Вернутся к фанфику

Глава 16. Я хочу научиться рисовать

25 июля 2024, 21:40
— Эм… Ширасэ, я ничего не чувствую, — слегка испуганно начал Дазай, больше не ощущая ту пьянящую легкость в теле. — Он недолго действует, — парень расслабленно курил косяк. — Можешь еще дорогу сделать, но после трех-четырех уже бессмысленно. Осаму довольно быстро принял вертикальное положение, из-за чего закружилась голова. К столу он шел будто не на своих ногах. — Надеюсь, у тебя первый раз обойдется без отходов, но на всякий случай говорю: первые пару дней может быть хуйня с давлением, так что осторожнее с быстрыми вставаниями и особенно с лестницами. Первое время, обычно сутки, вообще не хочется есть, можешь блевануть. А также ужасная апатия, нет сил, возможны слезы. — Ты как будто мне прогноз погоды рассказываешь, — усмехается, уже возвращаясь обратно на кровать. — Ты все из наркотиков пробовал? Твои рассказы очень… детальные. — Нет, конечно, но я проверял какой-то товар на качество плюс следил за знакомыми. Молодняк чаще всего берет именно порошок, либо лсд, но мне никогда не нравились галлюциногены, — морщится. — Сейчас я редко употребляю что-то кроме органики. Я, можно сказать, травяной наркоман. Раньше сидел на опиатах, но, благо, завязал. Так бы уже сдох давно, — продолжает Буичиро, наблюдая, как легкое напряжение друга сходит на нет, тот начинает улыбаться и подпевать песни снизу. — Еще из-за этой херни с памятью проблемы будут. Ты возможно даже и не вспомнишь, что делал, пока был под кайфом. И на отходах соответственно тоже будет случаться подобное. — Мне кажется это того стоит, — почти мурлычаще ответил Дазай. — Ты еще не знаешь, о чем говоришь, — смеется. — Я в один из первых разов что-то много ебнул, а потом чуть не словил паничку, когда не помнил, зачем я что-то взял или что хотел рассказать. В таком состоянии ты становишься очень уязвимым, поэтому лучше быть с друзьями, ну или хотя бы со знакомыми людьми. А еще на порошок быстро можно подсесть, что физически, что психологически. У меня некоторые знакомые даже просто видели эстетику в расширенных зрачках, никогда не пойму этой херни. — Я смотрю тебя на разговоры потянуло. — Каждого тянет к своему, — пожимает плечами. — Кому-то хочется двигаться и танцевать, кому-то, как девчонкам, хочется тактильности и секса, мне приятно просто говорить, а тебе, судя по всему, петь и лежать. — Знаешь, возможно я просто был настолько напряжен в последнее время, но сейчас я так счастлив. Я словно люблю весь мир. Я люблю себя и тебя. Это так приятно ощущается… Ширасэ смотрит на него с мягкой улыбкой и решает пока оставить все свои «осторожнее» и «не привыкай». Ему не хочется портить другу вечер, но он и не хочет испортить ему жизнь. Возможно, он бы и не решился попробовать что-то, если бы у него не было такой хорошей возможности в виде главы наркокартеля в друзьях. А может, он бы нашел обычного барыгу и передознулся химикатами. Один раз. Да, только один раз, хах… Он знает, что это превратится в «всего два раза, это не зависимость», «ну подумаешь пару раз в неделю, не на постоянке же» и так далее. Буичиро сам через это проходил, видел это на Чуе и других. Но он знал, что у Осаму есть сила воли и мозг, поэтому надеялся, что тот сможет остановиться в нужный момент. А сейчас пусть отдохнет от вечных испытаний, подкидываемых жизнью и им самим. Он не должен сломиться. Ширасэ не позволит.

***

Федор проснулся с четким осознанием того, что вчера перебрал, потому что не помнил он нихрена. Сначала небольшой диалог с Ацуши, потом честное «устал», а дальше пустота. Гребаная пустота, которую он так не любил. Пил он нечасто. В основном на тусовках, на которые его звал лучший друг. Бывший лучший друг, да. В одиночестве вообще не пил, не желая зарабатывать себе алкоголизм. Ну и с Гоголем они могли выпить бутылку вина за ужином или чего покрепче. Достоевскому не нравилось, когда подсознание начинало преобладать над разумом. Он не хотел жалеть о каких-то своих пьяных словах или поступках, поэтому всегда знал себе меру, но видимо что-то вчера пошло не так. Поворачивает голову и замечает пустующее место на кровати. Значит, его парень уже проснулся. Судя по часам, которые показывали час дня, довольно давно проснулся. «Наверное, он на работе» — подумал русский, забив на то, что сам сейчас не на парах. Он не часто прогуливает, поэтому все будет нормально. К сожалению, он не может оправдываться «делами компании», как это делал Дазай после очередных гулянок. — Доброе утро, король кухонных полотенец, — с этими слишком громкими словами в комнату заходит хозяин квартиры. Федор морщится и от боли, и от странного приветствия: — Король кухонных полотенец? Что? Николай улыбается лукаво, даже слегка злорадно: — О, так ты не помнишь ничего? Ацуши тоже. — Я творил хуйню? — спрашивает опасливо. — М-м-м, — призадумывается. — Ты боролся с Ацуши за титул короля кухонных полотенец, а еще пообещал, что казнишь все остальные полотенца, так как они должны быть только на кухне. Думаю, те что в туалете очень сильно негодуют. — Надеюсь, после этого я уснул? — скрывая лицо в ладонях уточнил Достоевский. — Не-е-ет, — насмешливо протянул Коля и присел на кровать, убирая чужие руки от лица. — Потом вы решили, что моя квартира — это замок и начали делить комнаты. Ты предложил компромисс, а потом вернулся из кухни с ножом. Тогда уже Ацуши испуганно соглашался на любые твои предложения. Это даже было забавно. — О господи, — чувствует, как краснеет и отводит взгляд. — Я запугал ребенка. — Зато вся квартира, включая Пушистика наша. И ты сохранил свой титул, — рассмеялся Гоголь. — Но ты заставил Ацуши кланяться и повторять, что он всего лишь обычная челядь, а ты его король. На этот раз Федор спрятал свое лицо в руках возлюбленного. Он не планировал подниматься и смотреть на этот мир. — Вот поэтому я никогда не напиваюсь, — бормочет в цитрусовую кожу. — Чтобы ты понимал, мне редко за что-то бывает стыдно. — Знаю, милашка, — улыбается и целует в макушку. — Все хорошо, Ацуши тоже стыдно, он на тебя не злится. А я лишь повеселился. Жаль, что не заснял на камеру. — Тогда бы я тебя убил. — О, мы же начали с твоих угроз. Ненавидишь, убьешь… — Все еще ненавижу, — хмуро сообщает собеседник и все же смотрит в глаза напротив. — Да-да, я тоже тебя люблю, — вылетает изо рта прежде чем мозг смог обработать. Но почему-то оба не удивлены. Почему-то это звучит правильно. И ощущается правильно. Поцелуй после этого вообще стирает любые сомнения.

***

Чуя впервые за всю свою жизнь взял себе отгулы. Обучаясь еще в школе, он ни разу не пропускал учебный день даже по причине болезни. А все из-за родителей, которые могли знатно выебать ему мозги за это. Дальше университет. Он никогда не был заучкой, но ему действительно всегда нравилось то, чем он занимается, а также целью было как можно скорее получить диплом с отличием. Да-да, он тот самый студент, который придет на чертовы лекции с похмелья или все еще будучи пьяным. Был случай, когда он болел, но все равно пришел на пары с высокой температурой. Рюноске грозился его убить, а когда лучший друг еще и потерял сознание так вообще чуть не сошел с ума, хотя ранее не терял самообладания. Что же такого случилось сейчас, что он по собственному желанию взял себе отгулы? И даже не один день, а на неделю. Накахара бы не сказал, что спивается, все же это слово никак не подходило к его драгоценному вину, что он начал недавно коллекционировать. Уже который день его преследовало прошлое, эти ебучие флэшбеки с бывшим парнем. Они оказывается никогда не ссорились. Чуя действительно мог назвать себя конфликтным человеком, а Ширасэ никому не позволял обтирать о себя ноги, но при этом они правда никогда не ссорились. Может, все дело в том, что бывший был готов положить весь мир к ногам своего возлюбленного? Может Чуя никогда и не замечал, сколько тот ему уступает. Все пошло к чертям в тот день… В тот чертов день. Ему всегда оставляли много карманных денег. Возможно, пытались приучить к накоплению, большей ответственности. И у Накахары это получалось. Он не так часто пил, да и всегда по каким-то особым поводам. На тот момент курил уже, но на это уходило не так много. Предпочитал готовить сам, а не питаться фастфудом. А потом до него донеслись какие-то разговоры одноклассников о наркотиках. Он не был правильным мальчиком, не знающим, что это такое и как от них гибнут люди. Но ему внезапно стало интересно, почему? Почему они гробят свою жизнь из-за этого? Почему не могут остановиться? Банальное любопытство переросло в настоящую зависимость. И он долго этого не замечал, казалось, что они лишь развлекаются. Чуя был тем, кто убил их обоих. Он знал, что возлюбленный не сможет ему отказать, знал риски, но все равно пошел на это, как маленький ребенок, не думающий о последствиях. А потом все превратилось в какую-то красочную кашу в голове. Непрекращающиеся тусовки, нехватка денег, гребанная ломка и разбитые пустые глаза. Честно, он даже не помнит, как родители узнали о его зависимости. Просто в один день очутился в клинике, едва ли не прикованный наручниками к кушетке. Тот год… Он запечатал эти воспоминания глубоко внутри и повесил на дверь огромный замок, ключ от которого выкинул. Пожалуй, тот год был сущим адом, никак не меньше. Затем вечный контроль от родителей. Психотерапия подействовала насильно, а с медикаментами так вообще выбила из его головы воспоминания о возлюбленном. Он был овощем. Он был чертовым овощем, пока они не встретились совершенно случайно в одном из переулков, когда Накахаре все-таки разрешили выйти прогуляться. Как пишут в книгах, мир внезапно обрел краски. Воспоминания пронеслись и в серой радужке, а их последующие поспешные объятия и поцелуи обжигали ледяную кожу. Мимолетные встречи, ночные звонки и переписки. Напоминало сопливую мелодраму для подростков. Чуя не знал, что его парень подсел на кое-что посерьезнее. Может, не хотел замечать. Может, не хотел понимать, что это его вина, ведь его, блять, предупреждали. Ширасэ установил между ними границы, можно сказать «бросил», когда окончательно сдался. У него не получалось бросить наркотики даже ради близкого человека, его вселенной. Чуя уже тогда пошел в университет, начал сближаться с Рюноске. Тогда тот впервые увидел его истерику. — Чуя, ты заебал пить, — Акутагава рад, что у него оказался ключ от квартиры друга. Сейчас он немного агрессивно, но все же больше обеспокоенно собирал пустые бутылки по его комнате. — Ты взял себе отгулы, чтобы уйти в запой? Эй, ты где витаешь? Накахара не был в хлам. Но ему было больно и грустно, а это повышало градус. Слезы, кажется, уже закончились, но стекло в глазах все еще резало. — Рю, это я его сломал. Я испортил жизнь ему и себе, понимаешь? — говорит так, будто друг мог слышать все его мысли до этого. — Может, все дело в Японии? Пока я был во Франции у меня не было таких истерик. Может, мне просто нужно сменить место жительства, попытаться забыть его и никогда больше не видеться? — Так ты не решишь проблему, а просто сбежишь. Может, все же поищешь себе психотерапевта? Или я могу поискать? — Я не смогу рассказать ему всего, — мотает головой. — Рю, за некоторые аспекты моей жизни меня просто могут посадить. А если я сболтну что-то про Ширасэ? Если его посадят — я не переживу. Почему я так сильно его люблю-ю? — а, нет, слезы все же еще остались. — Как мне перестать? — Что если переключиться на кого-то другого? Попробовать сходить на пару свиданий, переспать? Может, ты влюбишься в кого-то другого? — Разве это не по-ублюдски? Искать замену… Я не хочу быть тварью. — Чуя, если тебе это поможет, то почему бы и нет? Если ты действительно влюбишься в кого-то, то у тебя все наладится. Ты перестанешь быть зависим от Ширасэ. Он знал, что от зависимости нельзя избавиться. Гребанные рецидивы, маниакальная тяга. С этим придется бороться всю оставшуюся жизнь. Но Рюноске уже не мог смотреть на такого друга. Ему было слишком больно видеть его таким, но еще больнее было осознавать, что тот испытывает куда большую агонию. Он лишь надеялся, что Накахара не сделает с собой ничего, не вернется к прошлому. — Одевайся, — кидает в него черную рубашку. — Мы идем в клуб, чтобы ты кого-нибудь подцепил и развеялся.

***

Осаму подписывает последние отчеты и облокачивается на спинку стула. Помнит ли он ночь? Местами, маленькими фрагментами, но он ощущает себя безумно расслабленным и отдохнувшим, будто те эмоции, которые он все равно гасил внутри, вышли из него за то время под кайфом, а сейчас он мог вновь восстановить все стены. Отходов, как предупреждал Ширасэ, у него не было, что ни радовало. Даже к виски не тянуло. Единственное, что беспокоило, так это тяга закинуться еще. Это не было ломкой, но почему-то сильно действовало именно на мозги. «Вспомни, как тебе было хорошо. Разве ты не хочешь повторить?» «Вспомни эту легкость в теле» «У тебя словно пропали все проблемы» «Давай еще разок, всего разок» — У меня как будто мозг на две части разделился, — тяжело вздыхает Дазай и трет переносицу. — Нет, я сказал, что это только на один раз. Наркоманом отец точно не будет гордиться. Сейчас его состояние было стабильно, поэтому удерживать контроль было несложно. Но эти мысли вызвали фантомный зуд, щекотали нервы. Осаму снова берется за бутылку, надеясь, что алкоголь приглушит эти мысли. Телефон на столе вибрирует, определитель номера не работает. — Дазай Осаму. С кем имею честь говорить? — голос поставленный, тон поистине деловой. — Расслабься, это я, — смешок знакомый. — Звоню с телефона подчиненного, мне нужно снимку сменить. Как ты? Неужели ты всегда таким тоном разговариваешь? — Я думал это кто-то из партнеров, — закатывает глаза и расслабляется. — Я в норме. Отходов нет, больше употреблять не планирую. — Я рад это слышать, — искренне. — Но мои двери всегда для тебя открыты, если захочешь выпить, потусить или поговорить. — Ты решил заделаться в моего психолога? — смеется. — Чувак, я в порядке. — Твое «я в порядке» перескочило в «я начинаю спиваться и решил попробовать химию». Хоть я тебя и понимаю, но советую вернуться к Достоевскому. С ним ты был счастлив. Вы же блять как две прилипшие друг к другу косточки от арбуза. Осаму вновь смеется, уже громче: — Сравнения ты, конечно, подбираешь отменные. Может, тебе помочь с чем-нибудь? — Не думаю, что ты хочешь в партнерах видеть наркоторговца, — усмехается. — Собой лучше займись. Ты лучше меня знаешь, что долго так не выдержишь. Какой у тебя план? В какой-то момент просто внезапно вскрыться, но со знанием, что твой отец тобой гордился какое-то время? — Ширасэ, — предупреждающе. — Знаю, но ты мой друг, и я хочу помочь. — Я сам с этим разберусь, окей? — Да не злись ты, — закатывает глаза. — Связывайся со мной через Юан пока. Я ненадолго прилягу на дно. — Понял. Если раньше ему просто не нравилось обсуждать собственные проблемы, то сейчас это переходило в агрессию. Какого черта кто-то дает ему советы? Это его проблемы, он сам с ними справится. А справится ли, это уже не их забота. Это его жизнь в конце концов. — Не нужно меня спасать, — уверенно повторяет он. — Может, мы созданы для того, чтобы быть идеальными, а не счастливыми, — повторяет давно услышанную фразу с глухим смешком. — Нужно бы еще поработать. Дазай был тем человеком, который легко мог считать эмоции других, но не свои. Да, скорее всего это пошло с детства, когда еще маленькому ребенку говорили держать себя в руках. Он был довольно эмоциональным. Радовался, когда видел красивую бабочку, боялся, когда слышал раскаты грома, плакал, когда разбивал колени об асфальт. Он уже и не вспомнит, когда в последний раз плакал от физической боли. В какой-то момент частая фраза отца «мужчины не плачут, слезы — это слабость» настолько вбилась в его голову, что сменила там программу. Может, тогда все и началось? Осаму не собирался винить в том, что стал таким, отца. Какой в этом смысл? Какой смысл вообще винить кого-то? Попытка переложить ответственность и очистить собственное имя? Нет, он считал, что в своих проблемах ты можешь винить только себя. Не то чтобы он винил себя, но это его решение. Достоевский стал для него глотком воздуха. Он не винил его за эмоции, за слезы, за слабость. Он был рядом и поддерживал. Несмотря на всю хуйню, которая его иногда злила, он всегда оставался рядом. И какое-то время этого действительно хватало. Но к сожалению, нам в генетический код заложена любовь к родителям. Осаму бы правда хотел ненавидеть и его, и мать, которые ни разу не вели себя, как родители. Для них он был лишь наследником, что мог сильно подпортить им репутацию. Но Дазай отчаянно хотел увидеть их любящие улыбки, гордость в глазах. Настолько сильно, что начинало щипать в глазах. Он просто устал чувствовать себя бракованным, недостойным. Он хотел, чтобы его любили, чтобы не жалели о его рождении. Хотел стать человеком, а не расходным материалом. Разве можно было его в этом винить? Разве не все дети такие? Осаму видел, как дети рвут полевые цветы на лужайках, дарят матерям, а те уже готовы расплакаться, обнимают свое чадо и целуют в макушку. Когда он сорвал матери цветов, она прогнала его прочь, сказав, что если бы он хотел сделать ей приятно, то заработал бы денег и купил букет в магазине. Ему тогда было всего пять. Отец же требовал дисциплины. Когда Дазай принес ему нарисованный яркими мелками рисунок их семьи, тот разорвал его на куски и выбросил в мусорку, а затем запретил плакать. Ему было всего шесть. И он все равно пробовал. Говорил «я люблю тебя, пап», за что получал хлесткую пощечину и выговор, что его можно называть только «отец». Мать так вообще забивала на его попытки получить ласку, просто игнорировала. Ребенку было больно. Он не понимал, что сделал не так, почему его не любят так, как других детей. Почему он видит отца десять минут в день, которые превращаются в сплошные уроки и обязанности? Ему ведь всего восемь. Попытка оповещать о хороших оценках вылилась в выговор, что хвастаться это плохо, и что он должен получать высшие баллы, иначе он недостоин называться их сыном. Французский давался даже не тяжело, а скорее болезненно. Попытки рассказать об этом назвали жалобами и отправили стоять час в углу. А Федор всегда был рядом. Он словно был воздухом. Сначала Осаму относился к нему с осторожностью, боялся показаться каким-то не таким. Но спустя время и годы их общение стало сто процентно доверительным.

*Past*

— Я хочу научиться рисовать. Достоевский уставши вздыхает и переводит взгляд на взбудораженного друга: — И к чему мне эта информация? Хочешь — рисуй. — Ну, я подумал, что, если ты вдруг хочешь, — как всегда нерешительно заходит издалека. — То можешь посидеть со мной, чтобы тебе не было скучно. — Чтобы мне не было скучно? — выгибает одну бровь. — Боже, Осаму, если хочешь моей компании, то так и скажи, — но собеседник выглядит неуверенно. — Ладно. Слушай, а можно я посижу с тобой, а то мне, наверное, будет скучно одному? — его актерскому мастерству не позавидовал бы ни один актер. — Да, конечно, вообще без проблем, я все понимаю!

***

— Смотри! Федор рассматривает «картину» друга и искренне не понимает, что должно было получиться. — А что именно ты рисовал? — Скамейку. — Ну, если прикрыть один глаз, а потом второй… — прищуривается, но затем замечает обиду в глазах друга. — Это твоя первая попытка, давай еще. Я уверен, что у тебя хорошо получится.

***

— Я вчера делал пару набросков какого-то здания. Хочешь взглянуть? — уже спокойно спрашивает Дазай, на что получает кивок. Достоевский не без удовольствия смотрит на ровные линии, правильную игру тени и света, и почти восхищенно вздыхает: — Осаму, это прекрасно. — Правда? — в его глазах детский блеск, мольба о хвальбе. — Правда, — улыбается уголками губ. — Ты молодец. Тепло разливается внутри, он улыбается и искренне радуется.

***

Дазай улыбается печально. В его груди тепло от выпитого алкоголя, а на пальцах мозоли от подписанных договоров.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!