Вернутся к фанфику
Глава 17. А зачем тебе его номер?
3 августа 2024, 06:51Прошло, наверное, около пары недель. Чуя немного потерялся во времени. Его жизнь начала превращаться в гребанную рутину, которую он так ненавидел. Работа — свидания — быстрый секс — вино и сон. Он и подумать не мог, что когда-нибудь устанет от флирта и секса. За эти недели он даже слегка потерял в весе, все же быть сверху было не так легко, но быть принимающим он не хотел. Насколько цивильно будет сказать, что свою задницу он доверял лишь одному человеку? К слову, с Ширасэ они больше не виделись. Ни переписок, ни звонков. Накахара едва сдерживал себя. С каждым новым партнером он чувствовал себя еще более грязным, не хотел, чтобы возлюбленный видел его таким.
Чуя никогда не думал, что станет ебаной шлюхой, заглушающей свою боль в алом напитке и беспорядочных связях.
Работа его успокаивала. Там любые мысли о бывшем уходили на второй план, ведь там он преподаватель французского Накахара Чуя, а не депрессивное нечто, едва напоминающее адекватного человека.
Пары проходили хорошо: студенты полюбили и его, и сам язык, и хорошо справлялись с тестами, а также с практикой. На перерывах он курил с Гоголем, честно говоря завидуя их отношениям с Достоевским. Тот иногда стоял рядом с ними, морщился от сигаретного дыма, ворчал, как старик, на что Николай умилялся и начинал тискать его. Они действительно подходили друг другу. Да, Чуя был рад за коллегу и, наверное, уже друга, но он так же сильно хотел полюбить кого-то и получить взаимность. Накахара Чуя, вечно бежавший от серьезных отношений, стремился получить ласку и любовь.
Они обедали вместе с Рюноске. В основном, в тишине, потому что тот уставал от своих студентов, но даже одного присутствия лучшего друга хватало, чтобы рыжеволосый чувствовал себя лучше. Он мягко обходил болезненные темы и помогал абстрагироваться, замечая, как Чуя снова начинает думать о плохом.
Иногда они пили чай с Мори и Кое, обсуждая все на свете, начиная с программы обучения, заканчивая почему-то политикой. Получалось что-то наподобие «как связаны член в мессенджер и демократия?». Накахара вспоминал, что еще со времен обучения в этом университете, чувствовал их своими родителями. Кое, как его бывший преподаватель по французскому, была великолепна. Он мог разговаривать с ней вечно, наблюдать за ее грациозными движениями, слушать ее мелодичный голос и просто любоваться. Мори же выглядел статно, был умен, справедлив, пусть иногда и игрив, но это проявлялось лишь в диалогах с близкими. Чуя бы правда хотел, чтобы они были его родителями.
Но стоило вернуться домой, как тоска вновь впрыскивала невидимый яд в его кожу. Акутагава старался составлять ему компанию каждый день, но его социальной батарейки просто не хватало. Как бы тот не старался, он все еще оставался интровертом, который набирался сил лишь в одиночестве.
*Future*
— Рю, ну хватит уже, — измученно тянул Накахара, пытаясь остановить друга. — Не нужно больше следить за мной, ко мне ‘Саму должен прийти, все будет хорошо. Акутагава смотрел на него недоверчиво: — Значит, вы реально начали встречаться? — Мы это пока не обсуждали. Мы просто хорошо проводим время вместе, целуемся, флиртуем. Мы даже не спали еще. — Ставлю сотку на то, что ты заставишь его называть тебя папочкой или сенсеем, — ухмыляется Акутагава. — Ками-сама, какой же ты придурок, — Чуя невольно краснеет, его уши цветом становятся даже ярче волос. — Тебе повезло, что он этого не слышал. — Ты же сам хотел его усмирить, — злорадно напоминает. — Может еще и выпорешь его? — Блять, Рю! — теперь уже краснеет его лицо. — Иди нахуй к себе в квартиру! — Да ладно-ладно, — Акутагава поднял руки в капитулирующем жесте и засмеялся, а потом посмотрел вдаль коридора, где появился силуэт. — Мы как раз о тебе говорили. — О, а что говорили? — Ничего особенного! — резко воскликнул Накахара. — Пойдем уже. Они достаточно быстро оказались в квартире, где Осаму прижал его к двери, оставляя пути для отступления: — Папочка хочет меня выпороть и усмирить? — спрашивает насмешливо, с удовольствием наблюдая, как чужие уши краснеют. — О нее-е-ет, — в отчаянии тянет Чуя. — Ты все слышал. Какого хера ты все слышал? — У вас очень хорошая акустика, — ухмыляется. — Ладно, пойдем уже ляжем, я так заебался за этот день, — громко вздыхает и отстраняется, не замечая настроение возлюбленного, что уже мечтал о поцелуе и большем. Но Накахара был достаточно прямолинеен. — ‘Саму, давай потрахаемся. Тот, кажись, слегка ошалел: — Знаешь, я привык к прямолинейности Федора, но к твоей… Золотце, я очень устал, меня отец нагрузил работой. Что насчет завтра? — Но я хочу сейчас, — обиженно дует губы, напоминая маленького ребенка. — У тебя все еще есть твоя рука, — подмигивает. — Мне нужно в душ. Присоединяйся, если хочешь. В дальнейшем Чую понадобилось выносить на руках, так как его ноги явно не выдерживали вес собственного тела. Дазай умилялся с такого уязвимого старшего, все еще оставлял нежные поцелуи на его лице, плечах. Да, он очень устал после работы, но сейчас это сменилось приятным истощением, помогающим куда быстрее погрузиться в волшебный сон. Рюноске же в квартире напротив жалел, что у них в доме такая хорошая акустика. Но даже легкое раздражение перешло в радость за лучшего друга, который наконец-таки смог доверить себя другому человеку. Кажется, у него в жизни все налаживалось. Акутагава тоже не терял времени даром и писал Ацуши, приглашая его в кино на выходных. Все же запал ему чем-то этот ребенок в душу. Может, ярким блеском в глазах, может, детским смущением, а может самим добродушным характером. До этого почти социопатичный преподаватель немецкого ощутил странную тягу к общению и близости.***
Достоевский не смог бы оценить свои чувства, как стыд. Может, потому что доселе его никогда не испытывал, а может, был слишком горд. — Нам нужно ему позвонить, — упрямо настаивал Гоголь. — Мы можем нанять слесаря, — гнул свое Федор. — Так мы потратим больше времени, — уже тяжело вздыхает. — Так, все, я звоню ему. Младший насупился, скрестил руки на груди и опустил взгляд: — Ну и звони. Николай не так часто наблюдал ребяческое поведение возлюбленного, но это каждый раз вызывало жуткое умиление и желание затискать его. Спустя недолгие гудки послышался веселый голос их общего знакомого: — Привет, Гоголь-кун! Как дела? — Здравствуй, Ацуши, — улыбается. — У нас все хорошо. Слушай, а у тебя же еще остались запасные ключи от моей квартиры? — Да, конечно. — Отлично. Не мог бы ты зайти к нам домой? Там мои ключи на тумбочке в прихожей. — Конечно, мне не сложно, — потом задумался. — А разве у Федора-куна нет двух запасных ключей? Достоевский помрачнел еще больше. — Он забыл их в своей сумке, сегодня взял другую, — со смешком отвечает Гоголь. — В общем, не мог бы ты принести мои ключи в университет? У тебя сегодня вечерняя смена в ветеринарке, насколько я помню. — Хорошо! Младший отключился, а Николай вернул все свое внимание на партнера: — Федь, ну в этом нет ничего такого, — он заметил его краснеющие уши и слегка оторопел. — Ты чего? Русский смутился еще больше: — Ты просто сказал, что у нас все хорошо. Назвал свой дом нашим. Это… Мило? — Это просто факт, — пожимает плечами. — Это наш дом, родной. От этого «родной» Федору захотелось упасть со стула на пол, потому что он не мог выносить эмоций, грозящих разорвать его грудную клетку к херам. Это удивление, нежность, признательность и… любовь? Разве он мог полюбить кого-то так быстро? — Я люблю тебя, — все же срывается с языка, а глаза с тревогой смотрят в гетерехромные. Чужие ресницы начинают трепетать, а губы тянет слишком любимая улыбка. — Действительно люблю, — повторяет больше для себя, чтобы вновь ощутить этот трепет в груди. — Я тоже тебя люблю, милашка, — улыбается уже более счастливо, обходит собственный стол и примыкает к губам парня в чувственном поцелуе. Они чувствуют себя по-настоящему счастливыми. И это заставляет глаза слезиться. — Я и не думал, что ты скажешь это так скоро, — признается Николай, прижимая студента к себе и любуясь аметистами в его глазах. — Я сам не ожидал от себя этого… Я всю жизнь думал, что не способен на любовь. — В таком случае я польщен, — усмехается, чувствует несильный удар в плечо и вновь целует. — Как же я, блять, тебя люблю. Федор понимает, что этот человек стал его новой слабостью, но его это не пугает. В этих объятиях он всегда будет чувствовать себя защищенным.
***
Накаджима довольно быстро нашел ключи друга и уже направился к месту его работы. На территорию университета его пускали без проблем, на что тот высказался: «Советую быть более педантичными в этом вопросе, потому что даже такой, как я, может оказаться серийным убийцей». С тех пор на него глядели с подозрением, но все же пропускали, видимо, по отмашке Гоголя. У Ацуши было хорошее настроение. Зачастую. Дни, когда он плакал или злился, можно было пересчитать по пальцам. Замечая на улице столько хмурых, уставших людей, он хотел подарить им свою улыбку и положительные эмоции, чтобы хоть как-то помочь. А эту энергию он сам брал на работе от ласковых животных, ластящихся к нему. Возможно, он любил их больше, чем людей. Возможно, теперь он ходил на работу с тоской вспоминая бывшего парня, с которым они там и познакомились. То была темная дождливая ночь, Накаджима был на ночном дежурстве, как в дверь настойчиво постучали. Промокший милый рыжеволосый парень, который спасал своей курткой еще более милого маленького котенка, которого в итоге они забрали себе и назвали Тигром. — Не думать о плохом, не думать о плохом, — как мантру повторял себе под нос парень. Он остановился прямо у входа в здание, вспоминая, что забыл спросить номер аудитории. Судя по времени, у Гоголя сейчас должна идти пара, поэтому Ацуши не хотел мешать. Он начал оглядываться по сторонам, пытаясь найти хоть кого-то. И вот цепкий взгляд остановился на парне в черном пальто, курящего в специально отведенной зоне. — Прошу прощения, не могли бы вы мне кое-что подсказать? Младший останавливается в метре от неизвестного, рассматривает его своими большими искрящимися глазами и подмечает, что тот был красив. Даже в этом безразмерном пальто. Даже без улыбки на лице и блеска в темно-серой радужке. Несмотря на сигаретный дым от него пахло дождем. — Я вас здесь раньше не видел, — прокашлявшись, выдает Рюноске. — Да, я не студент, — слегка смущенно отвечает он. — Я сосед Гоголь-куна и Федора-куна. Они попросили меня принести им ключи от квартиры, потому что забыли свои в самой же квартире. Акутагава тихо смеется: — Даже Достоевский? Серьезно? — кивок. — Отношения действительно меняют. Так, чем же я могу тебе помочь? — Я забыл номер аудитории Гоголь-куна… — 327. — Спасибо большое! Рюноске смотрит вслед бегущему парнишке, а после замечает, что сигарета уже дотлела, а он так и не сделал ни одной затяжки.
***
Пожалуй, ему даже нравилась его рутина. Работа — дом, дом — работа. Он был самым интровертным интровертом из всех, люди зачастую просто раздражали, а просвещаться в культуре казалось ему не слишком интересным. Иногда он разбавлял свой день сериалами, пересматривая их по сто раз, не желая грузить уставший после университета мозг внезапными сюжетными поворотами, сопливыми драмами и пустыми любовными линиями. С возвращением лучшего друга в Японию жизнь начала принимать новые краски, пусть сейчас они и были окрашены беспокойством и тревогой. Но Акутагаву полностью устраивала его жизнь. Так почему же он который час бьется над проверкой тестов студентов, в голове прокручивая образ того парнишки, которого видел сегодня? — Я вернулся, — слышится уставший голос со стороны входа. — Ты сегодня быстро. — Парень оказался гондоном. — Буквально? — хмурится, встречается взглядом с голубыми глазами, пока мозг предательски медленно обрабатывает полученную информацию. — Да, Рю, у меня было свидание с презервативом, — сарказм чуть разбавил обстановку, но напряжение в воздухе давило. — Ты где летаешь? — Летаю? — вновь не понимает, а перед глазами та самая яркая благодарная улыбка. Мотает головой, чтобы прийти в себя. — Наверное просто заработался. Уже несколько часов сижу. — Отправляешь меня развеяться, пока сам тухнешь в четырех стенах, — закатывает глаза и достает бутылку вина из холодильника, после разливая алую жидкость по бокалам. Себе чуть больше необходимого. — Ты же знаешь, что я не любитель людных мест, — тяжело вздыхает и облокачивается на спинку стула. — Для разнообразия можешь сегодня составить мне компанию за просмотром сериала. — Нет, спасибо, — пальцы крепко сжимают тонкую ножку, глаза пристально наблюдают за тем, как красное сухое омывает стеклянные стенки. Почему-то вспоминается, что он хотел купить себе хрустальные. — Думаю, допью эту бутылочку и лягу спать. — Ты даже ежедневные свидания сделал рутиной. — Тебе ли об этом говорить? — Мне нравится моя рутина, Чуя, — вновь вздыхает, все же берет напиток в свои руки. — А ты от нее медленно погибаешь. Я хочу, чтобы ты был в порядке. — Мне тоже, знаешь ли, не нравится вариться в этом дерьме, — фыркает. — Нужно время. Я пытаюсь найти, как ты выразился, того самого. «Вот только тот самый уже найден. И от него нет ни одного сообщения или звонка»
***
Акутагава неловко мнется на пороге чужой аудитории, сверивается с расписанием, дабы убедиться, что у его коллеги сейчас окно, делает глубокий вдох, выдыхает и уже более решительно заходит внутрь. Конечно, он предполагал, что Гоголь будет не один. Но он не ожидал увидеть отскакивающего на метр Достоевского, до этого, судя по всему, сидящего на столе. Опухшие губы дали понять, чем именно они тут занимались. — Я помешал? — вновь неловкость трогает голосовые связки. — Да не, проходи, — Николай приветливо двигает рукой. — Федь, успокойся, это всего лишь Рюноске. Но студент продолжает молча и немного недовольно поглядывать на преподавателя немецкого. — У нас же вроде не запрещены отношения между студентами и преподами, — хмурится Акутагава. Он устроился на удобном стульчике рядом с собеседником. — Ага, но они нежелательны, — закатывает глаза Гоголь. — Я говорил об этом с Мори. Он то не против, но вот нашим консервативным старым коллегам, с которых уже давным-давно сыпется песок, это может быть не по душе, из-за чего они начнут капать мне на мозги, а Феде занижать баллы. Так что мы немного шифруемся. Акутагава фыркает: — Да все уже знают о ваших отношениях. Наша кафедра делала ставки на то, что ты будешь снизу, — пожимает плечами, встретив удивленный взгляд. Сам же он удивляется, увидев, как невольно краснеет Федор. «Достоевский. Смущается. Еб твою мать, скоро снег пойдет» — Я был бы рад и дальше это обсуждать, но, к сожалению, моего возлюбленного дозволено смущать только мне, — усмехается. — Эй, не закатывай мне тут глазки! Я все еще твой преподаватель. Прояви уважение, — напускная серьезность. Федор на это хмыкает и гнет бровь, переходя на родной язык: — Я уважал тебя тридцать минут этим утром, так что имей совесть. Николай кусает нижнюю губу и отводит взгляд, видимо, пребывая в приятных воспоминаниях. Но наваждение сходит на нет, когда он вспоминает, что в помещении они не одни. — Так, ты чего-то хотел или просто зашел поболтать? Рюноске вновь собирается с силами: — К тебе вчера один парень приходил ключи отдать… — медленно тянет он, замечая интерес в глазах напротив. — Может, ты мог бы дать мне его номер? Кошачья ухмылка ползет по лицу Гоголя: — А зачем тебе его номер? — его голос тягучий, словно карамель, но это не вызывает доверия. Акутагава понимает, что тот уже сам все понял, а сейчас просто издевается. Федор за его спиной смиренно покачал головой, понимая то же самое. — Коль, ну не мучай ты его. — Ну дай мне поиграть, — молящие глазки. — Вот поэтому у тебя и нет друзей. — У меня есть Чуя! — Да он просто такой же отбитый, — закатывает глаза. — Дай ему уже номер Ацуши. Или это сделаю я. Николай обиженно дуется, а потом берет листочек, пишет неровные цифры и отдает другу: — Накаджима Ацуши. Детдомовский, работает в ветеринарке. Несмотря на возраст очень чувствителен ко всему и ведет себя как ребенок. Он недавно вышел из достаточно долгих отношений, так что сильно не дави на него. Обидишь его — я тебя убью, — напоследок улыбнулся русский, из-за чего собеседник сглотнул, ведь почему-то последние слова не казались шуткой. — Спасибо, — благодарно кивает, забирает свой трофей и выходит из аудитории, размышляя, что и когда напишет. — Ты его напугал, — подмечает Достоевский, вновь занимая свое место на столе. — Что поделать, если я так люблю выводить людей на эмоции, — легкомысленно ведет плечами, его руки занимают свое место на худых бедрах. — Поэтому ты всех бесишь. — Не все-е-ех. Ты меня лю-юби-ишь. — Это не отменяет того факта, что ты действительно частенько меня раздражаешь и тебе хочется въебать. У Федора в голове мысли останавливаются на том, какие же чертовски красивые глаза у его парня. Коля же думает, что это самые лучшие отношения в его жизни.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!