Вернутся к фанфику

Глава 10. Вроде как мы больше не друзья

11 февраля 2024, 23:05
Дазай с облегчением уронил затылок на каменную стену и выпустил едкий дым изо рта. Слезы наконец перестали касаться его кожи, дышать, несмотря на вредную привычку, стало легче. Он не любил собственные истерики, хоть и понимал, что после становится легче, пускай и отнимает много сил. Но сейчас его сознание было ясным, состояние стабильным, и это радовало. — Что вчера произошло? — Федор сразу заметил синяки под глазами, трясущиеся руки и искусанные в кровь губы. До последнего не хотел спрашивать. — Недосып, недоедание, алкоголь и трава. Обычный набор, — Осаму безразлично пожимает плечами, смотря сквозь пространство. — Ширасэ передавал привет. — Ты снова пошел к этим торчкам. Еще и без меня, — недовольно цокает языком. — Я сказал тебе катиться к черту. Было бы странно, если бы я тебя позвал, — закатывает глаза. — Знаю, что ты не хочешь обсуждать все, что ты сказал, но это правда многое для меня значит, — наконец смотрит в глаза. Такие теплые, родные; уязвимость дает о себе знать. — Но… — взгляд перебегает на тлеющую сигарету. — Я думаю, будет лучше, если мы прекратим все это. — «Все это»? — растерянно переспрашивает, отказываясь признавать, что сердце опустилось куда-то в горло. Он слышит, как ускоряется ритм. Кровь, быстро бегущая по венам, начала жечь сквозь кожу. — Да. Все это, — кивает Дазай. — Это ни к чему не приведет. Мне все еще нужно будет в будущем выгодно жениться, перенять управление компанией. Ты не захочешь видеть меня таким. — Может, я сам решу, каким я не хочу тебя видеть? — Ладно, я не хочу видеть тебя рядом. Ты будешь мешать, — продолжает безразлично, забивая на новую волну боли, уже более ощутимую. Такое чувство, что в скором времени его накроет цунами посильнее сегодняшнего. — Мешать? — Достоевский против воли подходит ближе, чтобы посмотреть в карие глаза, подернутые непонятной пеленой. — Чем же? Тем, что я знаю все твои слабые места? Знаю, что ты боишься грозы как маленький ребенок? Знаю, что ты боишься быть бесполезным, чувствовать собственную беспомощность? Знаю, что больше своего отца ты боишься возможности стать таким, как он? — собеседник держался стойко, но заметить его волнение можно было по сжатым челюстям. — Ты боишься, что я помешаю тебе уйти на самое дно? Осаму усмехается едко, но Федор видит, как тяжело ему это дается. — Я гребаный мученик, — замечает, как русский вздрагивает от этого слова. — Ты же это так хотел сказать в тот раз? Мне просто нравится страдать, специально делать себе плохо, чтобы видеть твою реакцию. Почему бы и нет? — Осаму, ты… — Нет, — отрезает. — Я все сказал. Можешь сидеть со мной на парах, писать сообщения, но с этого момента я буду держать дистанцию. Он уходит, вновь оставляя его за своей спиной. Достоевский почувствовал вибрацию в заднем кармане джинс, но его руки так и остались безвольно висеть вдоль тела.

***

Гоголь почуял что-то не то, когда ему не ответили. На его памяти собеседник заходил в сеть почти сразу после отправленного сообщения, а тут ответа не было уже минут двадцать. Казалось бы, так себе причина для беспокойства, но волнение все же начало неприятно щекотать внутренности. Его пара начнется только через час, потому он решил выйти покурить и заодно успокоиться. Может, он там встретиться с Накахарой и поблагодарит его за вчерашний совет. Кого он не ожидал встретить в месте для курения, так это Достоевского. Он прекрасно знал, что тот не курил, да и не любил запах дыма, который постоянно забивался ему в нос, когда Дазай не слушал его и стабильно поджигал сигарету. — Федь, ты чего… — конец фразы так и не был произнесен, Николай заметил потерянное состояние студента. — Что случилось? Подходит ближе, кладет руку на плечо, заставляя обратить на себя внимание. Тот вздрагивает — не заметил его. — Осаму, — тихо отвечает, хмурясь чему-то. — Мы с ним поговорили. Я извинился, много что сказал, а он… Кажется, это конец. — В плане? — теперь хмурится уже Коля. — Вроде как мы больше не друзья. Он думал, что если произнесет это вслух, то мир взорвется. Но нет. Солнце продолжает светить, облака плывут по голубому небу, машины едут по дороге, а гетерохромные глаза продолжают смотреть с беспокойством. Он не верил. Просто не мог поверить. Мозг отказывался принять, что человек, вокруг которого крутилась его жизнь на протяжении целых шести лет, просто ушел. — Федь, ты как? — Николай мягко сжимает его ладонь. — Я… Я не знаю. Он не чувствует боли. Он ни черта не чувствует. Просто встречается взглядом с Гоголем, всматривается в его глаза, и да, он знал, что у него гетерохромия, но впервые решил посмотреть на него так. Один карий, темный, около зрачка совсем немного золота. Второй же не голубой, нет, это цвет неба при рассвете, такой светлый, искрящийся, что внутри появлялось ощущение полета. Достоевский на пару секунд забыл о своем состоянии, полностью углубившись в созерцание чужих радужек. Все блики, каждый оттенок, ощущения. Он хотел бы писать дипломную работу по этим глазам. — Мне нравятся твои глаза, — сам не понял, как выскочило. Николай опешил: к такому он точно не был готов. — Э-э-э… спасибо? — он неловко усмехнулся, чувствуя смущение, ползущее по шее. — Пойдем у меня посидим. Насколько понимаю, на пары ты не особо хочешь. Федор заметил не сразу, что его взяли за руку.

***

— Не хочешь мне рассказать, что это было? Накахара почти отпрыгивает от стола, где проверял работы студентов. В аудиторию спокойно вошел его лучший друг, кажется, не осознававший, как громко звучал его вопрос. — Ты о чем? — Вы с Дазаем приехали вместе. В одной машине. Кажется, ты говорил мне, что не спишь со своими студентами, — Рюноске возмущенно опускает ладони на его стол и смотрит в глаза. Чуя закатывает глаза: — Мы не спали. Ну то есть не трахались. Он просто ночевал у меня. — Каким это образом? В этот момент Чуя понял, что лучше бы сказал, что они переспали. — Долгая история. Я вчера был на тусовке у Ширасэ, Дазай там тоже был, но он был обкуренный. Я понимал, что он не поедет домой, поэтому мы поехали ко мне. — Опять… — Акутагава тяжело вздыхает. — Он в могилу тебя сведет, как ты не понимаешь? — Да мне плевать! — внезапно для самого себя закричал рыжеволосый. Собеседник удивленно округлил глаза и взглянул на него по другому. С сочувствием. — Пусть хоть самолично меня убьет — я буду счастлив, что вижу его перед смертью. Я люблю его, Рю. И это уже никак не изменить. Прошло восемь лет, а я все еще вижу смысл жить лишь в нем. Я заплакал только от его гребаного «солнышко». Я не плакал два ебаных года! — Акутагава вздрогнул от этих слов, хотел отвести взгляд от голубых глаз, смотрящих с больной злостью, но не получалось. — Я… Я просто не хочу знать, каково это жить без него. Его запал пропал, и он просто опустил глаза на собственные ноги. Почувствовал, как лучший друг подошел ближе и положил руку на его затылок, притягивая к собственному животу и мягко поглаживая чужие волосы. — Я понимаю, Чуя, — его голос был хриплым, он сглотнул ком в горле. — Но он больше не приносит тебе радости. Ты хочешь вечно жить с этой болью внутри? — Это лучше, чем жить без чувств, — надломлено прошептал Накахара. — Это лучше, чем умирать без причины. Лучше, чем жить гребаным призраком. Куда лучше, Рю.

***

Николай уже двадцать минут смотрел на поникшего студента, не зная, чем ему помочь. Тот, судя по всему, не привык обсуждать с кем-то подобные ситуации, поэтому, наверное, и молчал. А может, не знал, что сказать. Может начать нужно было Гоголю? А может ему просто нужно было посидеть с кем-то в тишине и обдумать все это? Молодой преподаватель правда не знал и чувствовал волнение на кончиках пальцев. — Федь, скажи мне пожалуйста, что тебе сейчас надо. Мы можем поговорить, или посидеть в тишине, или мне тебя просто обнять? Если хочешь — я попрошу кого-нибудь заменить меня, и поедем домой. Достоевский даже не стал уточнять, к кому домой. Почему-то ответ был ясен сразу. — Нет, не надо, не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня. И я не знаю, что ты можешь сделать. Я до конца не понимаю, что произошло и что я чувствую. Кажется, я еще не осознал, что это конец, — он продолжал смотреть в пол, но теперь хотя бы говорил. Коля думал, что от этого станет легче, но ошибся. — Это же Осаму. И я. Я уже не могу представить свои дни без него. Мы же всегда были вместе. Я даже не помню, каким я был до него. Каким я буду без него? Это должно ощущаться как смерть бабушки или нет? Я ни черта не понимаю, Коль. — Он хотя бы объяснил, почему принял такое решение? — Да. Сказал, что я буду мешать ему в будущем. Он хочет стать копией своего отца, но для него это сродни смерти. И он знает, что я не позволю ему умереть. Гоголь нахмурился: — Но почему он этого захотел? — Не знаю. Но, кажется, он подумал, что так будет легче. Наверное. Кто променяет жизнь на смерть? — смотрит в чужие глаза, вновь утопая в них на какие-то пару секунд. Николай кусает нижнюю губу, ему неприятно видеть боль в аметистовой радужке: — Может, он подумал, что лучше жить без эмоций, чем постоянно чувствовать боль? — Но это не так, — Федор покачал головой. — Он просто будет медленно гнить каждую чертову секунду. Это куда больнее. Он будет в ебаной агонии каждый день. — И он не хочет, чтобы ты это видел, — короткие ногти впились в кожу, оставляя красные полумесяцы. Иногда он ненавидел свою эмпатию. Это осознание пришло быстрее, чем то, что его «кинули». Достоевский спрятал лицо в изгибе чужой шеи быстрее, чем успел подумать об этом.

***

Дазай думал. Много думал. Возможно даже больше, чем нужно было. Нет, он не был идиотом или мучеником. И не был мазохистом в прямом его смысле. А когда люди говорили, что жить без эмоций и чувств куда легче, чем с ними, он слал их к черту, потому что те не понимали, о чем говорят. Не раз сам был в таком состоянии. Когда ничего не трогает, не задевает, и первое время — это действительно блажь. Но потом? Он мог протянуть так два месяца, может, три при должной выдержке. А потом начинается белый шум, который начинает сводить с ума. Мыслей в таком состоянии нет — потому в голове постоянная тишина. Ты не можешь спать. Тошнота подступает к горлу в любое время. В основном, утром. Тебя трясет, фантомный страх оплетает своими щупальцами — ты задыхаешься. Беспричинная паника пугает еще до ее появления. Но это все происходит внутри. Не ты не хочешь показывать этого, а оно само не показывается. Только в те одинокие моменты, когда ты уже не выдерживаешь. И как бы тебе не было плохо — ты называешь себя тряпкой, которая не может с этим справиться. Ты убиваешь самого себя в себе, полагая, что так будет лучше. Может, не тебе. И может ты вообще вскроешься или сопьешься. Но некоторые проблемы уйдут. Он сможет быть таким, каким отец хочет его видеть. Больше не будет позором семьи. И разве то, что он не будет самим собой, причина этого не делать? Разве его собственная боль так важна? Отец же жил так. Он смог. Он столького добился и, скорее всего, счастлив. С подобающим сыном точно будет. Так, может он тоже так сможет? Он должен смочь. Но чтобы что-то обрести нужно что-то потерять. Таков закон. Пожалуй, если бы не состояние после истерики, когда уже нихера не чувствуешь, то он бы не смог всего этого сказать. Не смог бы стоять, смотреть в родные глаза, а после уйти. Хотелось нажраться до потери сознания, но от одной мысли о капле алкоголя тянуло блевать. Рука неизменно тянется к бутылке рома. Приходится зажимать нос, чтобы спиртное не вышло из него так быстро. Голова уже начинала кружиться, мысли путаться, но становилось только хуже. Полученные синяки еще не сошли. Хотелось разбить костяшки в кровь, но там было лишь пару ссадин, а синие и желтые пятна проявятся лишь на утро. Стену немного жалко, но не особо. Осаму не хотел возвращаться к прошлым методам — лезвию. Взгляд все еще тянется к нему, а тело пока держится. Боялся не проконтролировать, переборщить. Мозгу смерть кажется лучшим вариантом, чем будущее, которого он хочет. Мозг глушится алкоголем. Он давно с собой такого не делал. Настолько радикально — никогда. Раньше это просто было решением проблем. Не нравится какая-то своя привычка? Меняй личность. Хочешь изменить что-то в характере? Меняй личность. Но это никогда не работало надолго. Год, может. Потом приходилось собирать новую конструкцию. И это всегда было больно. Ты либо умираешь окончательно, либо восстаешь из пепла. Ему пока удавалось выживать. Сам не знает, как так получалось. Будь то истерика, будь он пьяным и обдолбанным, будь он молящим о смерти; она всегда смеялась за его спиной, но никогда не касалась кожи. В этот раз должно получиться также. Пусть и застрял смех в глотке, пусть щеки жгут слезы, пусть кровь течет по его груди. Глаза смотрят сквозь и никуда. Он не здесь. Он это не он. Это приход, это конец, это апокалипсис. Это конец, но это не он. Теряется в пространстве. Его трясет. Еще один удар. Он забудет об этом. На этот раз кровь. Металл вкусно ощущается на языке. Больно. Хочется еще. Нужно еще, иначе не поможет. Алкоголь режет горло, нож — кожу. Сердце спит. Нет. Оно кричит. Хочется закрыть уши. Сдается без боя. Сражается до конца. Упасть. Хочется упасть и забыть, не думать, не плакать, не улыбаться. Ненависть, боль. Он сам заставляет себя это испытывать, заставляет ненавидеть свои эмоции, свои чувства, самого себя. «Нужно быть лучше для других» «Всегда» «Так будет лучше» «Ты должен себя убить, должен ненавидеть. По другому не получится» «Больно» «Смерть — это слишком легко. Ты ее не заслужил» «Слишком слабый. Ничтожный. Что ты вообще делаешь в этом мире?» «Страдай, мразь» «Ни на что не способен» «Справься хотя бы с этим» «Заебал уже плакать. Возьми себя в руки, будь так добр» «Ты не достоин называться моим сыном» «Ты должен быть мной. Должен быть лучше меня» «Я должен быть лучше» «Что я еще могу, кроме как оправдывать чужие ожидания?»

***

Он просыпается от стука в дверь. Вокруг и внутри блаженная тишина. Пока не напоминает звук неработающего канала. На его рубашке пятна крови, руки саднит, грудь печет. Боль успокаивающая, в голове строгий туман, взгляд незамутненный. — Молодой господин, ваш отец хочет вас видеть, — говорит прислуга через дверь, а после уходит. Осаму же подходит к зеркалу, давая мозгу и глазам привыкнуть к тому, как он выглядит. Трогает свои щеки, лоб, касается волос, синяков и красных полос. Тишина. Спокойно принимает душ, надевает белую рубашку и совсем новые брюки. Еще раз оценивает себя в отражении, останавливается на глазах, но вздрагивает и решает больше никогда в них не смотреть. Пока что они пугают, пока от них некомфортно. Отец неизменно в своем кабинете. Сидит за столом, читает отчеты, изредка поправляя очки, грозящиеся свалиться с носа. Он не поднимает глаз, когда сын проходит ближе, но останавливается в паре метров от кресла. — Я сегодня был в университете. — Знаю, — сухо, ему не интересно. — Думаю, мне нужно больше времени уделять именно твоей компании, а не парам, иначе она развалится, когда перейдет ко мне. — Думаешь, ты заслуживаешь руководить моей компанией? — Я заслужу, — твердо, уверенно. Это его цель. Теперь на него смотрят. Пронзительно, с интересом. Уголок губ едва дергается вверх. — Присаживайся, — кивает на место напротив. Сам же откидывается на спинку. — Осаму, у тебя есть мозги и все возможности, чтобы стать поистине выдающимся человеком. Но я не раз тебе повторял, что ты растрачиваешь все это на совершенно ненужные вещи. Твой «друг», — произносит с издевкой. — Девушки, вечеринки. Ты действительно думаешь, что это как-то поможет тебе в будущем? — Нет, отец. С этого момента я буду думать только о том, что принесет пользу мне, нашей семье и твоей компании. Он не помнит, когда в последний раз отец смотрел на него так долго, да и без презрения в глазах. — Надеюсь, ты уверен в своих словах, сын. Это «сын», произнесенное кажется впервые за всю его жизнь, чувствуется правильно, словно похвала. — Уверен. В голове блаженная тишина. В отражении вновь кто-то другой.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!