Вернутся к фанфику
Глава 4. Потому что уже нашел
17 ноября 2023, 09:18Накахара считал, что сегодня день икс. Либо Дазай приходит на его пару, либо он все же идет к администрации, потому что какого хуя тот мешает отомстить ему. Да, возможно для преподавателя это не очень хорошие мысли, но кто его за них вообще может осудить? Рюноске. Да, но не суть.
Чуя слишком долго представлял, как завалит этого богатенького паренька и будет слушать бесконечные «да вы знаете, кто мой отец?!». Ох, как же он этого ждал. Конечно, многие могут обвинить его в садизме, жестокости, мстительности, но его же не засудят за это, так что плевать. Терять радости жизни он был не намерен.
В общем, молодой преподаватель пошел к другу в кабинет, дабы поделиться своим хорошим настроением.
— Рюноске, знаешь…
— Нет, — Акутагава даже не стал дослушивать, сразу прерывая друга. И он плевать хотел на его репутацию, поэтому не постеснялся продолжить диалог в том же духе перед собственным студентом, ждущим, когда его работу проверят.
— Но…
— Нет.
— Ты даже…
— Нет.
— Не дослушал! — все же заканчивает Накахара, с громким хлопком опуская ладони на дубовый стол.
— Хм… — Рюноске наигранно призадумывается. — Дай-ка угадаю, что ты хотел сказать, — он выразительно прокашливается, чтобы сделать удивительно высокий для него голос. — Рюноске, знаешь, что сегодня за день? День, когда кое-кто наконец придет на мою пару, и я заставлю его глотать грязь! А если он не придет, то уже получит пизды от администрации, это я ему устрою.
— У меня не такой голос, — уже поникши заметил Чуя.
— Мне плевать на это с самой Эйфелевой башни, — закатывает глаза. — Я не собираюсь в этом участвовать, потому что исхода два: первый, ты сломаешь парню психику, а несмотря на то, что его иногда реально хочется убить, это перебор; второй, он сделает так, что тебя просто уволят. Честно, мне ничто из этого не по душе, — Акутагава заканчивает что-то черкать на листе после чего отдает его слегка ахуевшему студенту. — Молодец, исправился. Можешь идти.
— С-спасибо, Акутагава-сенсей, — парень быстро кивает и ретируется из кабинета преподавателя.
— Ты бы себя вспомнил в его годы, что, в принципе, не так уж и сложно, так как у вас разница всего три года, — продолжает он, уже глядя другу в глаза. — Сам не уважал никого, пускай и вел себя, как паинька, за их спинами был той еще мразью. А он даже не знал, что ты препод. И, думаю, он бы не выбрал французский, зная, что его преподаешь ты.
Говорил собеседник уж слишком логично, что заставило Накахару насупиться, ведь тот был прав, но признавать этого не хотелось.
— Ладно, так уж и быть, я откажусь от мести, если он будет вести себя сегодня нормально.
Это не совсем то, что хотел услышать от него Рюноске. Все же, он знал Дазая куда дольше и прекрасно понимал, что вести себя «нормально» тот точно не будет. Он ощутил фантомную головную боль, уже представляя, как ему будут жаловаться на Осаму в конце дня.
***
Для Дазая любые взаимоотношения с людьми такими и являлись. Он не делил всех на врагов, друзей, супер близких и так далее, как это делали остальные. Были люди, с которыми он общался и те, с кем даже не был знаком, вот и все. Возможно, поэтому Осаму не до конца понимал тех, кто как-то характеризует их общение с Федором. Мик ему однажды даже рассказал, что на них делают ставки, встречаются они или нет. Для человека, который в первые смог свободно с кем-то заговорить в пятнадцать, это было странно. Его не учили социализироваться, но зато давали указания, что и кому говорить. Потому, оказавшись в такой свободной обстановке, Дазай начал просто уверенно нести какую-то херь, надеясь привлечь к себе внимание. Он просто хотел узнать, что это такое иметь человека, с которым можно говорить о чем-то кроме дел отца и учебы. И это оказалось приятно. Настолько, что затянулось уже как на шесть лет, хах. Кажется, никто из них даже не думал, что все выйдет так. Началось с незатейливых разговоров, о чем попало, продолжилось с редкими искренними вбросами, от которых чувствовалась неловкость, и теперь они здесь, в реальности с долгими душевными разговорами, теплыми объятиями и пламенными поцелуями. Даже если Осаму захочет, он не вспомнит, как они в первый раз поцеловались или переспали. Насколько он знает, это произошло в начале первого курса, когда они оба неплохо так напились, но не то чтобы это было в первый раз. Дазай долго привыкал к внутренней необходимости видеть Достоевского, разговаривать с ним, а когда ощутил еще и романтическое влечение, то грозился вообще сойти с ума. Скрывать получалось до той самой тусовки первокурсников, где алкоголя было слишком много, а трезвого рассудка слишком мало. Ситуация банальная, игра в бутылочку. Один поцелуй и у них обоих съехала крыша. Но после произошедшего никто не чувствовал неловкости, они нашли выгоду в том, чтобы иногда заниматься сексом, снимать напряжение. Потом это переросло в флирт, объятия, когда кожа едва ли не сливается с чужой, и поцелуи при желании в любое время. Отношения ли это? Федор отрицал, говоря, что они лишь друзья с привилегиями. У Осаму не было определения дружбы или отношений, чтобы как-либо охарактеризовать их общение. Он просто свыкся с тем, что Достоевский всегда рядом. Всегда поможет, всегда поддержит… Просто всегда.***
— Я не хочу туда идти, — студент упрямо выдохнул дым прямо в лицо собеседника, зная, как это его раздражает. — У тебя нет выбора, — получается почти рычаще. — Я сказал твоему преподу, что ты будешь, в ином случае он пойдет в администрацию, а это означает проблемы с отцом. Они тебе нужны? На лице Дазая горькое поражение: — Нет. Федор знает, почему друг не хочет идти на пару, но прекрасно понимает, что будет хуже если тот не явится. — Осаму, посмотри на меня, — русский делает шаг ближе, оказывается почти вплотную, пользуется этим и забирает сигарету из чужой руки, после чего кидает в мусорный бак. Карие глаза смотрят слегка уязвимо, с толикой тревоги. — Все будет в порядке. Тебе никто не причинит боли. — Я знаю, — он правда знал, но вот только это не помогало. — Знаешь, — на выдохе повторяет Достоевский, запуская пальцы в каштановые волосы, чтобы притянуть друга ближе. Тот сам жмется сильнее, приникает к чужим губам в медленном поцелуе просто чтобы сердце перестало отбивать чечетку в груди. — Ты сможешь уйти в любой момент, а еще я буду на связи, — шепчет, когда их лбы соприкасаются, а глаза доверительно остаются закрытыми. — Договорились? — Угу, — получается немного жалко, почти по-детски горько, но Федору нравится, что таким Осаму видит только он. — Я напишу, если что.***
Дазай занимает свое место рядом с другом, выглядя так, будто все, кто попробует с ним заговорить, умрут в ужасных муках. Народу в аудитории было много, что удивило. К счастью или к сожалению, Нэо знал его достаточно долго, чтобы понимать, что он в безопасности. — Ты все-таки пришел, — студент прямо просиял. — Наши делали ставки, явишься ли ты. А еще как быстро ты выведешь Накахару-сенсея из себя. Усмешка появляется на аристократичном лице: — Это звучит, как вызов. — Дазай, ну нет, — в отчаянии стонет Мацумура. — Он такой классный, вот увидишь! — Ваш идеальный препод опаздывает уже на двадцать минут, — с легким недоумением произносит Осаму, ведь их группа уже после десяти минут обычно сваливала по домам, а тут все сидели и ждали, как гребанный Хатико. — Простите за опоздание, — в аудиторию, запыхавшись, влетает тот самый рыжеволосый «первокурсник», на ходу перезаплетая свой хвостик. — Задержался на обеде, потом разговаривал с Рюноске, а потом… — он плюхнулся на свой стул и шумно выдохнул. — Не важно. Так, я смотрю у нас все на месте, — пробегается глазами по любезно заполненному студенткой журналу, а после, слегка нахмурившись, поднимает глаза и словно ищет кого-то. Нашел, судя по истинно зловещей ухмылке. — О, так блудный сын решил вернуться. Bienvenue, Osamu. Дазай не отказывает себе в удовольствии чуть высокомерно улыбнуться: — Merci, Nakahara. Чуя негодует то ли от идеального произношения, то ли от такого неуважения к нему. Но он все же преподаватель, потому быстро берет себя в руки: — Итак, на чем мы с вами остановились?***
— Ты какой-то рассеянный сегодня. — Ага, с улицы Бассейной, — чуть грубо отвечает Федор, кидая мимолетный взгляд на телефон. — Прости, — все же извиняется. — Осаму сейчас на французском, я боюсь, что что-то может пойти не так, и в таком случае он должен мне написать. Гоголь не из тех, кто обижается, поэтому он лишь растягивает уголки губ и подбадривающе говорит: — Да ладно тебе, Чуя-кун не убьет твоего друга, — по лицу собеседника он видит, что дело не в этом. — Или тут что-то другое? Расскажи, легче станет. Достоевский даже не успел толком подумать об этом, как его рот уже открылся, что было ему не характерно: — У него с детства был репетитор по французскому. Старая карга, которая за неправильный ответ лупила его деревянной указкой. С тех пор Осаму ненавидит все, что связано с французским. Я боюсь, что у него может начаться паническая атака или что-то в этом роде. Николай хмурится и трет щеку: — Тогда зачем он пошел на французский? — Потому что он его идеально знает и не придется учиться. Хотел ходить только на экзамены, но Накахара требует 60 процентов посещаемости. — Херово, конечно, но, думаю, все будет хорошо, — спустя пару секунд задумчивого молчания выдает преподаватель. — Как минимум, это первый курс, на самом языке они еще очень долго не будут говорить. Кстати, а ты не знаешь, почему те двое отказались ходить на русский? Федор растирает собственное запястье, но никак не меняется в лице: — Без понятия. Я их имен даже не знаю. Не будет же он говорить, что однажды провел с ними разговор за стенами университета, почти заставляя отказаться от курса. Ему не нравилось, что Гоголь отвлекается от разговоров с ним на этих идиотов. — Ну ладно. Если хочешь, можем обсудить что-нибудь из литературы. Мне к следующей паре нужно придумать, о чем говорить со студентами. Глаза Достоевского прямо-таки загораются: он любил читать. — Что насчет пьесы «На дне» или «Преступления и наказания»? — Давай начнем с первого, — с улыбкой кивает Гоголь, решив умолчать о том, что его студенты прочитали «Капитанскую дочку» и обсуждение должно идти об этом. Рядом стоят две чашки с чаем и миска с полюбившимся Федору печеньем, поэтому Николай лишь вслушивается в слова собеседника, чувствуя себя, как дома.***
Осаму думал, что уснет. Он боялся, что словит паническую атаку или что-то в этом роде, но большая часть слов была на японском, а на сам изучаемый язык преподаватель переключался очень редко, что, в принципе и радовало, но также и давало понять, насколько начинающий уровень у всех был. Нет, преподавал Чуя и правда интересно, как и рассказывали остальные: он вспоминал собственные истории из учебы или из Франции, шутил, когда видел усталость на чужих лицах, подбадривал, если что-то не получалось. Но самому Дазаю было скучно. Ужасно скучно. Пара должна была закончиться через десять минут, программу на сегодняшнее занятие они уже прошли, поэтому Накахара позволил задать ему вопросы. Кажется, все понимали, что они не будут касаться французского. — Накахара-сенсей, а у вас есть девушка? — спросила студентка, имя которой Осаму благополучно забыл. Тот слегка опешил, но после усмехнулся: — Разрешая задавать вопросы я не такие подразумевал. Но нет, девушки у меня нет. И я гей. После этих слов большая часть группы, то бишь особей женского пола, разочарованно опустила глаза, а вот вторая часть приободрилась, понимая, что у них есть шанс. — Предвосхищая следующие вопросы: нет, парня у меня тоже нет, и нет, я не встречаюсь с собственными студентами. Не то чтобы это кого-то огорчило. У всех правил есть свои исключения. Дазай же, кажись, наконец проснулся и с интересом слушал разговор, удивленный, что кто-то настолько легко признался в своей ориентации. Дальше уже пошли вопросы на тему учебы и так далее, поэтому он вновь застрял в своих мыслях. После пары его не остановили, так что Осаму со спокойной душой направился в зону отдыха, так как у него было окно. Он не ожидал, что его кто-то сильно пихнет в спину и прижмет к ближайшей стене. — С хуя ли ты не отвечал на сообщения? Я думал, что ты уже помер где-нибудь, — это не было громко, не было зло, но было настолько угрожающе, что по телу прошлись мурашки. Дазай слегка шокировано смотрел на друга: — Я не видел сообщений… — робко ответил студент, чувствуя себя маленьким под горящим взглядом фиалковых глаз. — Все прошло нормально, прости, что не написал. Достоевский потихоньку успокаивается, чувствуя, как чужая рука поглаживает его ладонь. Видимо, он слишком сильно себя накрутил. Русский делает глубокий вдох и шумно выдыхает, прикрывая глаза. Сердце начинает успокаиваться. — Ты так сильно переживал за меня, — ни грамма насмешки, в карих глазах тепло и отголоски боли. — Не надо. — Тогда не давай поводов, — хрипотца все еще чувствовалась в его голосе. Студенты обходили их за километр, помня, что случилось, когда они вмешались туда, куда не следовало. Дазай ведет большим пальцем по чужой щеке, вынуждая открыть глаза. Фиолетовый больше не горит огнем, не сигналит об опасности, там лишь отпечатки тревоги и море спокойствия.***
Чуя искренне считал свою жизнь идеальной. К двадцати четырем у него уже своя квартира, хорошая работа, высшее образование, близкий друг, потрясающая внешность и желание радоваться жизни, а не просто существовать. Он может себе позволить ужинать в ресторане, покупать коллекционное вино, ходить по клубам и барам, водить домой кого захочет и не прятать их. В общем, он считал, что его жизнь действительно крайне неплоха. — Ты уже пару месяцев в Токио. Не думал увидеться с родителями? А, вот и один недостаток в его идеальной жизни. Родители, что выперли его из дома и сказали не возвращаться, пока он не найдет себе прекрасную жену. Накахара скривился: — Нахуя? Они ясно выразились, что сына у них больше нет. — Прошло уже четыре года, может, еще не все потеряно, — подмечает Акутагава. Он знает, как другу не нравится говорить об этом, но продолжает из года в год настаивать. — Всем нужен дом, куда он может вернуться, если все покатится к черту. — У меня есть ты, — рыжеволосый беззаботно пожимает плечами. — Мне этого хватает. Рюноске нахмурился, но решил не продолжать эту тему. Он соврал бы, сказав, что не беспокоится за лучшего друга. У того, можно сказать, не было семьи, а все его отношения, скорее всего именно из-за страха привязанности прекращали свое существование после пары недель безудержной страсти и ничего более. Чуя очень быстро терял интерес к партнерам, которые буквально боготворили его. Сначала он пылал, влюбленность была очень эмоциональной, но запал проходил, стоило кому-то хоть раз задержаться у него более чем на одну ночь или вдруг предложить отметить вместе какой-нибудь праздник, до которого еще как до Китайской стены. Накахара позорно сбегал, оправдываясь обычным «пропал интерес». — Так, Дазай все же явился на твою пару? — пожалел ли он о своем вопросе сразу? Да. — Да, пришел. Назвал меня по фамилии на французском, но с идеальным произношением, поэтому пусть пока живет. Потом, кажется, спал всю пару, — еще одна проверенная работа ложится сверху на стопку таких же. — Могло быть и хуже, — под нос пробормотал Рюноске. — А Николай-кун тебе как? — Я удивился, что он знает столько языков, — искренне признался Накахара. — А еще их взаимоотношения с Федором больше похожи на дружеские, нежели на преподаватель-студент. — Я и не сомневался, — чуть слышно усмехнулся Акутагава. — Они оба из России, думаю, это все объясняет. Чуя неопределенно повел плечами, а после сменил тему: — Кстати, я собирался сегодня в бар… — Нет, я больше не буду твоим вторым пилотом, — отрезал собеседник. — Да ладно тебе! Можем и тебе кого-нибудь подыскать. — Нет, спасибо. — Я тебе говорил, что ты эгоист? — Да, примерно сто… миллионов раз. Рыжеволосый обидчиво дует губы и показательно отворачивается от друга, показывая, что не намерен с ним больше разговаривать.***
— Накахара гей, — Осаму нарушает тишину внезапным фактом. Они сейчас в квартире Федора, где сам хозяин лежит на диване, читая книгу, а шатен улегся прямо на него, тем самым мешая. — Знаю, — сухо отвечает Достоевский, перелистывая пожелтевшую от старости страницу. Он хотел побыстрее дочитать произведение, чтобы потом утереть кое-кому нос достаточным количеством аргументов. — Откуда? — Коля сказал. — Так он теперь Коля? — Дазай сам удивляется количеству яда, вышедшему в этом вопросе. Но язык двигается вперед мозговой деятельности. — Ты постоянно о нем говоришь. Он то, он се. Может, завтра вы пойдете в кино, а потом сразу в ЗАГС? Федор с усталым вздохом закрывает книгу и кладет ее рядом, после чего несильно тянет за каштановые пряди говорящего, вынуждая посмотреть на себя. — Я тебе уже ни раз говорил, что я не твоя собственность, — спокойно замечает русский. — У нас с ним много общего, не считая самого языка. Что тебя не устраивает? Я сижу с тобой на парах, рядом с тобой во время перерывов и даже сейчас я ничего не сказал на то, что ты мешаешь мне читать. Я не пытаюсь найти тебе замену. «Потому что уже нашел», — ядовитая мысль подсознания. Но Осаму чувствует укол вины. — Я… — слова даются сложнее, когда фиалковые глаза смотрят так проницательно. — Я привык, что тебе не нравятся все люди, кроме меня. А теперь появился этот Коля. Федор силится не закатить глаза вместо этого начиная аккуратно перебирать отросшие пряди на чужой макушке: — Надо же мне кому-то на тебя жаловаться. Дазай смотрит по-детски возмущенно и обиженно, что выглядит донельзя мило, потому Достоевский улыбается уголком губ: — Не ищи проблем там, где их нет. Такого идиота как ты сложно заменить. Осаму все же расслабляется, это видно по исчезнувшей морщине на лбу, но он пока сдерживает улыбку: — То есть все в порядке? — Все в порядке, — кивает русский, а когда друг с довольной улыбкой вновь занимает место у него на груди, невесомо касается губами его головы. Не потому что так нужно, а потому что самому Достоевскому от этого легче.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!