Вернутся к фанфику

Глава 9. Да-да, ненавидишь, убьешь, я понял

25 января 2024, 15:19
Накахара взглянул на время, когда стало уж как-то совсем холодно. Телефон показывал четвертый час, все стало ясно. Они все еще сидели на траве, разговаривая то об одном, то о другом. Ожидаемого раздражения рыжеволосый не чувствовал, потому не спешил уходить. А куда он вообще мог уйти? Внутрь напиваться? Ему и правда больше не шестнадцать. К Ширасэ, чтобы вновь поговорить и возможно переспать? Истерики не особо хотелось. Домой спать? Он уснет только после пары бутылок вина, выпитых залпом. Внешнее спокойствие, которое проскользнуло куда-то вглубь, так и не смогло справиться с когтистыми лапами, царапающими внутренности. — Пойдем, — Чуя встает с газона и подает руку студенту. — Сегодня у меня переночуешь. — Зачем? — Дазай нахмурился. — Домой ты все равно сейчас не поедешь, друзей, как выяснилось, у тебя нет, а с твоими мазохистскими замашками ты просидишь тут всю ночь и утро. Осаму хотел ответить «не говори так, словно знаешь меня», но собеседник был прав во всех суждениях. И был уверен. — Я тут не один, не могу уехать. — О твоем человеке позаботятся. — Она тут первый раз, я не хочу ее оставлять. Накахара удивился подобной реакции. Он бы, скорее всего, просто уехал, даже не вспомнив о том, что кого-то привел. Закатывает глаза, все еще тянет руку: — Пойдем. Разберемся с этим. Хозяина тусовки они находят довольно быстро. Тот стоит, что-то рассказывая большой компании людей. — Ширасэ, — окликает его Осаму. Музыка мешает, но серые глаза уже смотрят на него. Точнее, на них. — Ты не видел Эллен? — Около часа назад видел ее вместе с Юан, — он отходит от остальных, понимая, что диалог не будет состоять из одного вопроса. — А что? Собираетесь уезжать? — Хочу забрать его к себе, а он волнуется о подруге, — быстро объясняет ситуацию рыжеволосый. Буичиро почему-то не задает вопросов. Почему-то смотрит с болью во взгляде. Почему-то плакать хочется снова Чуе. — Предлагаю походить по второму этажу. Они могут быть в комнате, — чуть хрипло говорит он, поворачиваясь в сторону лестницы. Первые три комнаты действительно оказываются заняты, но не девушками. Ширасэ даже не извиняется, а просто закрывает двери. Вот наконец четвертая дверь. Он открывает ее, смотрит пару секунд, закрывает, выдыхает, а спустя пару секунд вновь приоткрывает, но уже на пару сантиметров: — Юан, можно тебя? Розоволосая девушка показывается, обернутая в простынь: — Милый, ты сейчас очень не вовремя. — Понимаю, дорогая, но тут важное дело, — почти смеется. — Сможешь на сегодня оставить Эллен-чан у себя? — Да, вообще без проблем, — ее взгляд перетекает на Дазая. — Не стреляй в меня, все добровольно. — Это было всего раз, — вздыхает Осаму. — Ладно, передай ей, чтобы потом написала. — Окей, пока. Не то чтобы он такого не ожидал, но удивление все же сияло в карей радужке. — Пойдемте, я вас до такси провожу, — тишину, если ее так можно было назвать, первым нарушил Буичиро. Машину они ждали минут десять. И он бы не назвал молчание неловким, так как все еще был в каком-то отстраненном состоянии. Но Чуя, упорно глядящий куда-угодно, кроме бывшего парня, и Ширасэ, все это время, смотрящий в экран телефона, на котором ничего не происходило, слегка напрягали. — Спасибо за тусовку. Мне стало легче. — Всегда к твоим услугам, — шутливо кланяется. — Пиши почаще, мы скучаем по тебе. Осаму замечает, как вздрогнул Накахара на этой фразе, но все же отвечает: — Постараюсь. Надеюсь, предки скоро свалят. Такси наконец подъехало. Дазай садится первым, давая оставшимся пару минут. — Мы же… Мы сможем еще встретиться? — нерешительно спрашивает рыжеволосый. — Солнце, ты прекрасно знаешь, что я не могу тебе отказать в этом, — Буичиро делает пару шагов вперед, считывая реакцию возлюбленного, но тот стоит на месте, поэтому в следующую секунду его обнимают, крепко прижимая к себе. — Ты моя единственная слабость. — Знаю, а ты моя, — голос совсем слабый. — От слабостей вроде принято избавляться. Они не говорят вслух то, что сотрясает сознание. «Я никогда от тебя не избавлюсь»

***

— Добро пожаловать в мою скромную обитель. Кухня, спальня, гостиная, — он показывал на каждую из комнат. — Ванная. Только попробуй там вскрыться. — Мне лучше сделать это на кухне? — парировал Осаму. — Не собираюсь я вскрываться, не парься. — Отлично. Поспишь на диване… — Я бы лучше себе номер в отеле снял, — тихо пробормотал он. — Моя одежда тебе будет маловата… — Да неужели? — вновь бормочет под нос, вешая куртку на крючок. — Если хочешь принять душ, то полотенца в верхнем ящике. — И как же ты до него дотягиваешься? — Я, блять, не глухой! — все же ставит точку Накахара. Он правда пытался быть милым, гостеприимным и вежливым. Ну, насколько это возможно. — Харе ерничать. Дазай даже ощущает укол вины. Ну серьезно, его, можно сказать, приютили, а он так себя ведет. Хотя вообще-то он не просил этого. Но ладно. Воспитание играло свою роль. Поэтому Осаму молча кивает и идет по направлению к ванной комнате, на ходу снимая с себя футболку. Позади слышится удивленный вздох: — Кто тебя так? А, он совершенно не заметил зеркало впереди. — Ночь уже закончилась, — отвечает прежде чем закрыть за собой дверь. Чуя понял, что ему больше ничего не расскажут. Он быстро откупорил не самую лучшую из своих запасов бутылку вина, захватил бокал и закрылся в собственной комнате. Его пара не была первой, так что вставать нужно было лишь через несколько часов. С помощью мицеллярной воды убирает едва заметный макияж, также стирая засохшие дорожки слез на щеках. Накахара спокойно относился к собственным и чужим слезам, но почему-то именно сейчас рука дрогнула, а сердце закололо. — Я ведь понимаю, что он прав, — смотрит в отражение, словно на другого человека. — Он действительно утянет на дно, но мне так плевать… Возможно, быть счастливым — заранее провальная идея. Рыжеволосый думает, что лучше бы сейчас выпил чего покрепче, чтобы язык жгло от сорокаградусного напитка, а не от собственных слов. Пепельница стоит совсем рядом, но у него нет сил открывать окно.

***

Чуя благородно предложил подвезти студента в университет. Он понял, что тот не спал, как и сам рыжеволосый. Они молчали всю дорогу, даже не смотрели друг на друга. Но Накахара с удивлением отметил, что стоило Осаму переступить порог учебного заведения, как его спина выпрямилась, рука немного взъерошила волосы, а губы растянула такая привычная ухмылка. Он совершенно не был похож на человека, с которым Накахара разговаривал ночью. Да даже на человека, что ехал в его машине. Сейчас карие глаза смотрели на него так, будто он и не знал значения слова «проблемы». — Здравствуйте, Накахара-сенсей, — поздоровался один из его студентов. Чуя больше на автомате кивнул и обольстительно улыбнулся, после чего и не снимал этой маски. Дазай не был уверен, что тот, с кем он разговаривал ночью, уязвимый, разрешающий себе слезы по бывшему, и молодой преподаватель с искренней уверенностью в глазах были одним и тем же человеком. — Этой ночи не было, — напоминает рыжеволосый прежде чем направиться в своем направлении. — Этой ночи не было, — самому себе повторяет Осаму, почти жалея, что сейчас не дома. Он не хотел сейчас думать, почему позволил преподавателю отвезти себя в университет, ведь должен быть сейчас дома. И ему совершенно не хотелось думать о том, каким взглядом на него посмотрит отец, когда увидит сегодня. Радовало, что первые пары он пропустил, а Федор редко ходит на последние, если Осаму не тянет его за собой. Французский, какая-то еще хрень и что-то еще, название чего он в жизнь не выучит. Ему просто нужно было это время вдали от дома и светских бесед, чтобы вновь научиться улыбаться. Вроде, он не так много просит.

***

Николай просыпается первым, чувствуя боль, отдающую в виски, но он не может удержаться от улыбки, когда смотрит на вторую часть кровати, занятую парнем, чьи волосы распластались по подушке, а одна прядь забралась на лицо. Гоголь привстает на локтях, прикусывает нижнюю губу и аккуратно, боясь разбудить, убирает ту к остальным, позволяя себе на пару лишних секунд задержать подушечки пальцев на мягкой коже. Взгляд цеплялся за темные трепещущие ресницы, разглаженный лоб без привычных морщин, чуть приоткрытые припухлые губы, которыми тот ночью хватал воздух. На шее виднелась пара темных пятен, ключицы без внимания тоже не остались, а дальше тело скрывала ткань одеяла. Коля почему-то ждал ограничений, раздражения, вызванного его действиями, но то ли под действием алкоголя, то ли в состоянии аффекта, Федор молчал. Ну, то есть не молчал. Пытался, но молодой преподаватель этого не оценил, сделав условия такими, что сдерживаться было невозможно. Гоголь понял, что если не прекратит вспоминать все произошедшее ночью, то встанет только одна часть его тела. Но, как и ожидалось, его мозг это лишь подхлестнуло. Сознание начало подкидывать изображение чужих рук, яростно сжимающих простынь, словно с целью порвать, фиалковые глаза, закатывающиеся в удовольствии, и его губы, сминающие чужие в страстных поцелуях. Николай разочарованно вздохнул и вновь скатился на матрас, закрывая глаза руками. Он думал, что после одного раза, желание переспать с собственным студентом пройдет. Но теперь хотелось еще больше. Достоевский морщится во сне и открывает глаза. Кидает секундный взгляд на лежащего рядом, вновь переводит его на потолок, потом вновь на гостя, а потом выдыхает: — Я тебя убью. И Нэо убью. — Интересная интерпретация «доброго утра», — усмехается Гоголь. — Его то за что? — Он сказал, что если мы потрахаемся, то ты перестанешь меня привлекать. — Не помогло? — Нихуя, — цокает языком и вновь смотрит на него. Кажется, пришел его черед вспоминать все. Гетерохромные глаза, смотрящие на него с такой похотью и желанием, длинные пальцы, виртуозно играющие на его теле, сжимающие шею. До этого момента он и не подозревал о своем фетише на асфиксию, вот так новость. А как эти губы целовали его до звезд перед глазами… Или несдержанные стоны, сравнимые с рычанием, прямо на ухо. — Блять… — тихо прошипел Достоевский, чувствуя, как снова начинает возбуждаться. — Который час? Николай дотягивается до первого попавшегося телефона: — Двенадцать. Хэй, ты пропустил мою пару. — Ты ее тоже вообще-то пропустил, — фыркает Федор, садясь ближе к изголовью. Оделяло чуть сползло, открывая грудную клетку, и тут русский уже возмущенно смотрит на гостя. — Я смотрю, ты ахуел. — Федь, мне страшно смотреть на свою спину, так как она пиздец болит, поэтому помолчи, — и вновь этот томный взгляд, от которого мурашки по всему телу. — Ничего я с ней не делал, — получается почему-то тише, чем он ожидал. — Да ну? — Коля на это переворачивается на бок, позволяя увидеть длинные царапины на его коже, некоторые с засохшей кровью. Достоевский не замечает, как краснеет, но не отводит взгляд от перекатывающихся мышц, от обнаженной поясницы. Перестает, как во рту неприятно пересыхает. Определенно из-за выпитого ранее алкоголя. — Ты меня споил. Я себя не контролировал. — И это было безумно приятно, — Николай ухмыляется, вновь перекатывается, но на другой бок, из-за чего оказывается ужасающе близко к хозяину квартиры. Федор хочет пустить себе пулю в висок, потому что чертовски сильно хочет снова его поцеловать. Но он не привык себе отказывать, поэтому кладет ладонь на чужой затылок и тянет на себя. Нежное прикосновение перетекает в более уверенное, а после он шипит, чувствуя, как зубами задели явно прокушенное место. — Есть хоть одно место на моем теле, которое ты пропустил? Гоголь задумывается, начинает вспоминать, от чего возбуждается еще больше, а после отрицательно качает головой: — Ты слишком вкусный, — и он крепко держит подбородок любовника, чтобы тот не спрятал лицо в подушке. Николай испытывает извращенное удовольствие, смущая его. — Я тебя ненавижу. — Да-да, ненавидишь, убьешь, я понял, — поддакивает русский, покрывая поцелуями чужую шею и замечая, как тот совсем расслабляется. Его тело все еще слишком чувствительно к любым прикосновениям. — Нам нужно в универ вообще-то. — Иди к черту, — несдержанно шепчет Федор и сам его целует, затыкая.

***

Они все-таки приезжают в вуз, так как у Николая последняя пара с лингвистами, а Достоевский, хоть и не желая признаваться, хотел побыть с ним еще. Либо он просто не хотел оставаться в одиночестве квартиры и вновь погружаться в свои проблемы. — Встретимся после пары, хорошо? — Гоголь все еще продолжает незаметно для всех обнимать студента за талию. — Хорошо, только отцепись уже от меня, пока нас не заметили, — шипит русский, не замечая, что сам и держит его ладонь. Коля отстраняется с улыбкой и уходит в своем направлении. — Я смотрю, все получилось, — это было внезапно. Настолько, что Федор вздрогнул, а после резко обернулся, чтобы увидеть Нэо. — Да ты прям светишься. — Иди нахуй, — Достоевский отмахивается. — Ну что? Как он в постели? — Я не хочу это обсуждать, — с максимально непроницаемым лицом отвечает русский. — Настолько ахуенно? — Блять, Нэо. — Понял, без разговоров. А, так вот почему вы с Дазаем пришли не вместе. Русский, уже успевший развернуться и сделать пару шагов в своем направлении, встал, как вкопанный. — Осаму в универе? — разворот на пятках как в slow-mo. — Ага, пришел к началу прошлой пары, — Мацумура продолжает улыбаться без причины. — Выглядит хорошо, видимо, отец дал ему один день отдыха от дел компаний. Федор слишком хорошо знал этого человека, чтобы понимать, что никаким отдыхом тут и не пахнет. Благодаря Николаю он позволил себе на некоторое время забыть о конфликте с лучшим другом, но сейчас было не самое подходящее время вспоминать об этом, так еще и встречаться лицом к лицу. — Хэй, ты идешь? Мы так на пару опоздаем. Достоевский мог бы остаться здесь, уехать домой, да даже просто послоняться по университету, но он не бегал от проблем, какими бы нерешаемыми в данный момент они не казались. Он все равно хотел поговорить с Дазаем, а тот на людях не станет избегать его. Скорее всего. — Да, пойдем.

***

Они встретились глазами сразу же, стоило русскому переступить порог. В карих глазах удивление, замешательство, желание скрыться; в фиалковых же почти яростная уверенность, поэтому он шагает быстрее и вовремя кладет руку на основание чужой шеи, удерживая на месте. — Если ты уйдешь — я пойду за тобой. Осаму больше не горит желанием смотреть в чужие глаза, поэтому опускает взгляд на парту и смиренно продолжает сидеть. Кожу покалывает от знакомых прикосновений. — Я думал, мы все обсудили еще в прошлый раз, — говорит тише, чем ожидалось. — Нет, — Достоевский качает головой. — Осаму, я… Я не хотел говорить то, что сказал. Я был на эмоциях: я волновался, был зол, и это просто вырвалось. Я был не прав, — Дазай все же не удерживается и изумленно смотрит на друга, ранее никогда не признававшего свою неправоту. Но следующие слова повергли его в куда больший шок. — До этой ссоры я действительно думал, что общаюсь с тобой просто потому что привык и мне нравится, но… Наверное, я просто не хотел осознавать, насколько привязан к тебе. К твоим тупым шуткам, к тому как ты вечно лезешь обнимать меня. Я не хотел осознавать, что ты важная часть моей жизни. Сам Федор отводил взгляд, чувствуя себя не в своей тарелке. Обычно он не говорил такие вещи. Обычно он не был таким уязвимым. Обычно ему не было дело до чужого прощения. — И да, я сказал, что ты постоянно жалуешься, это так и есть. Но это ты. Я привык к тому, что тебе не нравится слишком яркое солнце или холодная еда, или любая очередная хрень. И меня это не раздражает. Мне не нравится, что ты не говоришь о настоящих проблемах, о своем состоянии, о той херне, которую творит твой отец. Я все равно буду беспокоиться о тебе, что бы ты ни говорил, потому что ты для меня не чужой человек, но когда ты начинаешь скрывать… Я не понимаю зачем. Я знаю, что я не остановлю это, но я могу помочь тебе хоть как-то. Я хочу, чтобы ты доверял мне всего себя, а не то, что позволяешь увидеть другим. Достоевский сам не замечал, как эти слова лились из него. Ему просто хотелось достучаться до близкого человека, дать понять, что он не обуза, что он не один из-. Он самый важный. Дазаю было больно. Он не помнил, на каком слове у него закололо сердце и заслезились глаза. Почему-то создавалось ощущение, что раскаленный нож проходится по всем его внутренностям. — Препода нет уже двадцать минут. Пойдемте отсюда, — громко объявил кто-то из сокурсников. Большинство радостно повставали со своих мест и почти что побежали на выход, в то время как несколько отличников оставались сидеть на местах, планируя дождаться преподавателя. Но хватило одного грозного взгляда аметистовых глаз, чтобы их и след простыл. — Иди сюда, — тихо прошептал Достоевский, притягивая к себе лучшего друга. — Я рядом. Я всегда, блять, рядом. Осаму позволил себе заплакать. От безысходности, от отчаяния, от режущего тепла и от боли, что, казалось, олицетворяла всю его жизнь. Слезы впитывались в чужую рубашку, пока Федор с силой стискивал зубы, пытаясь оставаться сильным. Чужая боль оказалась настолько объемной, что пробралась и в него, давая окунуться в агонию.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!