Вернутся к фанфику
Глава 5. Двадцать пять звонков и ни одного сообщения…
14 декабря 2023, 21:25— Твое расписание на эту неделю.
Именно так началось ненавистное утро понедельника. Не успел Дазай даже проснуться и осознать, что вообще происходит и где он находится, как ему под нос сунули какую-то бумажку. Быстро пробежавшись глазами, он захотел спросить, не ахуел ли кое-кто в край.
— Будешь ходить со мной на все собрания, как и в прошлом году. Сейчас мы обсуждаем важные акции и стоит ли их покупать. С твоим ректором я договорился, пропусков не будет.
— Но… — студент замялся, но все же нерешительно продолжил. — Ты же мне сам говорил о дисциплине, обязательном посещении лекций, на которых даже не отмечают.
— Осаму, — отец тяжело вздохнул, будто говорил с наитупейшим человеком в мире. — На дальнейших собраниях ты узнаешь больше, чем на любой из своих лекций. Представь, что это практика.
Пожалуй, он мог это сделать. Смог, если бы этой «практикой» не руководил сам Дьявол, и если бы его не отделили от социума на неделю. В полученном листочке график был настолько плотный, что Дазай едва нашел пункт «обед», а о встречах с друзьями и речи не было. Целая неделя без Федора. Что ж, они и дольше бывали порознь.
***
Спам: «*смайлик с крестами вместо глаз*». Достоевский лишь вздыхает и пишет простое «понял». У них были обозначения для разных ситуаций, ведь, по словам Осаму, куда проще отправить стикер, нежели объяснить, что произошло. Но легче не было. Федор не нуждался в общении и в людях, и это не было никакой травмой из детства или защитным механизмом. Просто так было. Он не писал первым без необходимости, не знакомился ни с кем, ведь ему всегда хватало самого себя. Но ему было жизненно необходимо знать, все ли в порядке с Дазаем. Ему нужны были эти внезапные сообщения в любое время, в которых не было смысла. Нужны были его шутки, на которые он силится не улыбнуться. Нужно было его тепло рядом, чтобы просто быть спокойным. Но отец того каждый год лишал его этого. И ладно, сейчас всего неделя, а не месяц, как в прошлый раз. Русский не хотел вновь переживать тот кошмар. Благо, память оставила его без черно-белых картинок прошлого, поэтому Достоевский вновь пригубил кофе и ответил на мем из другого чата, присланный слишком поздно ночью, чтобы он смог его увидеть сразу. Кружка скрыла теплую улыбку даже от него самого.***
Осаму, очевидно, скучал на очередном сером собрании отца. Партнеры выдвигали свои идеи, делились собственными соображениями, что сопровождалось множеством графиков, статистикой и цифрами. Он все это не любил. Разбирался, но хотел блевать от одной мысли о том, что когда-то ему придется стать таким же. Новенький за их столом, тот самый Альфред, который для своих сорока восьми выглядел даже неприлично хорошо, внезапно наклонился к нему и заговорил шепотом: — Я немного отвлекся. Почему они выбрали именно это? Дазай умел совмещать несколько дел, потому ему не составило сложности слушать нудные речи взрослых, одновременно с этим объясняя собеседнику, что вообще происходит. — А ты действительно разбираешься, — мужчина чуть усмехнулся. Взгляд карих глаз спрашивал, проверка ли это в то время как язык двигался сам по себе: — Конечно. Мысли навлекли его на тот самый вечер знакомства с его одногодкой, дочерью нового партнера. Эллен была интересной девушкой. Она не была навязчивой, но и не позиционировала их общение как на одну ночь. Осаму часто не понимал людей. Не понимал, почему какие-то вызывают в нем симпатию, а какие-то отвращение. Он, в отличие от многих, не считал лицемерие и высокомерие главными людскими пороками, что уж говорить о смертных грехах. «Человек — это инструмент в собственных руках», — вот как он считал. Не верил в существование истинного зла или в абсолютнейшую доброту. Просто кто-то, чувствуя негативный порыв, даже не попытается сдержаться, в то время как другой усмирит огонь внутри. Его раздражали тупые люди, ставящие себя выше других. Он не любил особо медлительных, мнущихся и нерешительных. Но даже тогда он редко это показывал, ведь привык видеть выгоду во всем, как его и учил отец. Были ли выгодны ему взаимоотношения с Эллен? Для компании отца — безусловно, для него самого… С ней было интересно, она не была похожа на большинство его знакомых девушек; она была умной, привлекательной, харизматичной, знала себе цену и не пыталась привязать его к себе. Можно ли назвать это выгодой?***
Было сложной задачей спросонья попасть ключом в замочную скважину. Утренний кофе ещё не успел подействовать, веки так и хотели опуститься, дабы досмотреть последний сон, кадры которого все ещё бегали где-то на подкорке сознания. Наконец раздаётся щелчок. В квартире темно, ни одного источника света. Это заставляет Рюноске раздражённо вздохнуть. — Хэй, просыпайся, нам на работу пора, — получается не так громко, голова все ещё болит из-за недосыпа. Он открывает дверь в спальню и замирает, замечая на кровати не только лучшего друга, но и кого-то ещё. Взгляд падает на разбросанные по полу вещи, а также на незнакомый рюкзак с учебниками. Осознание бьёт сталью. — О, Рю, доброе утро, — Накахара зевает и приподнимается на локтях. — Ты говорил, что не спишь со студентами, — уже шёпотом напоминает молодой преподаватель. — Я не сплю со своими студентами, — кривая усмешка режет губы. — Эй, красавчик, доброе утро. Тебе пора на учёбу. Второй также сонно отслоняет голову от подушки и Рюноске давит возмущенный крик, узнавая собственного студента. — Доброе утро, Акутагава-сенсей, — парень здоровается опасливо, боится мрачного взгляда, готового сжечь его на месте. — Я надеюсь, что ты написал заданное на сегодня эссе, потому что ЭТО, — выразительно обводит глазами комнату. — за уважительную причину не считается, — он дождался робкого кивка после чего продолжил. — А теперь выметайся. Мне нужно поговорить с этим ловеласом.***
Федор с недоумением взглянул на друга, севшего рядом. — Дазая же нет сегодня? — уточнил Нэо. — Нет, дела компании. А почему ты сидишь со мной? — в лоб спросил русский. Однокурсник тут же смутился: — Ну, я подумал, что раз Дазая сегодня нет, то я могу сесть с тобой… Если ты, конечно, не против. Достоевский безразлично пожал плечами. На самом деле он никогда не оставался с кем-то из «их» друзей наедине. Хотя, это скорее друзья Дазая. Он был их, так сказать, общим звеном, клеем, без которого общение тупо не удавалось. Они задавали банальные вопросы по типу «как дела?», «чем вчера занимался?» и удостаивались похуистичного взгляда и молчания. Русский воспитывался в приюте, где никто и не пытался завести с ним обычный разговор, ограничиваясь нападками и беспочвенной агрессией. К общению с Осаму просто нужно было привыкнуть. Ему не нужно было как-то поддерживать беседу или начинать ее первой, у него просто не было выбора, кроме как слушать чужой монолог, а после вставлять свои пять копеек. Другие же ждали от него если не инициативы, то хотя бы поддержки, но ничего не получали. — Чем занимался вчера? И вот снова. Голубые глаза смотрят с надеждой, ожидающе, но Федор молчит, впервые чувствуя странную неловкость. Благо, пара началась, и Нэо отвлекся на преподавателя, а Достоевский тем временем быстро зашел в переписку с лучшим другом, но тут же понял, что тот, скорее всего, не ответит, поэтому он включил другой чат. Я: «Что делать, если со мной пытаются завязать диалог, а я не знаю, что ответить?» Статус контакта уже через пару секунд сменяется на «в сети» и появляются двигающиеся точки. Николай: «Эм… А что этот человек сказал?» Я: «Спросил, чем я занимался вчера.» Николай: «А чем ты занимался?» Федор прекрасно помнил свой вечер. Чтение книги и недолгий разговор с Осаму, перешедший в секс. Почему-то о последнем рассказывать не хотелось. Я: «Перечитывал книгу.» Николай: «Так и скажи ему)» Эта скобочка вызвала смешанные чувства. Что-то похожее на замешательство и тепло. — Я вчера перечитывал книгу, — сказал он вслух. Нэо вздрогнул, не ожидая получить ответ, но повернулся к нему с милой улыбкой: — О, какую? — Пьеса Горького «На дне». Слышал? — О, мы с Дэйчи ее читали! — тут же оживился собеседник, а его ответ удивил в свою очередь Достоевского. — Обсудим на перерыве? У меня столько мыслей, а Дэй постоянно занят. — Да, конечно, — кивнул русский.***
Федя: «Спасибо.» Гоголь не сдержал улыбки, получив это сообщение. Почему-то именно этот студент вызывал в нем какой-то интерес, желание узнать его ближе. Может, все связано с тем, что его родной язык — русский, а может, дело в нем самом. Его хмурость и холод не пугали, скорее, завораживали. А разговоры с ним стали некой отдушиной, отдыхом от всего насущного. Жизнь Николая была днем сурка. Работа — дом, дом — работа. А разговоры с котом начинали уже больше походить на шизофрению. А потом появился он со своим особым способом общения путем сарказма и вечно хмурым лицом. И молодой преподаватель сам не заметил, как начал оставаться в университете после работы, зная, что к нему зайдут. Как начал пересылать ему мемы из социальных сетей и просто улыбкой реагировать на его сообщения. Из-за детства в детском доме он не знал, что такое привязанность или семья. Не чувствовал тепло в груди от общения с кем-то, поэтому для него это было впервые. Это было так будоражуще и приятно, что Гоголь не хотел терять такие ощущения. Напротив, он хотел бы пообщаться с Федором вне вуза, сходить куда-нибудь, но был не уверен, что тот согласиться и потому не предлагал. — Гоголь-сенсей, можете помочь с заданием? — к нему подошел третьекурсник, отвлекая от всех мыслей. Он успел написать лишь короткое «Обращайся)».***
Дазай очень сильно хотел спать. Настолько, что голова невольно опускалась на стол, что не скрывалось от недовольного взгляда отца. Ему принесли уже шестую чашку крепкого эспрессо, но это не помогало. А еще до жути хотелось курить и выпить какой-нибудь обезбол, так как голова просто раскалывалась. Когда объявили перерыв, он один из самых первых направился на выход, желая скурить хотя бы пару сигарет. И плевать уже было на отца. Тот знал о вредной привычке, говорил бросить, но не принимал радикальных мер. — Не поделишься? Забыл в другом пальто. Осаму смотрит на подошедшего и мысленно усмехается, подмечая, видимо, общую семейную черту. Альфред благодарно кивает, студент же успевает заметить совершенно обычную, лишенную разных изысков зажигалку. — Отец знает? — Знает, — никотин помогает слегка взбодриться, кофеин начинает действовать, но почему-то Дазай чувствует себя гребанным наркоманом, живущим лишь благодаря алкалоидам в его организме. — Но не одобряет. — Я начал курить лет в тринадцать вместе со своими друзьями. Они все бросили к двадцати, а я не захотел. Знаю, что эта дрянь погубит меня, но разве разрушающаяся нервная система не сделает этого быстрее? Дазай понимающе улыбается уголком губ: — Вы нервный человек? — У меня собственная компания и дочь. Разве может быть по-другому? — мужчина свободно смеется. — Но у тебя учеба в престижном университете, дела компании, строгий отец. Я больше бы удивился, если бы ты не курил. Многие бы уже давно скатились на наркотики. — Не люблю терять контроль над телом и разумом, — скривился Осаму. — В этом ты очень похож на отца. Мы знакомы уже давно, он помогал мне строить компанию и вот наконец мы смогли объединиться в единый фронт. — Он никогда не рассказывал о вас, — хмурится; фильтр начинает тлеть. — Он не из тех, кто свободно рассказывает о друзьях. Есть люди, которые воспользуются этой информацией не из хороших побуждений. — Тоже верно, — Осаму поджимает губы, о чем-то задумываясь. На его памяти, у отца не было друзей. Его родители умерли около десяти лет назад, а сам он никогда не упомянывал бывших одноклассников или кого-либо помимо партнеров компании. Дазай думал, что его отец не способен на проявление теплых чувств, но сейчас, узнав об Альфреде, и приняв в расчет то, что он держал его в тайне, студент засомневался в своем суждении. Может, его родитель и не такой уж робот, просто настолько сильно дорожит кем-то, что скрывает это даже от семьи. — Нам пора возвращаться, — мужчина прокашлялся. — Обсуждений еще на пару часов точно. Осаму подавил стон отчаяния, рвущийся из груди.***
— Ну что, как прошел день? — с теплой улыбкой поинтересовался Гоголь, наполнив чужую чашку кипятком. — На удивление, не так скучно, как я ожидал, — Федор пожимает плечами. — На перерыве обсудили с Нэо пьесу Горького, потом сходил на обед в кафе вместе с ним и Дэйчи. — А где твой друг? — Осаму? У него дела компании, так что ближайшую неделю в универе его точно можно не ждать. — Уже представляю, как Чуе-куну это не понравится, — усмехнулся Николай. — Осаму тоже это не по вкусу, но у него нет выбора, — фыркает русский. — Думаю, он бы лучше отсидел несколько пар французского, нежели проводил столько времени с отцом. — Все настолько плохо? Достоевский знал, что говорить об этом не стоит, но уже в который раз ему кто-то развязывал язык в присутствии преподавателя, будто ему подлили в чай алкоголь. — Глава семьи, глава компании. Он очень требователен к себе и, собственно, к своему сыну. Часто это заканчивается не очень хорошо, — Федор нахмурился, словно что-то вспомнил, но тут же отогнал непрошеные мысли. — У тебя как день? О чем на этот раз беседовал с бедным животным? — Хэй, с чего это оно бедное? — возмущенно воскликнул Гоголь, вызывая у собеседника смешок. — Я просвещаю его о том, что сейчас творится в мире. — О господи, мне жаль этого кота. — Хотел бы занять его место? — поднятая в вызове бровь не испугала собеседника. «Хотел бы я чаще общаться с тобой даже о такой хуйне?» — Не в жизнь, — ответил студент с ухмылкой. Казалось, что настолько долгий зрительный контакт должен был смутить кого-то из них, но проигрывать никому не хотелось. На удивление, первым признал поражение Николай: — Ладно, твоя взяла. Как, кстати, сочинения? Успел проверить? — Ага, — Федор решил умолчать, что потратил на это две бессонные ночи. Почему-то японцы страстно желали излить всю свою душу на десяти листах, вместо адекватных трех. Он достал две огромные пачки с работами, уже представляя, как спине понравится носить рюкзак без этой тяжести. — А когда ты успеваешь свою домашку делать? — спросил преподаватель, забирая бумаги себе. — На перерывах обычно. — А отчет о практике? Решил оставить на последний день? — Нет, я каждый день делаю немного. — И сколько уже успел? — Сегодня вечером я как раз допишу свое имя на титульном листе, — с абсолютно серьезным лицом ответил студент. Николай откидывается на спинку кресла и тихо смеется: — Ты невозможен. — Я вполне реален, — замечает собеседник, после чего отпивает чай. — На самом деле, я пока даже не выбрал компанию, где, собственно, заняться практикой. — Дазай-кун не предлагал тебе компанию своего отца? Достоевский скривился: несмотря на то, что ему и не предложили, он бы никогда не согласился. Хватало рассказов друга, чтобы оценить мужчину, как начальника. Видеть это вживую русский не хотел. — Это не очень хорошая идея. Не хотел бы я проходить практику у этого человека, а Осаму я могу лишь посочувствовать, так как у него нет выбора. — Я всегда ценил свободу, — внезапно нахмурился Гоголь. — Но у меня не было ничего другого. Детский дом, где всем было плевать, жив ты или мертв, а потом самостоятельная жизнь. Не знаю, как бы я реагировал, если бы у меня не было выбора в чем-то. Достоевский удивился такому откровению. Наконец он узнал какую-то личную информацию о жизни своего преподавателя. Это было… приятно? Ему доверяют? — Не сказал бы по тебе, что ты из детского дома. Уж больно ты нормальный. — Федь, мой лучший друг — мой кот, который уже блюет от наших односторонних диалогов, — с мягкой улыбкой напомнил Гоголь. Собеседника же слегка повело от настолько непривычного, но нежного обращения. Он никому не позволял называть себя так, но сейчас почему-то и мысли не было высказать свое недовольство. — Это все равно лучше разговоров с вымышленными персонажами, — фыркнул Достоевский, припоминая, что совсем недавно вслух спрашивал у героя книги, почему он такой тупой. — Но ты не зол на весь мир, ты не алкаш, не наркоман, не убийца и не насильник. Ты адекватнее многих, кто вырос в целых семьях. — Может, меня просто не было кому ломать, — Николай спокойно пожал плечами. — Многие проблемы идут из детства, из травм, полученных от родителей. У меня не было ни детства, ни родителей. У меня была цель выжить и все. Федор не знал, как можно так безэмоционально говорить о чем-то настолько трагичном. Но это было похоже на Осаму, на него самого. Но значит ли это, что так было правильно? — У тебя как обстояли дела в семье? — решил перевести стрелки преподаватель: он не привык говорить о себе. — Я рос с бабушкой, — невозмутимо ответил студент. — Мать была религиозна, не могла сделать аборт, но и меня воспитывать не собиралась. Хотела отдать в детский дом сразу после рождения, но умерла во время родов. Отца я не знал, бабушка тоже. Она скончалась, когда мне было четырнадцать. Я не хотел в приемную семью, поэтому купил поддельные документы, чтобы меня приняли за совершеннолетнего и оставили в покое, — сейчас, во второй раз, это рассказывать было куда легче, чем в первый. — И ты жил один с четырнадцати лет? — с примесью сочувствия спросил Николай. — Не совсем. С момента знакомства с Осаму, он часто стал приходить ко мне, ночевать у меня, так что я был не один. Но так да, меня никогда не пугало одиночество. Наоборот, когда я один, мне лучше. — Это интересно, — Гоголь слабо улыбнулся. Им обоим было занятно, как с разговоров об учебе и обыденных вещах они переключились на такое. Но никто, собственно, не был против. Странное чувство уюта заполнило все пространство.***
Осаму уже в который раз слушает долгие одинокие гудки и упрямо продолжает перезванивать. Но в десятый раз он раздраженно кидает телефон на стол, не волнуясь за сохранность дорогого гаджета. Он не знал почему Федор не отвечал. Тот, на его памяти, брал трубку даже во сне, чтобы послать сперва нахуй, а потом удостовериться, что все в порядке. Так что же ему помешало в этот раз? Сейчас даже не ночь. Всего девять вечера. Он должен быть дома. Дазай искренне сдерживался, чтобы не начать биться головой об стену. За сегодняшний день на него недовольно взглянули двадцать семь раз, сделали замечание шесть и пообещали серьезный разговор ровно один раз. И последнее было самое ужасное. Он даже не понял, что сделал не так. Отвечал на вопросы партнеров, выступал с отчетом, не засыпал за столом (это было всего пару раз, и отец даже не заметил), а также был примерным, вежливым и гениальным. Таким, каким и требовалось. Но ему что-то не понравилось. Снова. Ему всегда что-то не нравится. Может, то, как он поправлял челку? Или что расстегнул верхнюю пуговицу, так как воротник начинал душить? Дышал слишком громко? Что, блять? В комнату быстрыми шагами заходит мать, но останавливается, с удивлением замечая сына, едва не рвущего на голове волосы. — Осаму, не трогай волосы. И почему на тебе помятая одежда? Ты всегда должен выглядеть идеально. Дазай смотрит на нее с искренним недоумением и отчаянным вопросом. «Почему ты не видишь, что мне больно? Я ведь даже не скрываю… Почему вам всем просто плевать?» В них не было злости. Были лишь безграничная боль и смирение. Он уже давно должен был привыкнуть к такому, но все еще где-то в глубине груди таилась надежда. И ее так мучительно было каждый раз сохранять, не давать другим забрать хоть что-то светлое, что у него было. — И почему тебя не было на ужине? У него не было сил смотреть на нее. — Мы с отцом только вернулись с совещания. Я не голоден. — Если ты болен — вызови врача. А если решил похудеть, то не надо, ты и так костлявый. Тебя так ни на какую обложку не возьмут. Ну хоть лицом ты у меня вышел, — женщина хмыкнула, переключилась на телефон, что-то быстро начала печатать. — Отец хотел поговорить с тобой, так что переоденься и иди. Не дай Ками-сама, он увидит тебя в таком виде. Давненько переодеваться не было так сложно.***
Федор зашел домой около двенадцати. Транспорт, как назло, ходил редко, а телефон разрядился еще несколько часов назад, но он все же остался в университете, помогая преподавателю проверять работы. Они поговорили о многом, сложно было уследить за нитью разговора, но сам диалог оставил сладкое послевкусие на губах от шоколадного печенья. Достоевский вспоминал этот вечер, невольно приподнимая уголки губ. Он никогда не общался с кем-то с таким же удовольствием. Конечно, был Осаму, без бесед с которым он тупо не смог бы жить. Но они были очень похожи. А вот Николай… Он каким-то образом умудрялся иметь свою точку зрения, но не прямо противоположную. Он видел ситуацию более узко, но это не вызывало злости или презрения. Федор мог долго рассуждать об этом человеке, но его сердце упало в пятки, когда телефон, подключённый к зарядному устройству, включился и показал двадцать пять пропущенных звонков. Он, почти не думая, тут же набрал номер, но попал на голосовую почту. Затем еще раз и еще, и еще, и еще, но все звонки оставались без ответа. Руки начинали трястись. — Он мог звонить просто так. Необязательно случилось что-то плохое. Ему просто было скучно, он хотел поговорить, — успокоить себя не получилось. — Двадцать пять звонков и ни одного сообщения… Нет, это определенно плохо. Достоевский сползает по стене на пол и кусает губы, боясь представить, в каком тот сейчас состоянии, раз не отвечает. И он знал, что они не увидятся еще, как минимум, неделю. Он не боялся, когда в детстве оставался один. Не боялся, когда сверстники зажимали его в углу. Не боялся, когда опека проверяла его ненастоящие документы. Но он боялся сейчас. И это было ужасно.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!