Вернутся к фанфику

Глава 15. Я хочу, чтобы это длилось вечно

21 июля 2024, 16:55
Ему стало страшно ровно через месяц. Прошел ровно месяц, как он начал выпивать виски ежедневно, дабы сделать пустоту чуть менее колющей и взрывоопасной. До истерики не доходило, к счастью, но он стал куда худее и более изнуренным, ведь тело не могло питаться лишь алкоголем, а еда снимала от него эффект. Осаму ощутил тошноту, подступающую к горлу, когда стоял у дома и ждал машину. Небо казалось серым, люди выглядели опасными и неживыми, будто восстали из мертвых. Но он не мог ничего почувствовать, и пустота наконец начала съедать его изнутри. Уже не так медленно, уже не так болезненно: всего лишь хотелось выбежать на проезжую часть и проверить, почувствует ли он что-нибудь. Вроде и в порядке, а вроде крик, застрявший в горле, даже не хочет попытаться выбраться наружу. Как-будто он больше не может позволить себе чувствовать. Да, он же сам этого хотел, но ощущалось так, будто собственноручно вогнал себе смертельную дозу опиатов в вену. И те терпеливо уничтожали каждую его частичку. Хотелось упасть на колени, на землю, взглянуть на серое небо и ощутить радость от накрапывающего дождика, что дарил свободу. Но он больше не любил дождь, он ничего больше не любил. Это было страшно. Да, он этого хотел, да, сделал специально, но стоило ли оно того? Как долго он сможет притворяться, что в порядке, в то время как гниет изнутри? Двигает пальцами, привычно, заставляя себя улыбнуться. Улыбается. Но ощущается неправильно, слишком фальшиво, будто сам уже не верит. — Я не могу сдаться так быстро, — шепчет вслух; громче не получается. Почему-то представляет Достоевского. Почему-то прижимается к его нереальному силуэту, чувствует фантомные объятия и становится легче дышать. Хочется плакать. Дазай смаргивает слезы, которых не было и в помине, делает глубокий вдох и запрещает себе думать о бывшем друге. Он не скучает по нему. Он просто знает, что тот его спасет, а Осаму не хочется быть спасенным. Он хочет лишь на краткий миг почувствовать положительные эмоции, а потом вновь забыться в пустоте. Поэтому он пишет Ширасэ и предупреждает его о своем визите этим вечером.

***

— Тебе не кажется, что что-то не так? — нахмурившись, спрашивает Достоевский. У него сейчас пара. По русскому. Но эти занятия давно уже превратились в обычные посиделки с чаем, печеньем и душевными беседами, а также крышесносными поцелуями. — М-м-м… Не думаю, — преподаватель ведет плечами, качает головой и подталкивает чашку ближе к возлюбленному. — Тревожность? — Не знаю, у меня ее раньше не было никогда. Такое чувство, что скоро произойдет нечто ужасное. — Ну, либо это паранойя, либо интуиция, — предполагает Гоголь. — Волнуешься из-за Осаму? — Он уже давно не появлялся в универе. Наши знают лишь, что тот весь в делах компании отца. Но это ощущение появилось у меня только сейчас. — Думаю, ты просто устал. Ты долго сидел над последним проектом. — Интересно из-за кого? — язвительно спросил Федор. — Это ты разрекламировал меня своим старшекурсникам, и они попросили меня проконсультировать их. Двадцать. Двадцать, мать его, проектов, Коль, — преподаватель совсем не выглядел виноватым. — Ты сам сказал, что тебе скучно, — пожимает плечами. — Еще и денег заработал, и грамматику повторил. Точно напишешь мой тест на отлично. — Ты мне еще и тест приготовил? Я могу у тебя хоть сейчас экзамен за четвертый курс закрыть! — русский непривычно эмоциональный, Гоголь отмечает это у себя в голове. — Вот спроси меня что-нибудь. Тот призадумался, а потом самодовольно ухмыльнулся: — Клеят или клеют? — и плевать, что он сам не вспомнит, пока не напишет это слово, ведь крайнее замешательство на лице возлюбленного того стоило. — Это же… От спряжения зависит? — нерешительность, неуверенность (Николай хотел бы снять его лицо на камеру). — Так, клеить, это… Ой, да пошел ты! Блондин смеется, облокачивается на спинку стула, чуть ли не вытирает выступившие слезы: — Умница. Второе спряжение, значит клеят. Но вообще, спряжения для второго курса вроде. Должны быть на третьем, но мои студенты идут по программе быстрее. Достоевский кажется униженным и слегка обиженным на эту жизнь. — Практику я бы сдал, — бурчит он под нос. — Не сомневаюсь, — улыбается уже с любовью, радуется, что тот слегка отвлекся от своих переживаний. — Кстати, сколько у тебя сегодня пар? — Еще две. Можешь не ждать, иди домой без меня. — Хорошо, тогда дай мне свои ключи, — вот теперь улыбается немного виновато. — Я свои в квартире забыл, ты же закрывал. Федор громко закатывает глаза: — Я мог бы повести себя, как ты со мной, то бишь поиздеваться, но я не опущусь до твоего уровня, — его лицо выражает наивысшее дозволение и высокомерие, что опять же смешит собеседника. — Да прекрати уже ржать надо мной! — невольно краска ползет по шее, рука трет покрасневшую кожу. — Милашка.

***

Гоголь заехал в милый ресторанчик по пути домой, покупая разнообразную еду, дабы устроить возлюбленному спокойный приятный вечер. Из-за работы и учебы у них редко получалось просто полежать вместе и посмотреть какой-нибудь фильм, сейчас ясно ощущалась нехватка отдыха. Он и сам ни разу не замечал в студенте беспричинной тревожности. Николаю было нелегко общаться с кем-то, но не из-за того, что он какой-то там странный или иностранец, а просто он не умел. Дети в детском доме были жестоки, с ними не хотелось иметь дело, и как-то он заставил себя поверить в то, что ему и не нужно общение, внимание. Федор был таким же, поэтому им было легко вместе. Они могли пообщаться о книгах или кинематографе, могли заняться совместной готовкой, могли поиграть в карты, но самое любимое времяпровождение происходило перед сном, когда оба уставшие лежали на кровати, Достоевский дочитывал очередное издание, а Коля устраивал голову у него на груди и успокаивался, слушая размеренное сердцебиение. Он и сам не понимал, почему его это так расслабляет, но как будто это стало очередной константой в его жизни, а стабильность русский любил. Еще был Ацуши. Николай почему-то ощущал себя его отцом. Накаджима раньше часто присматривал за котом, да и сейчас иногда заходит просто попить чай и рассказать что-то. Несмотря на тяжелое детство он оставался веселым, добрым и солнечным мальчиком, что бывает редко. Он сам был похож на маленького котенка, которого хотелось приютить и приласкать. Об этом парнишке Коля вспоминает с теплой улыбкой на устах, поэтому и берет в магазине пару пакетиков с мармеладом, зная, как тот их любит. Он был знаком и с его парнем, Танизаки. Тот казался хорошим человеком, но почему-то Гоголь все равно его недолюбливал. С виду они выглядели счастливыми, действительно влюбленными, но почему-то преподавателю казалось, что это односторонние отношения, ведь было заметно, что Накаджима влюблен сильнее. Николай лишь надеется, что Джуничиро не сделает больно этому лучику света, не разобьет его сердце. Но все надежды лопаются с треском, когда он поднимается на свой этаж, а у своей квартиры видит рыдающего соседа. — Ками-сама, Ацуши, что произошло? — чувствует настоящую родительскую панику, жуткое волнение, подлетает к парню и прижимает его к себе, опуская покупки на холодный кафель. — М-мы… расстались, — сквозь всхлипы слышит Гоголь; маленькие ручки сжимают ткань его рубашки. — Так, давай я открою дверь, и ты мне все расскажешь. Хорошо? — парнишка поднимает на него свои заплаканные глаза и кивает; у Коли же больно щемит сердце от этого вида. Они быстро перебираются в квартиру. Накаджима пытается успокоиться, сидя на диване, пока владелец квартиры наливает ему чай с ромашкой в надежде, что тот ему поможет. Когда он оборачивается, то видит соседа уже играющего с Пушистиком, что пришел сам, учуяв что-то неладное. Животные действительно хорошо считывали эмоции людей. — Так, а теперь рассказывай, что произошло, — сказал Гоголь, подметив, что друг уже не плачет, а просто иногда вздрагивает. Он сделал несколько быстрых глотков чая и кивнул: — У меня сегодня был выходной, у Танизаки тоже. Я предложил ему сходить в кино или пойти погулять, но он отказался, сказав, что договорился пойти с однокурсниками в бар. Я немного расстроился, потому что мы в последнее время все меньше времени проводили вместе. Но он почему-то разозлился на меня из-за этого и сказал, что я совсем не даю ему пространства. Он наговорил много плохого, а потом признался, что уже пару недель как думает о расставании, так как его чувства пропали. И он ушел к друзьям. А у меня началась истерика, и я пришел к тебе, — едва ли не тараторил Накаджима, чувствуя, что снова начинает накрывать. Но Николай увидел это и прижал мальчика к себе, крепко обнимая, оказывая такую нужную ему сейчас поддержку. Ему было больно видеть слезы «ребенка», но также он ощущал яркую злость на Джуничиро, ведь тот был старше, был более осознанным, а поступил так по-детски. — Малыш, такое случается, все в порядке. Люди расстаются, и это абсолютно нормально. Просто он не твой человек, понимаешь? — Коля чувствует себя действительно отцом, поглаживая его по голове. — Но я же его люблю… — вновь всхлипывает Ацуши. — Маленький мой, я понимаю, я знаю, как сильно ты его любишь. Но ты не должен тратить такие чистые чувства на человека, который их не достоин, понимаешь? Вновь кивает. Больше они не говорят. Накаджима просто прижимается крепче и вновь плачет.

***

Достоевский медленными уставшими шагами идет до квартиры, в голове пересчитывая, сколько дел ему еще предстоит. Много. Ответ: много. Даже чересчур много для обычного студента. И нет, проблема не в том, что к нему подходит четвертый курс, обращаясь за помощью, не понимая, что тот сам профан в правилах русского языка (потому что блять хули так много, еще и эти ебаные исключения). В последнее время он мало спит, да и вообще будто вечно где-то витает. Эта фантомная тревога с ним не первый день, но ничего пока не произошло, все вроде даже хорошо, как минимум в его личной жизни. Честно, до этого дня он даже и не задумывался, как они с Гоголем начали свои отношения. Они ни разу это не обговаривали. Просто ждали друг друга с пар, решали к кому ехать, спали вместе, ели, и как-то это вылилось в необъявленные отношения. Словно так правильно, так и должно быть. Словно они познакомились не в этом году, а жили друг с другом всю сознательную жизнь. Любили ли они друг друга? Наверное, рано еще об этом говорить. Их, вроде как, отношения длятся всего несколько месяцев. Им бесспорно комфортно друг с другом. Есть симпатия, связь, страсть, доверие, что удивительно для Достоевского. Но каков шанс, что он не пытается заменить бывшего лучшего друга этим парнем? Федор скучал. Он все еще скучал по его тупым сообщениям, по его нытью и жалобам на слишком яркое солнце или слишком темное небо по ночам. Скучал по тому, как их выгоняли из аудиторий из-за чересчур громких разговоров. Скучал по карей уязвимости в глазах и объятиям, что якобы ему самому не нравились. Скучал по этой теплой родной улыбке, которую позволялось увидеть лишь ему. И он жутко волновался. Да, сейчас уже меньше, потому что какой в этом смысл? От него отказались, это был выбор Осаму. Но где он сейчас? Что с ним? Может, он в порядке, а может погибает где-то. Вспоминает ли он его? Или навсегда вычеркнул из своей жизни? Достоевский тяжело вздыхает, трет переносицу и мечтает просто упасть на мягкую поверхность и немного поспать, но осознает, что ночь подкинет ему еще больше тревожных вопросов. Открывает дверь своим запасным ключом, потому что он не Гоголь. Он сразу сделал еще один дубликат, предполагая, что может забыть ключи внутри. Как долго он уже не был в своей квартире? Может, стоит ее сдавать? Хоть деньги будут, а то быть содержанкой ему не нравится. Он слышит плач и сразу хмурится. На его памяти Николай ни разу не плакал. Что случилось? Сердце забилось сильнее, а пальцы обожгло холодом. Но он вздохнул с облегчением, обнаружив, что плачет не его партнер. — Что случилось? — негромко спрашивает он. Ацуши, кажется, его не услышал, а Коля взглянул виновато: — Разбитое сердце. Прости. Он уже плачет несколько часов, не знаю, как его успокоить, чай с ромашкой не помог. Федор закатывает глаза и проходит на кухню, доставая что-то из холодильника. Это оказывается початая бутылка скотча, от которого его, если честно, воротит. Но сейчас он слишком устал и был не прочь выпить, потому достает три граненных бокала. — Коль, никто не лечит разбитое сердце чаем, — ставит все на стол и разливает. — Хэй, мелкий, на, выпей. Накаджима оторвался от уже мокрого плеча Гоголя и залпом выпил все, что было в емкости. — Он тебя бросил? — продолжает Достоевский; собеседник кивает. — Ну и еблан. У тебя хата есть? Есть. Работа есть? Есть. Ты добрый, веселый, заботливый, милый и красивый, а он тебя проебал. Его проблемы. Нахера ты продолжаешь любить такого долбаеба? — да, возможно, он был несколько груб, но последние бессонные ночи и хроническая усталость тому оправдание. Ацуши ошеломленно моргнул, выпил еще порцию скотча, а потом возмущенно высказался: — И правда. Он только и делал, что жил, ел и пил за мой счет, не отдавая ничего взамен. Постоянно отказывался от свиданий и слал меня нахуй. Так вот и пошел он сам нахуй теперь. Коля шокировано взглянул на возлюбленного: — Ты как это сделал? — Первое правило расставания: пойти бухнуть и назвать бывшего уебком, — пожимает плечами. — Так Нэо начал встречаться с Дэйчи. Они сначала были лучшими друзьями, потом Нэо бросил парень, он пошел бухать к Канэко. Ну вот они обосрали его бывшего, нажрались, поебались и через какое-то время начали встречаться. Мне рассказывал это… Осаму, — имя бывшего лучшего друга почему-то далось тяжеловато. Гоголь виновато поджал губы, ведь он вновь навел его на эти мысли. Ацуши тем временем продолжал поглощать предоставленный алкоголь, хотя раньше вообще не любил пить. — Как ты? — спросил он, хоть и сам все прекрасно видел в аметистовых глазах. — Устал, — честно ответил Федор, губы слегка жгло от чистого алкоголя. — Может и мне пора просто напиться и смириться? У меня и без него все есть. Коля чувствует боль в этих словах и сжимает его ладонь, желая перенять хоть малую часть.

***

Ширасэ встречает его приветственными объятиями и сразу предлагает виски. Он однажды обмолвился, что покупает его только для самого Дазая, пусть и не знает, когда он приедет. Шатен подумал, что это очень мило. — Что-то случилось? Ты выглядишь уставшим, — сразу считывает. — Много дел компании, — отмахивается. — Осаму-у-у! — на нем виснет Юан, видимо, уже напившаяся. Та так сильно волновалась о наркозависимости названого брата, что не уследила за своей алкогольной. — Ты прише-е-ел! Ты не голоден? Мы заказали пиццу. Эл сказала, что ты любишь крылышки, так что мы и их взяли. — Эл тоже тут? — удивляется, ведь подруга ему ничего не сказала. — Нет, она приедет немного позже, — отвечает за девушку Буичиро. — Дорогая, может тебе хватит на сегодня? Иди покушай, — он кивает какому-то парню на нее, и тот осторожно отводит ее к столу с едой. — Ты написал, что хочешь расслабиться. Дать тебе косяк? — Можем поговорить наедине? — нерешительно спрашивает Осаму, все еще сомневаясь. Ширасэ смотрит с напряжением, но отводит его в свободную комнату. Здесь абсолютно темно, поэтому он подключает небольшую гирлянду, прикрепленную к стене. Они оба не любили слишком яркий свет. — Мне нужно что-нибудь типа травы, но что бы по эффекту было не так долго, — сразу выпаливает он. Организатор хмурится еще больше, поджимает губы: — Чувак, что происходит? Ты всегда был против наркоты, я прекрасно это помню, но стоило вам с Федором прекратить общение, как тебя потянуло. Я не хочу снабжать тебя, не хочу видеть тебя накроманом, но я понимаю, что лучше получить товар от меня, чем от других. Но пока ты мне не расскажешь, зачем тебе это, я нихера тебе не дам. Дазай кусает губы и немного злится: он подозревал, что так и будет. — Мы не просто так прекратили общаться, — говорит осторожно, боится потерять контроль. — Мне надоели наши херовые взаимоотношения с отцом, я решил измениться и стать для него идеальным сыном. Пришлось изменить личность, перестать чувствовать лишнее. Федор бы не стал это терпеть, он бы помешал мне стать таким. Виски какое-то время помогало, но я уже начинаю спиваться. Мне нужно отпустить все это хотя бы минут на двадцать, тридцать, час, иначе меня сожрет изнутри. Ширасэ выглядел так, будто сам все это переживал. У него расширенные зрачки, слегка подрагивают пальцы, но выглядит он слишком осознанным. — Ты чувствуешь себя счастливым? Ты стал идеальным, но какой, блять, ценой? — говорит с горечью в голосе, ему самому становится больно, хочется достать сверток из пачки. — Ты потерял дорогого тебе человека, потерял себя. И ради чего? Чтобы тобой гордились? — Ширасэ… — Нет, — отрезает. — Я понимаю, Осаму. Можешь не верить, но я понимаю. Я много раз делал то, что не хочу, ради человека, которого люблю. Но ты, сука, посмотри, к чему меня это привело. Не смотри на то, что я влиятельный человек с кучей бабла и множеством связей. Моему близкому человеку больно видеться и говорить со мной, моя сестра постоянно беспокоится обо мне, а я чувствую будто угасаю. Я знаю, что я, блять, зависим. И это уничтожает меня. Неужели ты хочешь стать таким же? Ты потеряешь все, что у тебя есть, включая самого себя. Хотя, ты и так уже потерял себя. Я вижу твои глаза, к моему большому сожалению. Дазай сглатывает, чувствуя ком в горле. Он понимал, что друг говорит правду. Он и сам все это знал. Эмоции пытаются прорваться сквозь бронь крепкого алкоголя, но он их пока держит. — Ширасэ, один раз, — все же просит. — Только один раз, — горько усмехается. — Все так говорят. Учти, я тебя предупредил. Сейчас вернусь. Его нет около пары минут. Осаму старается не думать много во время его отсутствия. Он появляется в комнате уже не один, а с Юан и Эллен. — Зачем? — недоуменно спрашивает шатен. — Если ебашить, так в хорошей компании. Девчонки не подсядут, не парься, они просто хотят попробовать. Дазаю же слишком плевать, чтобы волноваться. Ему просто хочется расслабиться. Ширасэ высыпает белый порошок на стол, делает ровные дорожки парой карточек, а потом дает другу свернутую в трубочку купюру. — Ты же знаешь, что делать? — тот кивает. — От мефа обычно сушит, у нас есть вода. С бухлом не советую смешивать. Ты в первый раз, так что тебя сильно вьебет. — А ты в который раз? — Неудачный вопрос. — А за сегодня? — Мой ответ остается прежним, — усмехается, но не так весело, как ожидалось. Каждый прошел через стол. Они все улеглись на кровати и принялись ждать. Прошло не так много времени, как перед глазами все начало красиво плыть. Осаму ощутил необычайную легкость во всем теле, чего ни разу не бывало при алкогольном опьянении. Он улыбнулся, чувствуя, как расслабляется. Это было что-то новое, что-то совершенно прекрасное. Девчонки не переставали обниматься, так как им хотелось больше тактильности. Позже они удалились в другую комнату, наверное, решив проверить, как наркотик отразится на сексе. Парни же остались одни. — Тебе не хочется обниматься? — поинтересовался Буичиро. — Нет, — мотает головой. — Мне кажется еще немного, и я взлечу. Это нормально? — Да, — улыбается, смеется. — Давно не пробовал эту дрянь. Забыл уже, как это приятно. Эйфоретик, ебаная химия для подростков. Мы много его продаем. — Я хочу, чтобы это длилось вечно, — расслабленно улыбается Осаму. — Предки еще уезжают завтра на встречу с инвесторами. — Не теряйся, Осаму, — удивительно трезво говорит Ширасэ. — Не собираюсь, — беспечно говорит Дазай и закрывает глаза, видя только красочные пятна перед глазами. Вскоре они сменяются на тьму, и это так приятно. Так свободно. Он так этого хотел.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!