Вернутся к фанфику

Глава 8. Я тебя убью когда-нибудь

14 января 2024, 01:39
Рыжеволосый первым накрывает чужие губы в жарком поцелуе, привставая на носках. Он никогда не мог долго сдерживаться. Стоило взглянуть в родные серые глаза, как все пройденные без него годы превращались в пыль. Ему снова шестнадцать. Он снова боится родителей, он снова идеальный ребенок, весь настоящий мир которого скопился в этой радужке цвета расплавленного серебра. — Я очень скучал, — повторяет он шепотом, дыхание спирает от всех эмоций. Сильные руки лежат на его талии, почти обжигая через два слоя ткани. — Два чертовых года… Я думал, что сойду с ума… — Тише, тише, — Ширасэ улыбается уголками губ настолько тепло, что сердце щемит от нежности. — Сейчас ты со мной, солнышко. Чуя готов поспорить, что его глаза заслезились. Он не был скуп на эмоции, но и до слез доходило крайне редко, если это не касалось бывшего. А бывший ли он? Настоящий? Накахара думает, что «вечный» более подходящий термин. — Расскажешь, как прошла магистратура? — интересуется Бучиро, присаживаясь на кровать и утягивая за собой возлюбленного. — Я бы принес тебе выпить, но, боюсь, ты не будешь это дешевое поило. — В шестнадцать меня это не волновало, — фыркает, цепляясь пальцами за теплую ладонь. — Но тебе больше не шестнадцать, Чуя, — почему-то напоминание об этом сопровождается болью в груди. — Так, как прошла учеба в Париже? Познакомился с кем-нибудь? Он не переставал это спрашивать. В такие моменты Накахара думал, что тот хочет побыстрее избавиться от него, но тоска в серых глазах не могла быть поддельной. Ширасэ правда хотел, чтобы Чуя нашел кого-то. Кого-то, кто не будет отравлять его жизнь. — Да, с парочкой людей заобщался, сейчас переписываемся в основном. Они классные. — Ты с другими и не общаешься, — смеется, улыбается, не говорит «кроме меня». — Ками-сама, я уже успел забыть, насколько ты красивый, — проводит большим пальцем по нежной коже щеки, засматривается на такие яркие в ночи голубые глаза и сам не сдерживается, целует мягкие губы. Рыжеволосый уверен на семьдесят процентов, что почувствовал влагу на лице. Одинокая слеза все же выбралась на свободу и оставила свой след на бледной коже. — Почему ты не позволяешь нам быть вместе? — все же спрашивает он, хоть и задавал этот вопрос уже не раз. — Ты любишь меня. Я это вижу. — Я никогда и не говорил обратного, — даже наркотики и алкоголь не делают эти слова более легкими. Все также жжет, все также хочется блевать. — Но я тяну тебя на дно, солнце. Всегда тянул и продолжу. Потому что это мой мир: наркотики, заброшки, проблемы с законом. — Но что если я хочу быть частью твоего мира? — это было больше похоже на мольбу, нежели вопрос. — Я слишком тобой дорожу, чтобы позволить тебе это, — качает головой. — Просто посмотри, чего ты достиг без меня, каким ты стал. — Каким? — теперь в голосе появляются нотки злости. — Идеальным? Тем, кем меня хотели видеть мои родители? У меня, блять, один друг, который не знает всей моей жизни, иначе бы не общался. Я не могу вступить в нормальные отношения. Я веду себя как ебаная мразь, чтобы ко мне не приближались. Идеальный… — смешок выходит горьким. — Почему никто не хочет видеть меня счастливым? — Чуя, любовь моя, — Ширасэ взял его лицо в свои ладони, стирая новые дорожки слез. — Это все, чего я хочу. Чтобы ты был счастливым, был в безопасности. Я готов даже сдаться копам, лишь бы ты мог жить так, как хочешь сам. — Почему ты не понимаешь, что счастлив я только с тобой? — сипло, он не мог кричать, не хотел. — Потому что ты обманываешь сам себя. Я твой наркотик, солнышко. Ты думаешь, что счастлив со мной, хотя я медленно тебя убиваю. А я не хочу тебя убивать. Накахара не знал, что ответить. Он не хотел говорить. Он просто уткнулся в чужую грудь и позволил себе бесшумно плакать. Буичиро незаметно смахнул собственные слезы и прижал к себе возлюбленного, позволяя себе хоть на несколько мгновений расслабиться. Почувствовать что-то настоящее, а не вызванное синтетикой. Сейчас он не слышал громкой музыки, сотрясающей стены, пьяных возгласов, криков. Слишком громко он слышал чужие тихие всхлипы, из-за которых собственное сердце стягивало железными цепями. Оно обливалось кровью, пульсировало, просило свободы, но Ширасэ лишь прижимал родное тело ближе, чувствуя так и не забытый аромат одеколона. Он никогда не забывал его красоты, его запаха и его глаз. Каждая черта навеки застыла в глазах, иногда вызывая фантомную тоску. Он знал, что больше не полюбит. Он не разрешит себе заменить Чую кем-то. Это было бы предательством высшей степени, за которое он бы сам себя казнил. — А он тут что делает? — Чуя все же решается перевести тему, не хочет выбегать отсюда в истерике. — Осаму? Его привела Юан года два назад, он классно вписался в тусовку, — Ширасэ пожимает плечами, не отпускает чужую руку из своей. — Так, он твой студент? — Да, выбрал факультативом французский. Но он не хочет на него ходить, и ему все позволяется из-за влиятельного папочки. Не удивлён, что он ещё и с наркотой водится. Типичный избалованный ребёнок. Буичиро снисходительно улыбается: — Не делай поспешных выводов, у него нелёгкая жизнь. Во многом похожа на твою, кстати. Да и не сидит он не на чем, просто сегодня видимо что-то произошло. — И ты оставил его там одного? — с неверием спрашивает Накахара. — Не волнуйся, там много наших, он уже как часть нашей семьи, так что за ним приглядят, если что. Он действительно хороший парень, Чуя. Рыжеволосый фыркает: он ненавидит быть неправым.

***

— Насколько это аморально? Ты пьешь со своим студентом, — Достоевский хмуро глядел на свой стол, превратившийся в барную стойку. — Если ты прекратишь об этом напоминать каждую секунду, то будет вообще отлично, — Николай усмехается, наполняет чем-то бокал. — Я не планирую из-за тебя отказываться от своей еженедельной пьянки. — Ты обычно просто сидишь и пьешь? В одиночестве? — Почему? Я каждый раз плачу и жалуюсь Пушистику на свою одинокую жизнь и холодную постель, — Федор не мог не заметить даже не скрытый сарказм. — Думаю, я все же позвоню в опеку над животными, потому что это уже самые настоящие пытки, — уголок губ невольно дергается, он не может это контролировать. К нему подвигают стакан с каким-то, судя по всему, коктейлем. — Что это? — Белый русский. — Ты расист? — слетает с уст прежде, чем он успел об этом подумать. Это было более чем непривычно. — Не выебывайся и пей, — Гоголь подходит достаточно близко, возможно даже слишком, и подносит бокал к груди собеседника. Достоевский пару секунд не может нормально дышать, поэтому спешит взять коктейль, чтобы чужие пальцы не касались его кожи сквозь тонкую ткань футболки. — Я обычно смотрю какие-нибудь видео по искусству бармена или смотрю фильмы, — он уже отходит, чтобы налить и себе что-нибудь, не замечая, что ввел своего, на этот вечер, собутыльника, в небольшой ступор. А может, заметил, сделал это специально, и сейчас искренне этим наслаждался. — Так, и скажи мне сразу, ты хочешь поговорить о том, что случилось между тобой и Дазаем? Или хочешь сначала отдохнуть и напиться? Я могу быть хорошим психологом. — Я похож на человека, которому нужен сеанс у психолога? — Тебе честно ответить? Достоевский действительно не понимал, почему он с ним вообще общается. — Давай мы сначала выпьем. Пока Николай намешивал себе что-то в шейкере, Федор успел написать сообщение, вроде как, возможно, другу. Я: «Он сейчас у меня в квартире, и мы пьем. И как мне с ним переспать?» Нэо: «О, как ты быстро затащил его к себе *смайлик с ужасающе широкой улыбкой*. Алкоголь — это хорошо. Попробуй как-нибудь с ним пофлиртовать, побыть сексуальным» Недоуменное и почти испуганное лицо Достоевского стоило видеть. Я: «Я не умею флиртовать.» Нэо: «Дазай говорил, что ты постоянно с ним флиртуешь *удивленный смайлик*» Я: «Моя фраза «я тебя убью» расценивается как флирт?» Нэо: «Я не уверен, но стоит попробовать *стикер поднятного вверх пальца*» — Ты позвал меня, чтобы переписываться с кем-то? — Николай подобрался ближе совсем незаметно, чем застал врасплох собеседника, едва не уронившего телефон на пол. — Я тебя не звал. Ты сам приперся, — спустя пару секунд русский был в состоянии ответить. — Могу уйти, если хочешь. Такую уловку Федор уже знал от Осаму. Но его можно было схватить за волосы, сжать их на затылке и поцеловать, чтобы ответ был принят. Достоевский не был уверен, что с Николаем стоит делать также. — Не думаю, что твоя зарплата выдержит двух поездок на такси. Он взял свой бокал и пошел в сторону гостиной, так и не увидев, как гость возвел глаза к потолку, пытаясь убрать язвительную улыбку со своего лица, буквально означающую «как я хочу тебя ебнуть». Спустя пару мгновений он поплелся за ним в гостиную. Я: «Я у него в квартире, мы пьем и, кажется, теперь я осознанно с ним флиртую» Чуя: «Тебе нужен от меня совет, как с ним поебаться?» Я: «Ага. Я уже не могу. Хочу просто прижать его к любой поверхности и поцеловать» Чуя: «Какие страсти ахах. Сыграйте во что-нибудь. Правда или действие, к примеру» — Не хочешь сыграть во что-нибудь? Федор смотрит на него, как на идиота: — Нам по пять лет? — Игры нужно любить в любом возрасте, Федь, — поучительно отвечает он. — Что насчет «правды или действия»? — А, так нам по тринадцать, и мы малолетки, которые хотят потрахаться с кем-то из присутствующих, — понимающе вздохнул Достоевский и не подозревая, насколько был близок. — Интересное у тебя было детство. — Да иди ты.

***

Игру он возненавидел, когда убедился в отсутствии у себя фантазии, ведь Николай пил уже третий бокал залпом и оставался трезвым, а сам он сквозь зубы отвечал чёртову правду на ебаные вопросы. — Расскажи уже, что произошло. Только нормально, без утаек. Ты можешь мне доверять, — для человека, выпившего столько коктейлей с водкой, он говорил слишком нормально, это даже бесило. Достоевский, в коем было чуть меньшее количество алкоголя, сознался не сразу. — Меня всегда раздражало, что кто-то говорит о том, чего никогда не испытывал, с таким осуждением. И в этот раз это кажется сделал я, — чужой взгляд просил продолжить. — Я думал, что он утрирует говоря, как ему плохо, как ему необходима отдача от меня. Но уже в первые часы после этой встречи я ощутил что-то настолько ужасное… Я и представить не могу, как кто-то может чувствовать такое на постоянной основе. Это просто невозможно… Так больно. Гоголь и не заметил, как накрыл его ладонь своей, слегка сжимая. Это не было привычкой, не было идеей, это просто произошло. Их взгляды вновь встретились. Сочувствующий, понимающий и разочарованный в самом себе. — Знаешь, я думаю, если бы ты не был под властью эмоций в тот момент, то не сказал бы этого. Ты просто беспокоился, это переросло в агрессию. — Это меня не оправдывает. — Я и не пытался тебя оправдать. Я всего лишь дал тебе понять, что ты не злой и не эгоист, а просто чертовски заботливый. Дазай бы это понял, будь он в лучшем состоянии. — Я не хочу, чтобы он справлялся с ним один. Я уверен, что он выживет, но что с ним станет? — Ты спрашивал его, почему ему так сложно рассказывать кому-то о своих проблемах? Фёдор нахмурился: — Нет, но его так воспитывали. Он думает, что если поделится — будет слабым. — Это твоё мнение, — Николай мягко улыбается. — Знаешь, в нашем мире существуют удивительно добрые люди. Не понимаю, как они вообще могут в нем жить. Но они все делают для других. И они молчат о своих проблемах, чтобы человек, не смогший оказать помощь, не чувствовал себя херово из-за этого. — Но… — Достоевский замер, не зная что сказать. — Это же неправильно. Это не их вина. — А ты попробуй им докажи это, — смешок. — Федь, я не говорю, что это ситуация Дазая, но все может быть. И если ты не можешь чего-то понять, это не означает неправильность. Фиалковые глаза смотрели со странным раздражением, их обладателю так и хотелось как-нибудь послать собеседника, потому что тот говорил правильные вещи, о которых мозг самого Достоевского не додумался. Может, дело в опыте. — Давай поиграем во что-то другое, — пальцы закололо от желания сменить тему и избавиться от ужасного чувства уязвимости. — Мы с Осаму иногда играли в…

***

Чуя выходит из дома, чтобы немного проветриться, успокоиться и покурить. Взгляд падает на парня, сидящего на траве. Рыжеволосый удивляется, что тот все еще тут, а не веселится внутри, потому и подходит ближе. — Хэй, ты в порядке? — не откликается. Приходится присесть на корточки и взглянуть в глаза, что сейчас отрешенно смотрели куда-то вперед. — Дазай? Ало? То ли из-за ставшего громче голоса, то ли из-за смены картинки он наконец отмирает: — А? — Я смотрю, трава для тебя действительно в новинку, — хочется усмехнуться, но не получается. — Соображаешь хоть? — Нет. Но я этого и добивался, — отвечает словно не он. Не чувствует своего языка, голоса. Картинка пусть и четкая, но слишком нереалистичная. Накахара решает присесть рядом на газон, наплевав на свои джинсы за немаленькие деньги. — На, покури, — отдает студенту свою сигарету. Он нередко общался с людьми в подобном состоянии, но почему-то видеть Осаму таким отрешенным было некомфортно. — Где твой друг? Я думал, вы не разлей вода. — Друг? — хмурится, вроде даже понимает, о чем речь. — У меня нет друзей. Теперь удивляется уже Накахара. Он не помнит, чтобы легкие наркотики меняли память или настолько искажали реальность. Вспоминает слова Ширасэ, и появляется предположение. — Ссоры случаются, это нормально. — Мы никогда не ссорились, а это… Он просто наконец сказал вслух то, о чем я и так догадывался. Не знаю, как он терпел меня все это время. И, главное, зачем? — Они на то и друзья, — рыжеволосый ведет плечами, чувствуя прохладный ветерок. — Мирятся со всеми нашими недостатками и остаются рядом. Но они не должны страдать из-за нас. — Не должны, — то ли слишком потерянно, то ли слишком осознанно вторит Осаму. — А вы с Ширасэ встречаетесь? Он никогда не рассказывал о тебе. — Мы просто друзья, — произнести это оказалось еще тяжелее, чем «мы встречались много лет назад». — Друзья так не смотрят друг на друга. — Как вы с Федором? — Туше, — Дазай усмехается, но его лицо перекосило. Кажется, первые отголоски эмоций начинают возвращаться. Ему не нравится. — Почему ты тут? Насколько я знаю, вы не виделись с ним два года. Не собираешься наверстывать упущенное? «Кажется, уже наверстал» — горько думает Накахара. — Там душно и громко. А ты не настолько раздражаешь, как ожидалось. Так, насколько у вас все плохо? Ты вычеркнул его из своей жизни, что ли? Даже с не совсем трезвым рассудком Осаму подмечает нежелание Чуи говорить о нем. — Может, это и к лучшему. Я перестану быть его источником тревог и раздражения. — Ты сейчас типа жалеешь себя? — цокнул языком и достал еще одну сигарету. Во рту был привкус чего-то невыносимо сладкого, что вызывало желание блевать. — Нет. Но все это происходит из-за моего отца, я не могу это прекратить. И я не могу изменить себя. — В плане изменить себя? Дазай не любит откровенничать с незнакомцами, знакомцами и друзьями. Он мог быть искренен только с одним человеком. Накахара заметил паузу: — Ой, да ладно тебе. Ширасэ создает такие тусовки, чтобы люди могли делать все, что им захочется, а на утро не жалеть об этом. Давай договоримся, что просто никогда не будем вспоминать об этой ночи и будем по-прежнему ненавидеть друг друга. Студенту показался этот вариант неплохим. Не то чтобы ему нужно было выговориться, он уже давно не нуждался в этом, но почему-то говорить было проще, чем смотреть в одну точку и молчать. — Я не большой любитель рассказывать о своих проблемах. Федора это всегда раздражало. Он не видел смысла скрывать их, особенно от него. Но я знаю, что он все равно никак мне с этим не поможет. И я думал, что будет лучше, если он вообще не будет о них догадываться, чтобы зря не волноваться. Я не хочу, чтобы ему было плохо из-за меня. Чуя изумленно хлопал глазами, чувствуя, как образ избалованного эгоистичного парня трескается на части. Осаму тем временем продолжал: — А когда он все-таки узнал о том, что я скрывал, то просто взорвался. Не знаю, хотел ли он говорить все то, что сказал, но это было правдой. Должно быть правдой. Ему не нужен кто-то вроде меня, но, такое чувство, что без него я не могу существовать. Я не могу чувствовать себя живым. Я не хочу быть живым без него. Последние слова Дазая что-то задели внутри молодого преподавателя, от чего тот, словно знал, обернулся и посмотрел в окно второго этажа, где стоял Буичиро и смотрел на них с тенью беспокойства. Понимание, обернувшееся новой волной боли, закололо глаза. Чуя отвернулся. — Может, мы созданы для того, чтобы быть идеальными, а не счастливыми, — мрачно отозвался рыжеволосый, незаметно для самого себя заменяя местоимение «ты». — la vie est une merde.

***

Федор не мог понять, почему его мозг счел гениальной идеей нацепить на лоб преподавателя стикер с его же именем. Кажется, все выпитые коктейли начали действовать. — Я существую в реальном мире? — задумчиво спрашивает Николай. — Ага. — Я человек? — Да. — Мужского пола? — Да. — Я знаменитость? — Хах, нет, — Достоевский усмехается. — Моя очередь. Я жив? Николай едва сдерживает смех, вновь натыкаясь на собственный почерк, коим было выведено «Федя». Да, он считал свое решение поистине гениальным. — Ну-у-у, относительно. — Это против правил, — закатив глаза, напомнил студент. — Ладно-ладно, жив ты, да. — И я человек? — Совершенно верно. — Женщина? Гоголь с прищуром осмотрел Федора, да так медленно и внимательно, что тот поежился: — Не, не думаю. — Ты не уверен в поле этого человека? — решил уточнить Дотоевский, не сопоставив свой вопрос со взглядом собеседника. В этом была вина алкоголя. — Просто думал, стопроцентный ли я гей, — улыбнулся Николай. — Так, я мужчина, но не знаменитость. Я его знаю? — Да, — «не палясь», кивнул Федор. — Я привлекательный? — Ага, — не задумываясь, ответил русский. — Я молодой? — Да. — Так, кого я знаю молодого и красивого… — он постучал пальцами по краю бокала. — Чуя? — Нет, — студент скривился. Не то чтобы он не считал Накахару привлекательным, но тот был не в его вкусе. У него вообще не было как такового типажа. — Значит, я парень. Младше тридцати? — Агась. — Я его знаю? — Определённо видел, — хитрый взгляд никак не сходится с ровным голосом. — Умный? — Даже чересчур. — Высокий? — Yes. — Харизматичный? — Своеобразно, но да. Мне он нравится, — улыбаясь, без тени смущения признается Гоголь. Достоевский хмурится: — Нравится как человек или как парень? — Нравится его реакция, когда я флиртую с ним. Когда он дрожит, стоит мне подойти слишком близко… Это заводит. Кажется, Николай уже очень хотел проиграть. Пусть Федор и был достаточно пьян, но посчитать дважды два он мог. — Насколько сильно? — спрашивает тихо, сглатывая скопившуюся слюну. — Настолько, что уже весь вечер мечтаю прижать его к гребаному дивану и поцеловать, — Гоголь принципиально не отводит взгляд, не смущается. И когда собеседник непроизвольно облизывает пересохшие губы — все тормоза вмиг слетают. Достоевский успевает лишь моргнуть, когда уже чувствует чужие губы на своих. Длинные пальцы вплетаются в его волосы и притягивают ближе. Он чувствует, как хмельное сознание окончательно пьянеет и теряет всякую логику. — Надеюсь, ты был не против, — произносит Коля, отрываясь от чужих губ. — Я тебя убью когда-нибудь, — прерывисто отвечает русский, после чего вновь притягивает Гоголя к себе. Николай думает, что это было самой подходящей фразой к данной ситуации.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!