Вернутся к фанфику
Глава 18. Было бы чертово желание…
7 августа 2024, 14:19Прошло еще некоторое время прежде чем он ощутил, что вновь разваливается на куски. Тогда даже работа отошла на второй план, а маршрут был построен к другу.
Мозг вновь делился на части: одна, словно демон, нашептывающий из бездны, убеждал, что это не зависимость, а лишь способ выживать дальше, в то время как другая была слишком слаба, чтобы запретить себе это. Студент ощущал странное покалывание в пальцах, будто предвкушение.
Буичиро встретил его знакомой лукавой ухмылкой, но его взгляд изменился, словно он сразу понял, за чем приехал друг.
— Осаму, — смотрит не с мольбой, не с отчаянием, скорее с просьбой отрицания его предположения.
— Это не зависимость, а передышка, — вздыхает шатен. — Ширасэ, если бы я был зависим, то приехал бы еще неделю назад. Но я подумал логически…
— Нихера ты не подумал логически, — раздражается, скрещивает руки на груди. — Помнишь, что я говорил тебе? Мол молодняк в основном берет порошки. И у них та же причина: расслабиться, отдохнуть, набраться сил для работы или учебы. И потом каждый раз, когда им требуется отдохнуть, они снова берут пару грамм. Только толерантность растет, их больше не расслабляет так, как прежде. И они начинают брать чаще. Не больше, а именно чаще. Так работает психологическая зависимость, а потом развивается и физическая.
Дазай смотрит нерешительно, его хватает лишь на:
— Но у меня другой случай, я себя полностью контролирую.
Собеседник горько усмехается:
— Кто-то мне говорил, что остановится после первого раза, — он всматривается в карие глаза, но не видит там жажды, как у зависимых, хотя это уже и не взгляд его друга. Перед ним стоял человек, который слишком поздно может осознать свою ошибку. А может даже допустить ее сегодня, если не получит того, за чем явился.
— Как бы грустно не было бы признавать, но, кажется, сейчас это мой единственный способ начать дышать, — пожимает плечами. Он устал. Очень сильно устал, что физически, что ментально. И мозг, блокирующий эмоции, работающий 24/7 совсем не помогает расслабиться. — Я не стану умолять тебя, сам знаешь. Просто прошу помочь еще один раз. Пока я контролирую себя, все хорошо. Если пойму, что теряю контроль, то скажу и сразу все прекращу.
— А если ты не поймешь? — смотрит с тяжелой болью в глазах, что все еще отравляет кровь в венах. — Осаму, наркотики незаметно изменяют твое восприятие мира, твои мозги, и ты сам не замечаешь, как контроль просачивается сквозь пальцы, словно пыль.
— Тогда заметишь ты.
«Я уже заметил»
— Ладно, надеюсь, твои мозги действительно работают не как у других, и ты сможешь остановиться.
— Смогу.
«Определенно смогу. В моем нынешнем состоянии я контролирую абсолютно все. Я смогу не допустить этой чертовой зависимости»
Этой ночью Дазай вновь забывается в веществах, наслаждается каждым мгновением, когда кислород начинает поступать в легкие, окутывать их в свои мягкие объятия, заживляя исцарапанные контролем стенки. Перед глазами звезды, внутри его переполняет эйфория. Ему хочется летать, а не смотреть на двигающиеся губы друга, к которым почему-то так хотелось прикоснуться.
— Это странно ощущается, — отстраняется первым, причмокивает, после чего берет стакан воды, ведь его начинает сушить.
— Так и должно быть, — смеется Буичиро. — Спать я с тобой не буду, уж прости, ты не в моем вкусе.
— В твоем вкусе высокомерные рыжие коротышки, — закатывает глаза скорее от удовольствия, ощущая, как нега расползается по позвоночнику. — Ты никогда не думал свалить от всех дел картеля в другую страну? Забрал бы его с собой, там бы и прошел лечение.
— Кто меня отпустит? — смешок.
— Вы мафия что ли? — хмурится.
— Нет, но со мной картель стал процветать, так что столпы будут против моего ухода. А если я сбегу, то придется бежать всю оставшуюся жизнь. Не такого будущего я желаю Чуе.
— Кажется, он вообще не видит своего будущего без тебя.
— Он зависим от меня. Как и я от него. Когда вы вообще говорили об этом?
— Он только вернулся в Японию, насколько я помню, — смотрит на собеседника, думая, что тот поймет. — Я еще скурил косяк и валялся на траве.
— А, вспомнил. Ебать я накурился в тот день. Я не думал, что вы перейдете на личное, учитывая ваши взаимоотношения.
— Он напомнил главное правило твоих тусовок: «не вспоминаем — не жалеем». Давненько я не слышал этого правила.
Ширасэ ностальгически улыбается, уголками губ и больше блеском в глазах:
— Он его и придумал. Когда я только начинал собирать людей на подобные вписки, он тоже на них был. Сейчас это правило больше идет как само собой разумеющееся, но в то время это было самым популярным тостом. Тогда я делал это все с целью дать людям расслабиться, почувствовать жизнь ненадолго, а сейчас я могу неделю подряд созерцать одни и те же лица, что уже не хотели отдохнуть, а просто забыться, уйти от реальности. Ты не представляешь, как сложно видеть, как они уничтожают себя.
— И понимать, что с собой делаешь то же? — догадливо. — Если бы я не помнил все те показательные казни, что ты устраивал, то подумал, что для главы картеля ты слишком мягкий.
— Я все еще человек. Угадай, благодаря кому, — грустная усмешка. — Я бы хотел отступить назад, вернуться в прошлое и не допустить всего этого. Но я бы поступил точно так же, потому что никогда не был в силах отказать его глазам.
— То есть, все же он все начал?
Буичиро кусает губы, понимая, что проболтался:
— Знаешь, я даже рад, что ты сейчас под кайфом и не вспомнишь этого.
И тогда он рассказал всю историю. Осаму и не заметил, как прошло больше шести часов. Рамки времени стирались мягким светом звезд, что пленил, казалось бы, всю нервную систему.
Он не стал говорить другу, что запомнил самое главное из его истории. Он чувствовал себя слишком уставшим, чтобы говорить хоть что-то. Сколько ночей без сна уже прошло?
Дазай действительно уже перестал считать, сколько бутылок было отправлено в мусорную корзину, сколько рубашек было выкинуто из-за засохшей на них крови, сколько часов он мог проспать без чертовых кошмаров, ломающих его на части. Недовольный отец, новые гематомы, разочарованный в нем Достоевский, что ничего не знал о его жизни. Подсознание подкидывало все новые сюжеты, то ли желая испортить ему жизнь, то ли намекая, что пора уже что-то менять. Но Осаму слишком давно перестал делать что-то для себя. Он считал, что так и должно быть, что его предназначение — это делать других счастливыми.
Зачастую он неправильно реагировал на слова друзей о том, что они дорожат им. Да, может маска высокомерного придурка принимала это как само собой разумеющееся, но ребенок внутри недоумевал. Зачем заботиться о нем? Зачем любить его? Зачем пытаться помочь?
Он не был мучеником в том самом смысле слова. Просто это как пластинка, которая заела в голове. Ему это вбили? Он сам это сделал?
Если в детстве это превращалось в обиду, печаль и слезы, то сейчас лишь крайнее замешательство.
Да, он убивает себя чуть ли не каждую секунду, но при этом является хорошим сыном, другом, возможно парнем. Так почему они не могут сосредоточиться на этом? Почему им есть дело до его состояния?
— Думаю, психолог бы скорее вскрылся, чем смог бы помочь мне, — произносит вслух, кажется, даже сам того не осознавая.
— Ты не первый, кто мне это говорит, — смеется тепло, несмотря на трясущиеся руки. — Знаешь, необязательно идти к мозгоправу, чтобы он тебе помог. Возможно, ты сможешь сделать это сам, если будет должная мотивация. Например, человек. Любовь… Честно, я не верю в любовь, — хмурится, трет ладони, так как тремор начинает раздражать. — Я верю в близких людей. Тех, которые готовы многое сделать ради тебя. Тех, для которых ты готов сделать многое. Но ты ведь сам отталкиваешь их. Ты не хочешь быть здоровым или счастливым. Ты хочешь быть идеальным для своего отца, думая, что это принесет тебе счастье. Но твое мнение уже в корне неправильное. Я сейчас не буду тебе затирать про эту хуйню мол идеальных не бывает. Но если быть идеальным, то для всех. Для незнакомцев, друзей, партнеров, семьи. И самое главное — для себя. Ты же лишаешь себя всего, чтобы отец погладил тебя по головке. Но твоим друзьям плохо без тебя, ты сам утопаешь в агонии. Разве в этом есть смысл? Я видел тебя с Федором. Ты улыбался, шутил, да, напивался, но ты веселился. А что тебе дает твой идеализм сейчас? Отец похвалил раз в неделю, да даже раз в день — ты радуешься, как ребенок. И все? Ты убиваешь себя ради секунды эфемерного счастья, которое потом перерастает в глубочайшую ненависть к себе и разложение что души, что тела.
Осаму слушал собеседника, был согласен едва ли не с каждым его словом, но внутри все также оставалась пустота, присоленная гнетом боли. И вновь ему больно… Он согласен с Буичиро, но внутри будто отчаяние, бессилие, полная безысходность. Ебаное «я не могу», которое он так ненавидел.
— Я считаю, что человек способен на все, было бы желание. Только иногда захотеть чего-то куда сложнее, чем сделать первый шаг.
Ему хотелось. Но он не мог сделать даже этого. Кажется, он уже ни на что не способен.
— Я чувствую себя настолько слабым, что самому тошно.
— Я знаю. Я это прекрасно понимаю, — Ширасэ без своей маски выглядит таким же бессильным перед самим собой. Но если у него уже действительно нет отходных путей, то шатен мог сделать хоть что-то. Было бы желание жить нормально, а не гнить.
Было бы чертово желание…
***
Рюноске сидит у себя в кабинете, едва останавливая себя от ударов головой об стол. Рядом лежит включенный телефон с открытым, но пока пустым чатом. За эти несколько суток он так и не смог придумать, что написать тому пареньку, чей номер слил ему коллега. «Эм… Привет?» «Привет.» «Привет)» — Он же даже не поймет, кто это, — все же хлопает себя по лбу. «Привет. Ты подошел ко мне у университета, спрашивал аудиторию Гоголя. Помнишь?» — Блять, это звучит отвратительно, — Акутагава стонет в отчаянии, сам себя не узнавая. Обычно у него не было проблем с социализацией. Хотя, может, дело в том, что ни он не хотел ни с кем знакомиться, да и с ним не хотели. Он думал попросить помощи у лучшего друга, но знал, что тогда тот не отстанет, перенимая ситуацию в свои руки и доставая его ежедневными вопросами. — Как люди вообще начинают общаться? — парень был в шаге от того, чтобы забить это в поисковой строке, как в дверь постучали. — Войдите. В помещение заходит небезызвестный ему человек с неустанно веселой улыбкой: — Доброго утречка! — Три часа дня, — хмуро поправляет Акутагава, одновременно с этим выключая экран. — Разве у тебя сегодня есть пары? — Неа, я жду пока у Феди закончатся пары. Планирую вывести его на небольшую прогулку, — как и его возлюбленный, Гоголь игнорирует наличие стульев и нагло усаживается прямо на стол. Его глаза довольно сверкают, а тело излучает такое количество энергии, что непонятно, как его еще не разорвало. — Так и знал, что ты тут скучаешь, поэтому решил скрасить твое время и составить приятную компанию. Рюноске почему-то мысленно сравнивает его и Дазая. Экстравагантное поведение, высокая самооценка, видная насмешка и наглость, едва не переходящая рамки. «Видимо, у Достоевского все же есть типаж» — Ты же пришел не за этим, — вопросительно поднимает бровь. Николай немного недоволен, что его так быстро просекли, но внешне остается совершенно беззаботным: — Ты ведь еще не писал Ацуши. Почему? — Работы много, я устаю, да и зачем торопиться… — Ты не знаешь, что писать. Верно? — Я не знаю, что писать, — голова все же встречается с деревянной плоскостью. — Я никогда первым не начинал общение. Я вообще никогда сам не начинаю общение! Гоголь смеется с издевкой, но после меняет это на непривычную мягкость во взгляде: — Вы два идиота, которые понравились друг другу, но не знают, что написать. — Что…?***
— А что, если он не заинтересован в общении? — чуть ли не ревет Накаджима. — Заинтересован, — лаконично хмыкает Федор, безразлично перелистывая бумажную страницу. Это была одна из лучших причин, чтобы пропустить сегодняшние пары. Пока его парень вправлял мозги коллеге на работе, он сидел в мягком кресле в их квартире, читал книгу и «помогал» соседу. — Тогда почему он не может написать первым? Он старше! — Он идиот, — все же закатывает глаза. — Просто напиши «привет». — Это звучит как-то грубо… Достоевский все же отрывается от чтива, чтобы с недоумением взглянуть на собеседника: — С каких пор «привет» звучит грубо? Ну хочешь, напиши со скобочкой. Коля так часто делает. — Тогда он подумает, что я с ним флиртую! — Тогда напиши со смайликом каким-нибудь, — вспоминает лучшего друга, но это уже не причиняет такой боли. — Тогда он подумает, что я малолетка! Русский чувствует, как у него начинает дергаться глаз: — Ты и есть ебаная малолетка, — старается дышать глубже, чтобы не сорваться на крик. — Федор-кун, ну что ему написать? — вновь тянет, кажется, из его глаз сейчас реально пойдут слезы. — Напиши, блять, ебаное «привет» и заткнись нахуй! — все же повышает голос. Младший замирает и смотрит с испугом.***
— …но если я напишу так, то… — Подожди секунду, — Николай прерывает монолог коллеги, получая весьма красноречивое сообщение. Дите: «ОН НА МЕНЯ КРИЧИТ!!!» — Все нормально? — интересуется Рюноске, когда собеседник тяжело вздыхает и прикрывает глаза. — Ага, секунду, — звонит кому-то. — Федь, не ори на моего ребенка, будь добр. Ты его пугаешь, а должен помогать. Я понимаю… Да, я понимаю. Да у меня такая же ситуация, но я же не кричу! Я кричу на тебя, мне можно. И не угрожай ему за то, что он пожаловался. Родной, Ацуши мне пишет, что ты смотришь на него так, будто собираешься зарезать. Успокойся, прошу тебя. Я запрещаю тебя кричать на моего ребенка и убивать его, все, разговор окончен, — вновь тяжело вздыхает. — Чертова кучка детей, — нацепляет на лицо фальшивую улыбку и поворачивается к другу. — Так, на чем мы остановились?***
— Он запретил тебе меня убивать, я слышал! — но несмотря на это Накаджима все дальше отползал к краю дивана, покрываясь мурашками под садистским взглядом фиалковых глаз. — Я могу причинить тебе адскую боль, но ты останешься в живых, — улыбка маньяка разрезает губы. Это сработало: младший скрылся в ванной комнате и заперся там. Достоевский уже чуть более спокойно взял чужой телефон и набрал сообщение в пустом чате.***
Оба преподавателя замолкают, слыша звук пришедшего уведомления. Накаджима Ацуши: «Привет! Я пару дней назад спрашивал у тебя номер аудитории Гоголь-куна. Спасибо еще раз за помощь! Я подумал, может, ты не против пообщаться со мной?» Пока Акутагава ахуевал с самостоятельности подростка, Николай довольно ухмылялся, понимая, что план его возлюбленного все же сработал.*Future*
— То есть это не ты написал? — удивление вышло более громким, чем ожидалось. — Так вот, почему Гоголь тогда таким довольным выглядел. А еще причитал мол его ребенок такой храбрый, а я трус. Накаджима звонко рассмеялся: — Я даже и не подумал, что он мог тебе не рассказать. То есть технически первый шаг к нашим отношениям сделал не ты, а Федор-кун. — Вот же хитрая парочка, — фыркает Акутагава, прижимая младшего ближе к своему боку. — Ну хоть спустя год я узнал правду. — Хэй, котенок, главное, что мы вместе, — улыбается его возлюбленный, оставляя нежный поцелуй на носу, от чего тот забавно морщится. — Ты прав, — вздыхает Рюноске, прижимаясь лбом к виску возлюбленного. Действительно, главное, что они вместе, а способы уже не так важны. Может, даже стоило бы поблагодарить Достоевского за сделанное, а то, кто знает, может, никто из них бы так и не решился на «первый шаг».***
Осаму очнулся на полу в собственной комнате, не понимая, как тут оказался. Последнее, что он помнил, это как уставший после рабочего дня зашел домой, а дальше полнейшая темнота. Видимо, он настолько измотал собственные тело и организм, что потерял сознания, едва добравшись до кровати. К слову, ему не хватило сил лишь на пару шагов. Все еще чувствовалась жуткая тяжесть, будто его переехала машина. Сейчас, в среднем, он спал около двух-трех часов в сутки. С питанием все стало совсем плохо. Слезы, что были не в силах выбраться наружу, начали жечь солью изнутри. Сил не было даже на то, чтобы просто подняться с пола и перейти на кровать. Но он знал, что его никто не хватится. Родители сегодня уехали в очередную долгую командировку, всю прислугу он, как и всегда, отослал, не желая лишнего присутствия в доме, а следующее собрание компании лишь через несколько дней. То есть, у него были все шансы на то, чтобы умереть здесь, лежа на ковре в собственной спальне, от истощения. И почему-то это вызвало не горечь и страх, а безмятежную улыбку. Взгляд метнулся к почему-то лежащему рядом телефону. На экране светилась открытая переписка с бывшим лучшим другом. Он даже не помнил, как открыл ее и зачем. Страница остановилась на последних двух сообщениях, отправленных спустя две недели после их последнего разговора, что поставил точку в общении. Мамочка: «Если тебе понадобится помощь — я рядом. Всегда рядом, не забывай» Мамочка: «Надеюсь, ты в порядке» Дазай хрипло смеется, раскидывая руки. Смех слишком быстро перерастает в болезненный кашель. Кажется, это кровь.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!