Вернутся к фанфику

Глава 2. Мог быть и штопор

9 ноября 2023, 00:01
Он медленно поднимает веки, когда назойливый стук в дверь повторяется. Спустя пару секунд слышится робеющий голос прислуги: — Господин Дазай, вы проснулись? Черт… Осаму совсем не соскучился по тихо снующим теням в доме. Раз они вернулись, значит… Да, родители скоро приедут. Так всегда происходило. В один день он возвращался сюда и понимал, что в помещении слишком тихо. Они никогда не предупреждали его об отъезде, не говорили, сколько их не будет. Просто в один день его счет пополнялся на крупную сумму и больше ни единого сообщения. Дазая раздражала прислуга своим видом, тем, как они благоговели перед ним, поэтому он отсылал их по домам, продолжая выплачивать зарплату. И, видимо, отец это как-то узнал. Хах, как-то… Все было ожидаемо. Он понимал, что родители скоро вернутся, когда горничные, повара, садовник без его приказа вновь принимались за работу. Конечно, ведь если по приезде мать заметит хоть пылинку, то начнет истерить, а отцу не хочется с этим разбираться. С их возвращением он должен был превратиться в идеального сына и наследника. Должен был прилежно посещать все занятия в университете, заниматься с репетиторами, а также занимать место за круглым столом на деловых встречах главы семьи, чтобы разобраться в его бизнесе. Однажды Осаму попытался сбежать, хотел пожить какое-то время вместе с Федором, но тот раз был первым и последним: не хотелось больше подставлять друга. — Да, — хрипло промычал он. Первая пара через час, но студент не планировал идти на нее. — Завтракать не буду. — Как скажете, господин Дазай. От чертового «господин» безбожно хотелось блевать.

***

Достоевский в полусне слышит щелчок замка. Хмурится, но потом понимающе вздыхает, когда видит Осаму, открывающего дверь собственными ключами. — А, ты здесь, — безэмоционально комментирует он, заметив, что хозяин квартиры на месте. — Окно, — голос хрипит, но вставать за водой не хочется. — Предки скоро вернутся? — Ага, — звучит слишком похуистично, но никто не делает на этом акцент. Русский лишь приподнимает край одеяла, намекая ложиться, что Дазай и делает. Прижимается к нагретому под покрывалом телу, едва вздрагивает, когда одна рука ложится на его талию, но потом расслабляется, чувствуя чужое дыхание где-то на волосах. — У тебя что? — Французский, то бишь сон. Они больше не говорят. Достоевский позволяет другу задремать в его объятиях и успокоить дрожь в теле. Приезд родителей всегда отзывался в нем так. Не паникой, не радостью, не злостью, а тяготящим напряжением, от которого сводило конечности. Будто он действительно вытягивался по струнке, будто он становился другим человеком. И сейчас ему нужны эти гребаные два часа, чтобы просто набраться сил для нового захода, для новой попытки явиться тем, кем Осаму не был. Федор был знаком с его родителями. Они выглядели нормальными, не были похожи на каких-то монстров. Его отец был справедливым человеком, его не столь сильно волновали чужие статус и деньги, как, например, мозги. А Достоевский был умен. Может, поэтому их вынужденное знакомство закончилось не так плачевно, как могло бы. Его мать была, бесспорно, красивой женщиной. Она хорошо разбиралась в нынешних тенденциях, технологиях, моде, да и ее соцсети стабильно обновлялись. По сравнению со своим мужем она была более эмоциональна, особенно вспыльчива и не терпела грязи, что в доме, что в жизни. Только вот сложно было назвать эту женщину настоящей матерью. Осаму не помнил ни единого действительно теплого воспоминания о ней. Она никогда не прижимала его к своей груди в утешающих объятиях, не помогала ему с уроками, не ухаживала за ним во время болезни. Все, что слышал от нее сын — это «Осаму, позови отца», «Осаму, сними эту тряпку с себя», «Осаму, не позорь меня». И вкупе с вечными «должен», «обязан» отца это отнимало последние силы. С самого детства он не знал ласки и нежности, со всех сторон его окутывал холод. Дазай никогда не чувствовал, что его любят, и, кажется, понял, что в их семье такое просто не принято. Что им не предназначено быть любимыми и любить. Федор чуть слышно вздыхает, когда друг чуть сильнее вжимается в него, опуская подбородок. Он уже давно перестал задавать бессмысленный вопрос «как ты?». Достоевский не помнил ни единого момента за их долгое общение, когда Осаму ответил правду, а не привычное «я в порядке». Казалось, что он и не замечает, что его губы расползаются в улыбке при этих словах, настолько автоматически это происходило. Подыхай внутри, но улыбайся. Это был его девиз по жизни. Еще несколько лет назад он предлагал варианты решения проблемы, но узнав ситуацию в полной ее мере, понял, что тут ничем не сможет помочь, поэтому просто оставался рядом. Заставлял себя затыкаться в такие моменты, когда хотелось подъебнуть за излишнюю сентиментальность и уязвимость. Но так было нельзя. Не потому что они друзья или потому что это бесчеловечно, а просто потому что Федор понимал. У него тоже были плохие моменты, которые он привык переживать один. Но, как оказалось, получать молчаливую поддержку было не так уж и плохо. Поэтому Достоевский готов затыкать себя хоть всю оставшуюся жизнь, лишь бы Дазаю это помогало. Он ведь знает, что тот не спит. Лежит, смотрит пустым взглядом вперед, пытаясь отогнать навязчивые мысли о приезде родителей и его последствиях. В последний раз все прошло хорошо, может, и в этот раз будет так. Осаму лишь надеялся, что они уедут уже через пару недель. — Сколько пар по французскому ты уже пропустил? — сухой вопрос прозвучал почти оглушающе в тишине. — Около десяти, наверное, — отвечает, чуть погодя. — Интересно, как отреагирует отец на наши нововведения. Достоевский прикрывает глаза, подавляя раздражение. Он тут пытается сменить тему, чтобы друг не думал о них, а тот снова за свое. И, кажется, Дазай это понимает. — Я не могу убежать от них. Глупо пытаться убежать еще и от мыслей. Федор признает его правоту сквозь плотно сжатые зубы. — Пойдешь сегодня на пары? — Не хочу. А ты? — Ты сможешь остаться в моей квартире один, только если температура твоего тела будет ниже тридцати четырех градусов. Осаму улыбается, чуть посмеиваясь. Это не его обычная усмешка, это куда больше. — Мог бы просто сказать, что хочешь провести этот день со мной. Достоевский закатывает глаза, притворяясь, что его губы не тянет такой же теплой, чуть насмешливой улыбкой. По постели проходит едва заметная вибрация. Телефон. Улыбка тут же сходит с них обоих. Отец: «Водитель заберет тебя после пар. У нас семейный ужин. Твой костюм уже в ателье.» Семейный ужин всегда подразумевал трапезу с кем-то из главных инвесторов или партнеров, где они ведут себя как приличная и любящая друг друга семья. — Думаю, нам лучше начать собираться, если хотим успеть хотя бы ко второй, — первым нарушает молчание Федор. Карие глаза напротив выглядят тусклыми; внутренности сжимаются.

***

— Дазай! Осаму оборачивается, чтобы увидеть бегущего к нему со счастливой улыбкой Нэо, которого слегка притормаживает, держа за руку, Дэйчи. — Я уж думал ты не придешь, — Мацумура почти обиженно сопит. — Мне не хватает ваших постоянных ссор за моей спиной. — Мы не ссоримся, — Федор смотрит, скептично подняв одну бровь. — А вы чего вместе? У четвертого сейчас лекция в другом филиале. — Препод заболел, замену не нашли, — Канэко неопределенно ведет плечами. Ему частенько было некомфортно под взглядом фиалковых глаз, хотя русский общался с ним, по его меркам, достаточно дружелюбно. — Так что у меня сейчас окно, а потом пара тут. — Кое-кто будет невыносимо счастливым больше, чем обычно, — с насмешкой тянет Осаму. — Не завидуй. Вы с Федором вообще все время вместе, а мы не так часто видимся, — громко вздыхает Нэо. — Кстати, препод по французскому спрашивал, ждать ли тебя вообще на его парах. Мы даже не стали отмазывать тебя болезнью. Думаю, он наслышан о тебе. — В следующий раз передай ему, чтобы ждал к сессии. — Это вряд ли. Нужно 60 процентов посещений, иначе недопуск. — Он ахуел? — искреннее возмущение появилось на лице студента. — Я могу ему хоть книгу на французском написать, а ему посещения нужны. Долбаеб. — На самом деле, он довольно милый, — возразил Мацумура. — Строгий, конечно, но он понимает, что нас не нужно особо загружать. Часто проводит параллели с современными сериалами или фильмами, рассказывает о своем опыте, за опоздания не орет и не задает дохуя заданий. А еще он пиздец какой красивый, а как разговаривает на французском… — студент мечтательно вздохнул. Дазай недоуменно взглянул на парня, стоящего рядом, который и бровью не повел: — Тебе норм? — Абсолютно, — Дэйчи уверенно усмехается: в своем партнере он уверен. — Кстати, мне тоже рассказывали, какой Накахара ахуенный, так что это оправдано. — Каким бы он там не был ахуенным, я не собираюсь тратить время на то, что и так знаю, — цокает языком и поправляет волосы.

***

Осаму был из тех людей, кто ненавидел, когда его заставляли что-то делать. С самого детства каждый его день был расписан по минутам. Видели когда-нибудь пятилетку с ежедневником в руках? Подъем ровно в шесть (в лучшем случае), обязательная зарядка, завтрак, занятия, потом всевозможные репетиторы, тренировка в зале с тренером, обед, деловая встреча, на которой он был обязан присутствовать, домашняя работа, ужин и, наконец, его любимая часть, сон. Как он вообще мог завести себе друзей, когда за ним постоянно ходили телохранители? Дазай считал отца параноиком долгое время, пока внезапно не случилось первое покушение. Он ждал водителя у дороги напротив частной школы, притормозила похожая машина, да и мужчина за рулем был едва ли не близнецом его собственной охраны, поэтому Осаму ничего не заподозрил, пока они не оказались на пути к лесу. Благо, его успели спасти. Он отделался лишь легким сотрясением и растяжением ноги. Дазай не особо любил учиться, но больше всего он ненавидел именно французский. Каждый вечер ему приходилось проводить со старой садисткой, оставляющей кровоточащие раны на его руках за неправильный ответ. Уже после окончания школы отец отправил его на все лето во Францию, дабы проверить его знания. После этого занятия и прекратились: он хорошо себя показал. Но, к сожалению, теперь все, что касалось этого языка, автоматически имело отрицательную окраску.

***

— Ты так и не рассказал мне о своих занятиях русским, — вспомнил Осаму. Тест он успешно закончил еще десять минут назад и сейчас старательно выводил непонятную фигуру на листе. — Препод мозги не ебет, просто разговариваем на русском всю пару, пока остальные пытаются что-то учить. — Лаконично. — Удивлен? Достоевский никак не отреагировал на утвердительный кивок. Дазай был внимателен, он замечал, что после пары родного языка друг выглядел более расслабленным, одухотворенным. — Приятно поговорить с кем-то не на японском, — все же ответил Федор. — Я тоже могу выучить русский, — предложил студент. — Будем сплетничать обо всех, а они и не поймут. — Как ты собрался его учить? Снова установишь то приложение, позанимаешься два дня и забросишь? — Это было всего раз! — Семь. Ты три раза пытался выучить испанский. — Хуйня этот ваш испанский, — прошипел он, словно злясь на сам язык. — Я могу перейти к вам в группу. — Не надо, — твердо ответил Достоевский. Его и так раздражали те два человека, занимающиеся с ним. — Просто забей, русский тебе не нужен. Осаму похмурился с минуту прежде чем кивнуть: — Как хочешь. Он мог бы продолжить напрашиваться, но не когда голос друга был таким. Раздражение — ожидаемо. Напускное безразличие — стоит остановиться. — А ты что будешь делать с французским? Тебе нужно начинать ходить, иначе не допустят до экзамена. Дазай закатил глаза: — Поговорю с отцом: посмотрим, что он скажет. Либо сам договорится, либо я, но я не собираюсь ходить на эту поебень, — чуть громче нужного ответил он, из-за чего несколько студентов, усердно слушающих преподавателя, или так же усердно спящих на столе, обернулись, недовольно зыркнув. — Он, скорее всего, тоже будет против, так как французский я знаю идеально и буду лишь тратить время на парах, вместо которых мог бы, к примеру, учиться вести компанию. — Да, а ты вместо этого всего предпочел бы нажраться на очередной тусовке и висеть на мне. — Как хорошо ты меня знаешь, — Осаму довольно ухмыльнулся и коснулся пальцем чужого носа, в ходе чего чуть не лишился руки. — Но все равно все тусовки отменяются на ближайшее время, пока они не уедут. Буду снова ходить с ними на званые вечера, обаятельно улыбаться всем этим лживым уебкам и притворяться идеальным, — через напускную призму веселья Достоевский видел внутреннюю агонию друга и жалел, что они сейчас не одни, чтобы он мог хотя бы притянуть его к себе и спасти от угнетающих мыслей. — Я позвоню вечером? — Хорошо. Их давний уговор. Иногда Дазай не мог позвонить из-за собственного состояния или из-за дел — он не знал, что Достоевский не спал всю ночь, беспокоясь. Однажды он даже пришел к нему, перелез через железный забор, потом по дереву в окно, чтобы увидеть близкого человека, бессильно сидящего на полу, и смотрящего вперед настолько пустым взглядом, что становилось страшно. — Не теряйся, — добавил Федор. И это означало многое, но для них только одно: «не теряйся в себе».

***

Достоевский дождался, когда друг сядет в поданную машину, и пошел на последнюю пару. Преподавателю он заранее написал, что немного опоздает, поэтому проблем быть не должно. Он вообще сомневался, что с этим человеком у кого-либо могут быть проблемы, настолько добрым и открытым тот казался. Но Федор был знаком с пословицей: «в тихом омуте черти водятся», не раз она подтверждалась в жизни, потому с каждым новым знакомым он был крайне осторожен, а доверял только одному единственному Осаму. Впрочем, у того была такая же ситуация. Насколько Дазай казался общительным доверчивым экстравертом, настолько же он им не был. Достоевский часто вспоминал их первую встречу: Осаму болтал без умолку, что, конечно же, раздражало, но тем же вечером Федор понял, что ничего не знает об этом человеке и не помнит, о чем он вообще говорил. Интерес это вызвало жуткий. И сейчас, спустя столько лет, они здесь. Русский знает о друге все, что только можно. Знает о его отношениях с родителями, «любви» к французскому, боязни грозы, глупом страхе не оправдать чужие ожидания и гребаном перфекционизме. Если Дазай что-то начал — это будет идеально, в ином же случае кто-то (возможно он сам) умрет. Федор понял всю степень проблемы, когда друг всерьез решил увлечься рисованием. На удивление, у него все получалось отлично едва ли не с первого раза, но когда нужно было изображать что-либо ассиметричное… Он навсегда запомнит, как устрашающе выглядит истерика лучшего друга. Если поначалу это было комично, то потом Достоевский готов был сбежать даже через окно пятого этажа. Больше рисованием Осаму не занимался. — Простите за опоздание, — русский постучал костяшками по открытой двери, привлекая внимание. — Я же просил обращаться ко мне на «ты». Чувствую себя старым, — ворчит преподаватель, после чего все же поднимает глаза на студента. — Проходи уже. Мы сегодня одни. Федор берет один из стульев и пододвигает его ближе к преподавательскому столу, чтобы было удобнее разговаривать: — А где те двое? — Слегли с гриппом, так что я отдыхаю, — Николай довольно улыбнулся и облокотился на спинку стула. — Что делаем сегодня? Хочешь учить согласные или гласные? — его удостаивают слегка раздраженным взглядом. — Ну раз уж ты такой умный, можно сразу перейти к слогам или имени существительному. Достоевский только сейчас осознает, что незаметно для самого себя перешел на русский, перейдя порог аудитории: — Нет, спасибо. — Какая удивительная вежливость для человека, жившего в Питере, — насмешку сложно было не заметить. — Я еще и не наркоман, — решил пройтись по стереотипам студент. — Ладно, может, мы просто обсудим какие-нибудь произведения? — Это у меня в программе для третьего курса лингвистов, так что нет, — Гоголь открыл ящик стола и достал оттуда желтую книжку. — Давай-ка мы с тобой повторим правила одной и двух «н» в причастиях. — О, нет, — лицо Федора выражало крайнюю степень отчаяния. — Только не причастия. Садисткой улыбке Николая, появившейся после этих слов, мог бы позавидовать самый кровожадный убийца. Достоевский же пожалел о своих словах о доброте преподавателя и смирился со скорой смертью.

***

Акутагава застал друга в его квартире, когда тот раздраженно откупоривал вторую бутылку вина. Завтра у него всего две лекции, и то в середине дня. Может себе позволить. — Он снова не пришел на твою пару? — понимающе спросил Рюноске, снимая с себя пальто. — Он снова не пришел на мою пару! — со штопором в руках прозвучало более угрожающе, чем должно было. — Какого хуя он имеет наглость не ходить на мои пары? Я планировал завалить его, а не отказать в допуске к экзамену! Гость уставши вздыхает: он уже устал говорить на эту тему и слышать это имя на протяжении двух… трех… такое чувство, что целой вечности. — Да забей ты уже, — говорит, понимая, что это ничуть не поможет. Чуя, на удивление, был довольно мстительным человеком. Может, это как-то связано с его ростом и возможным буллингом от одноклассников. Но если он сейчас это выскажет вслух, то его голову открутят так же, как и пробку у бутылки спиртного. — Кстати, ты отнимаешь у остальных преподов студентов. Другие мне жаловались, что дети хотят учить французский, так как ты весь из себя такой хорошенький, не строгий, и они словили на тебя… Как там молодежь говорит? Крэк? Крэш? — Краш, — Накахара закатывает глаза. — Ты не настолько старый, чтобы говорить слово «молодежь». — Мои суставы с тобой не согласятся. Я недавно предсказал дождь. Усмешка все же режет губы: — Тебе просто нужно начать заниматься спортом. Могу посоветовать тебе классный спортзал, сам купил себе абонемент. А насчет студентов… Что тут поделать? Я просто хорошо выполняю свою работу и при этом ахуенно выгляжу. — Корона не жмет? — Ничуть, — Накахара стучит пальцами по стеклянному столу. — Так, что мне делать с этим Дазаем? — Я бы посоветовал забить на него хуй и все, но если тебе настолько неймется, то можешь поговорить с их деканом. — Не хочу я как-то в администрацию все это выводить. — Тогда поговори с Гоголем. К нему на пары Федор ходит, через него то и можно подействовать на Дазая. — Думаешь, выйдет? — Как минимум, познакомишься с коллегой. Молодой, веселый, на вид немного более чокнутый, чем ты. Если, конечно, не узнать тебя поближе. — Я пропущу оскорбление мимо ушей, так как ты дал дельный совет. — Премного благодарен, что вы избавили меня от вашей мести… — не успел Акутагава закончить, как прямо в лоб ему прилетела деревянная пробка. «Мог быть и штопор» — подумал он и пожал плечами.

***

Достоевский начал волноваться, когда стрелка часов показала на двенадцать часов ночи. По идее, Осаму должен был ему написать еще час назад, но статус на его странице утверждал, что в сети он был последний раз в семь вечера. Конечно, он мог просто уснуть или застрять с родителями на очередном светском мероприятии, а телефон разрядился, но даже такие мысли не помогали остановить пока что мелкую дрожь. Федор не любил, когда родители друга возвращались из своих поездок. Ему не нравилось, что Дазаю приходится становиться другим, более закрытым, пустым, каменным. Он ненавидел замечать красные следы на его запястьях и мертвый взгляд карих глаз. За всю свою жизнь он ни к кому не привязывался. В детдоме этому благоволили условия, сложно привязаться к брошенным монстрам, дерущимся за еду. В старших классах он познакомился с первым человеком, вызвавшим в нем интерес, и продолжил общаться. И вот прошло уже шесть лет. Может, для кого-то это мало, но не для них. Достоевский все еще был уверен, что не привязан к Осаму, что сможет его отпустить без чувства дикой ломки. Но до тех пор, пока они еще вместе, пока они все еще доверяют друг другу, он не мог равнодушно реагировать на то, что его самому близкому человеку делают больно. Самое жуткое в этой ситуации — это осознавать собственное бессилие. Когда видишь красные, но абсолютно сухие от неумения плакать глаза, искусанные в кровь губы, опустившиеся плечи и гребаные синяки на его теле. Хотелось спрятать его у себя, не отдавать никому, лишь бы не видеть отблеск косы смерти в его глазах. — Ну наконец-то, — позволяет себе выдохнуть с облегчением, когда поступает звонок. — Ты как? — Только ушел от родителей, — голос обычный, слегка раздраженный. — Ты в порядке? Он… — Нет, — получилось почти грубо. — Все нормально за исключением того, что, оказывается, директор согласовывал свое решение насчет языков с моим отцом, и тот согласился. Теперь мне придется ходить на блядский французский. Знакомое раздражение и злость вызвали лишь умиротворение и тихую улыбку в уголках губ: — Да ладно тебе, представь, как он ахуеет, когда ты заговоришь с ним на равных. На том конце провода послышалось задумчивое мычание: — А еще я смогу исправлять его, когда он будет ошибаться. В принципе все не так плохо. Но ходить на первую пару… Бе-е, — Федор знал, что он по-детски высунул язык и скорчил недовольную рожицу. — Спать ложись. У нас анализ первым. — Блять, то французский, то анализ. Кто их вообще первыми ставит? — продолжал бубнить Осаму, а Достоевский мысленно радовался, что тот ведет себя по-прежнему. — Не могу уснуть без тебя. Прислуга ходит туда-сюда, мешает. — Предки сказали, когда уезжают? — Пока неизвестно, но вряд ли они задержатся дольше, чем на две недели. Завтра иду на деловую встречу с отцом, буду наблюдать, как ему лижут задницу. — Будешь смотреть в зеркало? — Ой, да пошел ты. Федор позволил себе легкий смешок, зная, что Дазай сейчас улыбается.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!