она поцеловала его. Помнил как просматривал оставленное ею видео сотни, а то и тысячи раз. Как шептал её имя, когда было уже поздно. Как просил прощения. Как остался один. И теперь она сидела рядом, живая, улыбающаяся. Будто не умерла. Будто он сам не умер с ней. — Утро, — выдавил он. Слишком быстро отвёл взгляд. Не мог. Просто не мог. Еда стояла перед ним. Он взял вилку. Воткнул её в блин. Откусил. Не почувствовал ничего. Во рту — пепел. В душе — пустота. В голове — только один вопрос: почему я снова здесь? — Ты в порядке? — наклонилась Руби ближе, заглядывая в лицо. Жон медленно, словно через толщу воды, посмотрел на неё. Улыбнулся. — Конечно. Всё отлично! И она поверила. А он — сломался ещё немного. Он доел медленно, механично. Вкус никуда не возвращался, хоть он и пытался жевать с той же неторопливой привычкой, что раньше. Всё было… глухо. Ненастояще. Он даже не слышал, как Рен и Нора спорят через столик, как Янг поддразнивает Блейк, как Руби пересказывает очередной сон. Как Вайс ворчит на нее. Всё это долетало до него, будто сквозь стекло — искажённое, запоздалое, будто кто-то отмотал старую запись и включил её снова. А внутри… внутри разрасталась трещина. Он чувствовал, как фальшь у него на лице начинает давить на виски. Как будто каждый мускул, отвечающий за улыбку, кричал от напряжения, прося отпустить. Просто… отпустить. Он старался не смотреть на Пирру. Но взгляд всё равно цеплялся. Она сидела рядом, близко. Живая. Целая. Такая же, какой он запомнил её в первый день. Та самая — с уверенностью в глазах и нежностью в голосе. Но для него — она уже была призраком. Не здесь. Не сейчас. Не должна быть. Он резко встал, будто воздух в зале стал слишком густым. — Простите, я… забыл. Мне надо кое-что…сделать, — голос хрипел. Он даже не придумал отговорку. Он не дождался вопросов. Не посмотрел назад. Просто вышел. Жон шёл, не разбирая дороги. Просто шёл. Прочь от столовой. Прочь от их голосов, от взглядов, от ужасающего тепла, которое должно было согревать — а теперь обжигало. Он не знал, куда идёт. И ему было всё равно. Каждый шаг отдавался в теле глухим звуком, словно весь мир внутри него звенел от усталости. Он пытался дышать ровно, как учили. Считать вдохи, чтобы не потеряться. Десять вдохов. Двадцать. Пятьдесят… А потом — всё снова рушилось. Мысли сбивались, воспоминания вытекали из-под контроля. Он видел лица. Слышал голоса. Они не оставляли его. Они были в стенах, в полу, в его собственной коже. "Ты же уже попрощался с ними," — прошептало что-то внутри. — "Ты уже всё прожил. Принял. Смирился. Почему же боль не уходит?" Он свернул в пустой тренировочный зал, где пахло пылью и резиной, и сел в угол, прислонившись к стене. Голова упала на руки. Он попытался закрыться от всего. От мыслей. От чувств. От самого себя. Мир за стенами жил своей жизнью. Где-то там Руби наверняка смеялась. Нора жаловалась на еду. Профессора обсуждали расписание. Всё шло своим чередом. А он? Он остался в трещине между. Он знал, что скоро начнутся занятия. Что нужно вернуться. Быть "Жоном", каким они его помнят. Глупым. Неловким. Добрым. Но он не мог. Это тело не подчинялось. Он чувствовал, как пальцы дрожат, как взгляд блуждает, как грудь сжимается, будто в ней змея свернулась в кольцо. Он достал из внутреннего кармана куртки сломанный кулон. Кулон подаренной его отцом когда-то в детстве. В нем не было ничего особенного. Безделушка. Но тогда она казалась символом — памятью. Надеждой. Теперь — лишь вещью, пережившей всё. Как он сам. Он держал кулон в руке, пока не начал засыпать. Тело обессилело, разум замер от перегрузки. Слёзы не лились — им не из чего было течь. Он просто… отключился. Без снов. Без покоя.

***

Когда он открыл глаза, за окном уже клонилось к вечеру. Мир казался немного тише, но не добрее. Он был все там же, в одиночестве. Кто-то, возможно, искал его. Может, Пирра. Может, кто-то из преподавателей. Но никто не нашёл. Он остался незамеченным. Он остался один. На тумбочке мигал планшет с расписанием. Уроки давно прошли. Никто его не разбудил. Никто не пришёл. И впервые за долгое время это принесло не тревогу… а странное, болезненное облегчение. Его не тронули. Не дернули. Не вытянули наружу. Значит, он всё ещё может быть один. Всё ещё может разваливаться в тишине. Без свидетелей. Он отвернулся к стене и закрыл глаза. Скоро кто-нибудь найдёт его. Он был уверен в этом. Может, Пирра. Или Руби. И тогда он снова натянет улыбку. Скажет, что всё в порядке. Что просто проспал. Что, да, глупый, бывает. Что все точно хорошо. Но сегодня — он хотел остаться нетронутым. Хотел просто дышать. Хотел, чтобы это сердце, разбитое и обожжённое, не требовало больше притворства. Он уснул снова. Не потому что хотел. А потому что не знал, как иначе выжить.