Вернутся к фанфику
Глава 7. Катись к черту, Достоевский
6 января 2024, 23:51Чем дольше Дазай не отвечал, тем больше Достоевский начинал беспокоиться, а вместе с тем и раздражаться. У них был договор, что сообщения разрешается игнорировать, но не звонки. Так почему мобильный оператор уже тридцатый раз повторяет ему «телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Конечно, сначала он звонил просто чтобы поинтересоваться, как проходит день, но сейчас уже хотел наорать на этого ублюдка за порчу своих нервов.
На эмоциях Федор редко бывал, но друг отменно умел доводить его до ручки, поэтому он оправдывал свои дальнейшие действия именно этим.
У него всегда был номер его отца. Нет, не на крайний случай, а на тот, когда тебе кто-то звонит, и ты не отвечаешь, потому что он у тебя записан как «не брать». Вот такая же ситуация. Но сейчас русский просто сходил с ума.
Ему отвечают почти сразу.
— Не думал, что ты когда-либо позвонишь мне, — произнесли с заметным смешком.
— Мне нужно увидеться с Осаму. Не буду врать про совместный проект, так как вы все равно все узнаете. Он не отвечает на звонки.
— Грэг, посмотри, где сейчас мой сын, — командует он охране. — Идиот… Сейчас скину координаты. У вас есть время до утра.
— Хорошо.
Это было куда дружелюбнее, чем Достоевский ожидал.
Дальше он бежал. Потратился на такси, хотя всегда предпочитал общественный транспорт, а оказавшись у пляжа подумал, что ошибся. Было темно, воду и песок довольно неплохо освещала луна, да и русский привык к вечно отключающемуся свету.
Тревога не уходила, а лишь нарастала с каждым сделанным шагом. Ноги чувствовались не своими, а на лбу скорее всего скоро останется трещина от того, с какой силой он хмурился. Слышит голоса. Один женский, звонкий. Второй мужской, уже хриплый.
— Ты совсем идиот?! Ты мог утонуть!
— Эллен-чан, не преувеличивай. Я просто хотел сплавать за красивой ракушкой, но не рассчитал глубины, — тот наконец откашлялся от соленой воды.
— Тебя не было на поверхности больше пяти минут! Я… Я думала…
Достоевский уже не слушает диалог, а вновь бежит, не обращая внимания на песок, забивающийся в обувь. Когда он видит насквозь мокрого друга, сидящего на берегу вместе с незнакомой девушкой, внезапно встает в ступор.
— Федор? — слух Осаму уловил чужое сбитое дыхание. Удивление отразилось на влажном лице. — Ты что тут делаешь?
— Ты не брал трубку… — слегка отстраненно отвечает он, нерешительно подходя ближе.
— А? — хмурится, а потом бьет себя по лбу. — Бля, наверное, забыл его выложить из брюк, — проверяет мокрые карманы, а вскоре выуживает оттуда гаджет, что вряд ли снова включится. — Прости, если заставил волноваться.
Но в карих глазах ни грамма сожаления. Русский слишком хорошо видит в темноте, он слишком хорошо знает эти глаза, чтобы едва заставить себя не отшатнуться.
«Где… Где мой чертов Осаму?» — звучало в его сознании громким набатом, заглушая стук волн о прибрежные камни.
— Ты в порядке? — глупый вопрос, он знал, но ситуация требовала даже самых тупых решений.
— В полном, — улыбается. Искренне, но не так как улыбался только ему. Ком начинает подступать к горлу, а дрожь трогает бледные руки.
— В порядке? — девушка, сидящая с ним рядом, наконец отмирает. — Ты чуть не утонул!
Федор слышит в этом восклике «ты пытался утопиться».
— Но не утонул же, — Дазай цокает языком.
«К сожалению, не вышло» — понимает русский. Как назло, его взгляд только сейчас падает на запястья и торс близкого человека. Губы против воли расползаются в усмешке:
— Ты долбаеб, — чужой взгляд вновь направлен на него. — Почему не написал? Не позвонил? Почему не сказал, что эта хуйня снова началась?
Шатен удивительно резко подскакивает с песка, чтобы оказаться ужасающе близко к его лицу:
— А почему ты не написал раньше?
Это не крик. Даже на злость не похоже. Но Федор видит разочарование в чужих глазах, самую настоящую обиду.
— Тебе плевать на меня, — отвечает за него Дазай, делая такой же резкий шаг назад.
— Я не обязан видеть тебя насквозь! — раздражение и беспокойство смешиваются, выливаясь наружу.
— А я не обязан говорить тебе о своих проблемах! — парирует Осаму с ужасной улыбкой на устах.
— Обязан, если хочешь помощи.
— Как хорошо, что мне не нужна твоя помощь, — от настолько сладкого тона сводит челюсть.
— Конечно, ты ведь всегда в порядке, — Достоевский раскатисто смеется и возводит руки к ночному небу. — Только и можешь, что жаловаться, что никто тебя бедного не жалеет, — кажется, он перестает контролировать собственную речь. — Я, блять, не обязан каждую секунду переживать о тебе и спрашивать о твоем самочувствии. У меня есть своя жизнь, и она не вертится вокруг тебя! Когда ты уже это поймешь? Попытка самоубийства хоть немного включила твои мозги или попытаешься снова?
Дазай выглядит ужасно. Федор не мог точно интерпретировать, что увидел в родных глазах, но стало почти физически больно. Он уже жалел о своих словах.
Осаму же справился с шоком, вновь подошел ближе и медленно процедил сквозь зубы:
— Катись к черту, Достоевский.
И русский уже не мог сказать от чего ахуел больше. От слов, впервые сказанных с такой интонацией, или от взгляда, где теперь ясно читалась холодная ненависть.
— Эллен, пойдем. Мне все еще нужно проводить тебя домой, — отвернувшись от собеседника, он протянул руку девушке, что смотрела на них с примесью шока и непонимания.
Эйвери поднялась с песка с чужой помощью, а после спросила недостаточно тихо:
— Что это сейчас было? Кто это?
— Мой бывший лучший друг.
Федор остался стоять на пляже до конца не понимая, что произошло. Но дыра в груди заставляла согнуться пополам, чувствуя нарастающую скорбь во рту. Вскоре она оказалась смешана с песком.
***
Достоевский не мог вспомнить дня, когда был хотя бы на долю так же одинок, как сейчас. Он думал, что любил одиночество, но только сейчас понял, что «находиться одному» и «быть одиноким» — это разные вещи. Ему казалось, что быть свободным от общения и людей — это благо, но как же мерзко было на душе. Может, он и не был одинок с тех пор, как встретил Осаму? Неужели тот, пусть и достающий тупыми сообщениями, в подобные периоды отсутствующий, все равно имел значение? Почему от мысли, что все кончено, было так тяжело? Федору бывало тяжело, но он давно не чувствовал себя настолько отвратительно и потеряно. Будто ему больше ничего не надо, словно все цели стали пылью, а все эмоции — ядом. Неужели Дазай настолько часто чувствовал такое? Если да, то Достоевский сильно недооценивал его внутреннюю силу. Если честно, он уже сейчас не знал, куда себя подать. Дел много, можно было занять себя чем угодно, но все вызывало тошноту, дрожь в теле и желание кого-нибудь ударить. Он не помнил, чтобы испытывал нечто подобное. В телефонной книге было немного номеров. В быстром наборе всего два: Осаму и преподаватель по русскому. Первому звонить было бессмысленно, а второму… Что ж, выбора все равно не оставалось. Русский лишь надеялся, что не разбудит его. Отвечают на удивление спустя пару секунд. — Только не говори, что ты нажрался на какой-то тусовке и тебя нужно забрать, — чужой задорный смех отмел все предположения о сне. — Можно с тобой поговорить? — спросил студент, удивляясь, насколько подавлено звучит его голос. — Да, конечно, — тон Николая тут же изменился. — В чем дело? Достоевский тяжело вздохнул. Он понимал, что рассказывать о таком не стоит, но у него просто не оставалось выбора. Да уж, давненько он не попадал в подобные ситуации. — В Осаму…***
Дазай ненавидел такое состояние. Когда любое слово может превратиться в крик, а слезы комом застревают в глотке. Когда тебя трясет просто от каждого резкого вдоха. Когда все подавленные эмоции возвращаются разом, смешиваются с подступающей истерикой, режущей фантомной болью в груди в отвратительнейший коктейль, который ему приходится проглотить. — Осаму, — Эллен осторожно зовет его, дотрагивается до чужой руки, на что он крупно вздрагивает. — Я же вижу, что ты не в порядке. Позволь мне помочь. Дазай лишь сильнее оттягивает каштановые пряди, после чего поднимает голову и вновь улыбается. Пока не так идеально, но в таком состоянии он рад, что лезвие не находится рядом с его кожей. — Мне нельзя помочь, — невозмутимо отвечает шатен. — Знаешь, есть люди, которые постоянно жалуются на свои проблемы, но стоит им предоставить план по избавлению от них — они сливаются. Некоторым из них страшно, они приспособились к своей проблеме, научились с ней жить. Она стала их зоной комфорта. А что будет, когда они решат ее? Неизвестность. Страх. Новая боль. А есть те, кому просто нужно внимание, поэтому они высасывают проблему из пальца. Не отрицаю, мне тоже нужно внимание, особенно от определенных людей, но я бы не назвал свои проблемы надуманными, — Дазай запнулся, поняв, что только что согласился с тем, что у него есть проблемы. Ему не понравилось. — И есть последний тип… Их прервал вошедший в гостиную хозяин дома. Видимо, Альфред только вернулся. — Осаму, я договорился, что ты можешь остаться у нас на ночь, — он тепло улыбнулся. Студент же подметил, что многовато людей стали себя позволять называть его по имени. На удивление, он не почувствовал омерзения к этому. — Хотите выпить? «Дети» не то чтобы хотели, им было необходимо выпить.*Future*
— Ты чего остановился? — Не знаю. Всегда мешали договорить, — Осаму пожимает плечами. — Не в этот раз, ‘Саму, — собеседник тепло улыбается уголком губ и продолжает нежно перебирать чужие волосы. — Говори. Что за последний тип? Как я понимаю, ты относишься к нему. Или ты вновь исключение из всех правил? Дазай кусает губы, чтобы не выдать собственную улыбку. Он забирает чужую ладонь со своей макушки и переплетает их пальцы. — Я всегда думал, что заслужил все это. У меня и мыслей не было, что я заслуживал более хорошей жизни, той, где не будет всего этого дерьма. Как будто… Я был обречен на страдания с самого рождения. Накахара закатывает глаза и резко поднимает его голову, заставляя посмотреть на себя: — Послушай меня, королева драмы. Кто и обречен на страдания, так это твой отец, за то, что потерял такого прекрасного сына. И ты заслуживаешь лучшей жизни. Все мы ее заслуживаем, но не у всех хватает смелости ее принять. Но ты же у меня храбрый мальчик? — Чуя, ты старше меня всего на 3 года, — напомнил Дазай, но голубые глаза продолжили вынуждающе смотреть на него. — Да, я храбый. — Умничка, — он оставляет поцелуй на лбу возлюбленного. — И если бы, по твоим словам, ты не заслуживал ничего хорошего, то как бы тебе достался тогда я? — Ками-сама, твоя самооценка выше Бурдж-Халифы. — Ты знал, на что идешь.***
— Федь, ты долбаеб или да? Почему-то Достоевский ожидал такого вопроса. — Ему пиздец сложно, а ты буквально обесценил все его проблемы, назвал его нытиком и лишил какой-либо поддержки. Я понимаю, что ты был зол, но хоть кому-то нужно было себя контролировать в этой ситуации. — Я знаю, — студент вздыхает и зарывается пальцами в волосы. — Но я так заебался, что не сдержался. И что мне теперь делать? Стоп, что ты делаешь? — спросил он, услышав странный звук. — Такси к тебе вызываю, — фыркнул Николай. — У тебя есть на закуску что-нибудь? — Вроде должно быть, — отстранённо ответил Федор. — Отлично. Жди и не сходи с ума.*Past*
— Доброе утро. Подросток открывает глаза, чтобы увидеть возлюбленного, входящего в комнату с подносом в руках. — Завтрак в постель? Как романтично, — он усмехается, принимает еду и притягивает своего парня ближе для поцелуя. — Есть повод? Накахара загадочно улыбается: — Предки скинули денег. Вернутся через пару дней. В глазах собеседника тут же загораются огни: — Значит, я могу еще остаться у тебя? Чуя заваливается на кровать и ворует красную ягоду с тарелки: — Милый, была бы моя воля, ты бы жил у меня вечность, — парень невольно млеет от этих слов. — Но пока остается лишь довольствоваться командировками моих родителей. — Ресторанный бизнес лучше, чем ничего, — смущенно пожимает плечами.***
— Чу-у-уя, — Акутагава в который раз щелкает пальцами перед лицом друга, и тот наконец отмирает. — Ты где витаешь? — Да вспомнил кое-что, — отмахивается. Они сидели за обеденным столом в апартаментах Накахары и проверяли работы студентов. Сам хозяин преспокойно цедил красное вино, а гость довольствовался крепким кофе, что, кажись, уже давно текло в его венах вместо крови. Еще пару лет назад рыжеволосый бы посоветовал тому разобраться со своим пристрастием, но сейчас осознавал, что его пошлют разбираться со своей алкогольной зависимостью, которой, на заметку, нет. — Родителей? — отрицательный кивок, он больше не будет спрашивать. — Собираешься сегодня куда-нибудь? Чуя склоняет голову набок, оценивает количество жидкости в бутылке рядом, небольшую стопку листов, а после кивает: — Ага. К себе пойдешь? — Да, хочу выспаться хоть раз. Надеюсь, ты не найдешь себе проблем? — Рю, мне уже не шестнадцать. — От этого не легче.***
— Знаешь, я всегда завидовала своим сверстникам, — Дазай переводит на собеседницу полусонный взгляд, не ожидая беседы. — Я знаю, что у меня есть то, чего не было у многих. Много денег, любые мои желания исполнялись, любая одежда, аксессуары, походы в рестораны… Отец меня безмерно любит. Это правда прекрасно… — Но…? — Я никогда не знала свою мать. Она умерла при родах, папа не любит о ней говорить. Может, из-за ее смерти он так сильно меня опекает. Не помню ни дня, чтобы я могла делать, что сама хочу. Со мной всегда был он, няни, телохранители. Но я не хочу, чтобы моя жизнь всегда была такой. Я хочу быть самостоятельной, независимой. — Хочешь сама принимать решения? — догадливо спросил Осаму. — Даже если они приведут к херовым последствиям? — А как еще я пойму, что этого лучше не делать? Студент лукаво улыбнулся и схватил телефон. Я: «Сегодня тусим?» Ответ пришел незамедлительно. Босс: «Ага. Обычное место. Жду» — Собирайся. Мы едем принимать плохие решения, — объявил он, поднимаясь с постели. Федору это бы не понравилось. Но Федора в его жизни больше нет.***
Приодевшись в круглосуточном магазине, Дазай остался довольным. Он скучал по дням, когда надевал черную кожаную куртку и порванные джинсы. Сам себе напоминал участника какой-то рок группы. Эллен выглядела достаточно дерзко в короткой юбке и высоких ботфортах. Было видно, что ей непривычен подобный стиль, но ей нравилось. Такси подъехало к главному входу неприметного здания, чьи окна меняли цвета. Тусовка, явно, продолжалась не первый час. Стоило открыть дверь, как к нему подскочил знакомый парень с пепельными волосами немногим ниже самого гостя. — Ну наконец-то, — его губы разрезала довольная ухмылка, а рука тянула уже рюмку с чем-то прозрачным. — Я уж думал ты долго не явишься. Слышал, твой отец вернулся. — Не парься, скоро съебут, — улыбается, выпивает залпом. Текила. — А это кто? — взгляд Буичиро падает на девушку, стоящую за спиной шатена. Недружелюбие, смешанное с интересом. — Она со мной, — смотрит прямо в глаза. — Понял, не трогаем. Устраивайтесь. Осаму дал спутнице пару минут осмотреть заведение. Заброшка, но не ветхая, подкрашенная краской из баллончиков, гирляндами и прожекторами. Много пьяных, обдолбанных людей, ведущих себя совершенно свободно. Кажется, ей понравилось. — Если кто-то начнет приставать — скажи мое имя или кричи. Тебя не должны трогать, но мало ли, что взбредет им в голову. А так, можешь делать что хочешь. Алкоголь, наркотики, секс. Расслабляйся, — приобнимает девушку за плечи, слегка притягивая к себе, чтобы один из присутствующих смог пройти. — А, секунду. Юан, — он трогает за руку девчонку с розовыми волосами. — Это Эллен, она здесь в первый раз, сможешь помочь обустроиться? — Конечно, — она улыбается, стреляет глазками, а после уводит гостью куда-то в другую комнату. Дазай здоровается со знакомыми, улыбается, чувствует расслабление в теле и горечь алкоголя на языке, пока в груди не поселяется слишком знакомое чувство вины. Достоевский всегда был против его присутствия на таких тусовках, посещал их с ним, чтобы проконтролировать. Но сейчас его здесь не было. Он не знал, где его друг. Бывший друг. — Ты сегодня без своего? — с бокалами подходит к нему Ширасэ. — Он не мой, — морщится. — Как скажешь, но в прошлый раз ты чуть не прострелил колено моему знакомому за то, что он просто предложил ему поебаться, — смеется. — Так, что произошло? — Он идет нахуй, а я нажираюсь, — кратко объяснил ситуацию студент, забирая коктейль. — Поссорились? — встречает недовольный взгляд. — Понял, не спрашиваю. Скоро должен подъехать еще один мой друг, он недавно в страну вернулся. Думаю, вы поладите. — После всего планируемого алкоголя я полажу со всеми, — делает несколько больших глотков. — У тебя есть трава? Буичиро помнил, что Осаму не любил наркотики, но не в его духе задавать лишние вопросы, поэтому он лишь кивает на задний двор.***
Накахара не жалеет о решении посетить тусовку, на которых раньше частенько бывал. Он давно не видел друзей, не видел его. Акутагава узнав, точно не одобрил бы, так как считал, что рыжеволосый просто-напросто зависим от этого человека. Чуя не был согласен с этим. Но пейзаж за окном сменялся воспоминаниями.Past
— Думаю, нам нужно пожениться. Подросток удивленно смотрит на возлюбленного, не ожидая этого предложения: — Нам по шестнадцать. — Два года не такой долгий срок, — собеседник пожимает плечами. — Или ты планировал меня бросить? — Нет, но… — тушуется. — Я не думал, что ты хочешь провести со мной всю жизнь. — Чуя, ты самое прекрасное, что случалось со мной за эти шестнадцать лет, — Биучиро цепляет чужой подбородок пальцами и коротко целует в губы. — Я тебя люблю. И не планирую покидать, как минимум, ближайшие лет сто. Накахара чувствует, как пальцы покалывает, а от тепла в груди становится больно. — Я тоже тебя люблю.***
Таксист окликивает его, чтобы вывести из транса. Машина стоит на месте уже несколько минут. Рыжеволосый отдает купюры и выходит из салона; прохладный ветер касается обнаженной кожи рук, посылая мурашки. Он замечает знакомый силуэт почти сразу, как и тот его. Его сжимают в крепких объятиях. — Моя любовь вернулась в Японию, — улыбается. — Ты и не представляешь, как я скучал. Сердцу больно, хочется плакать, но Накахара вторит чужой улыбке: — Я тоже скучал. Они смотрят друг другу в глаза дольше, чем следовало обычным друзьям. Буичиро отводит глаза первым: — Чуя, знакомься, — подталкивает шатена ближе. — Чуя — Осаму, Осаму — Чуя. — Дазай? — рыжеволосый неверяще хлопает ресницами. — Накахара? — у второго такая же, пускай и более заторможенная реакция. — Вы знакомы? — изумление касается лица третьего. — Он мой студент, — прикусывает губу, не зная, что и сказать. — Не важно. Ты свободен? — вновь смотрит на знакомого, тот кивает. — Отлично, идем. Дазай остается во дворе, наблюдая, как его друга тянут за руку обратно в дом. Между пальцев тлеет косяк, а внутри такая долгожданная пустота.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!