Вернутся к фанфику

Глава 20. Я и забыл, как больно порой ощущается любовь

23 августа 2024, 00:34
Чуя начинал понимать, что, может, его жизнь не так уж и ужасна, как он думал. Как кто-то однажды ему сказал: «у всех есть проблемы. Не важно из-за чего они появились, что это за проблемы. Важно — как ты их решишь». Не желая тратить свою еще молодую жизнь на беспорядочные связи и алкоголизм, он выбрал себе новое хобби. Раньше его приоритетом был французский, но сейчас подобного рода деятельность была лишь приятной привычкой, не требующей дополнительных усилий. Так на что же пал выбор Накахары? Банально, но рисование и кулинария. Последнее его интересовало еще в студенческие времена, когда денег хватало лишь на лапшу, от которой уже, честно говоря, тошнило. Сейчас же его счет так и кричал о возможности готовки мишленовских шедевров. Рюноске совсем не возражал против таких увлечений лучшего друга, так как теперь каждый вечер будто ужинал в ресторане. А насчет живописи… Что ж, вполне вероятно, что к этому его подтолкнула магистратура во Франции. Уличные художники, галереи, сами пейзажи и люди, цепляющие не своим экстравагантным внешним видом, а глазами. Высокомерие и надменность данного народа не являлись секретом. Не сказать, что Чуя не перенял некоторую часть этого. Но в отличие от многих он понимал причину, понимал, что внутри не все такие, как и Акутагава видел это в нем. В общем, насчет рисования. Конечно, все началось с дикого энтузиазма и похода в магазин за всем необходимым, на которое была потрачена неплохая сумма. Холсты, альбомы, кисти, палитра, карандаши, масло, акварель, гуашь, уголь и все, на что только падал искрящийся любопытством взгляд. Возможно, стоило бы сначала определиться с видом живописи прежде чем заниматься покупками, но Чуя счел это слишком скучным. В дальнейшем будущем (читать как на следующий день) Накахара спрятал большую часть купленного в дальний ящик, даже не желая видеть. Остановиться он все же решил на обычном скетчбуке и простых карандашах. Все же, графика ему тоже нравилась. Он был настойчив. Кажется, в него это вложили еще в детстве, что нельзя бросать начатое. И с этого дня его жизнь стала налаживаться. Да, конечно, без истерик не обходилось, но злость помогала продолжать смотреть видеоуроки, а после повторять все на пергаменте. — Ты уверен, что не хочешь начать с чего полегче? — скептично поинтересовался Акутагава, наблюдая за попыткой друга изобразить лицо человека. — Я хочу рисовать людей и буду рисовать людей, — сквозь плотно сжатые зубы твердил Чуя, едва не ломая в пальцах карандаш. Новое увлечение действительно занимало много времени. Теперь пустые вечера в квартире не казались такими ядовитыми, а окна и перерывы в университете заканчивались, едва начавшись. Новая гиперфиксация помогла вновь ощутить себя живым человеком, а не его безвольным и жалким подобием, что не могло не радовать. Уже спустя месяц его, казалось бы, минималистичная квартира стала больше напоминать студию поехавшего художника. Вино стало реже покидать свои ячейки, круги под глазами от недосыпа уже не сильно выделялись на бледной коже, а губы стали чуть чаще растягиваться в умиротворенной улыбке. И все бы хорошо, если бы не гребанное «чего-то не хватает». — Что думаешь? — с такой серьезностью стоило бы объявлять кому-то войну, а не спрашивать мнения насчет очередного эскиза. — Красиво, — Акутагава отрывается от экрана телефона, дабы взглянуть на бумагу. Да, действительно выглядит красиво. Какой-то молодой парень в кафе, смотрит в окно, не замечая, что его кофе уже остыл. Все детали идеальны. — Чего-то не хватает, а я не понимаю, чего, — уже даже не раздраженно, а скорее уставши трет переносицу. — Идем за мной. Чуя ведет его в комнату, которую обустроил под мастерскую, но так ни разу никому не показывал. Рюноске переступает порог и широко распахивает глаза: — Ты ебанулся? Десятки, нет, сотни различных портретов предстали перед его глазами. В цвете и без, большие и маленькие, четкие и не очень, парни и девушки. — Я не понимаю, что с ними со всеми не так, — Накахара, видимо, и не думал, как все это выглядит на самом деле. — Это с тобой что-то не так, — хмурится, берет пару листов в руки, тщательно рассматривая. — Чуя, они все прекрасны. Я не понимаю, что тебя не устраивает. — Они все мертвые. — Это ненастоящие люди на листке бумаги, понятное дело, они не настоящие. — Не-е-ет, — разочарованно стонет, зажмуриваясь. — Посмотри на любые портреты великих художников! Там люди будто живые! А у меня мертвые! — Мне кажется, ты себя накручиваешь. Либо, может, попробовать рисовать с натуры? Накахара затих, явно обдумывая эту идею. — Кстати может сработать. Уделишь мне еще пару часов? Уставший преподаватель немецкого пожалел о своей же идее.

***

— Петрикор. Достоевский никак не реагирует и продолжает стучать по клавиатуре, изредка поправляя съехавшие очки. — Петрико-о-ор, — чуть настойчивее повторяет его сожитель. С тяжелым вздохом тот все же отвлекается от написания доклада: — Это какое-то новое обращение? Потому что, если да, то я оскорблен, что называешь меня запахом пыли после дождя. — Я хочу дождь, — Николай смотрит совершенно невинно. — И что мне делать с этой информацией? — Дай мне дождь, — видимо, их совместное проживание подействовало на обоих, так как они сморщились. — Да не этот дождь, фу. Вызови мне настоящий дождь. Такой, чтобы с неба вода кап-кап-кап. Взгляд Федора расшифровывался как «ты совсем долбаеб?». К несчастью, у Гоголя иммунитет. — Как я тебе, блять, вызову дождь? Я не шаман. Я вообще не верю в это все. — Но я хочу дождь, — гетерохромия смотрела по-детски печально. — А я хочу быть профессиональным хакером, чтобы никогда не нуждаться в деньгах. Хотеть не вредно. Вредно не хотеть. Николай смотрел ну до боли обиженно: — Тебе когда-нибудь говорили, что ты вредина? — Да. Ты. Сто раз на дню, — закатывает глаза и все же возвращается к своему докладу. Хозяин квартиры еще некоторое время дуется, скрещивает руки на груди, забавно пыхтит, а после вдохновленный какой-то идеей берется за телефон. Что-то печатает, убирает и смотрит уж слишком довольно. Достоевский старается не придавать этому значения и пытается все же сконцентрироваться на напечатанных строчках. Только вот уже через пару минут входная дверь громко открывается, и он видит их соседа. — Так, смотри, я уже нашел 83 заклинания. Также нам нужно много воды, найти муравейник, сороконожку и, возможно, придется продать душу Дьяволу, но я это оставил, как запасной план. Федор смотрит на Ацуши, потом на возлюбленного, потом снова на гостя, снова на своего, блять, партнера, но в конце концов, смирившись, выключает ноутбук, понимая, что одним он им делать ничего не позволит. Все-таки, чужую душу он любил. И он совершенно точно не ахуел, когда через пару часов небо действительно заволокло серым, хотя в прогнозе погоды обещали жаркое солнышко.

***

Рюноске почувствовал что-то теплое в груди, когда из ветклиники в припрыжку вышел его новый друг. — Привет, ребенок, — мягко треплет его по волосам, отвечая на трепетные объятия. — Ты клинику хотя бы закрой. — Точно! — тушуется, бежит обратно, начиная рыскать по карманам в поиске ключей. Старший тепло улыбается, наблюдая за ним. Жар касается уже не только внутренностей, но и плеч, спины, всего, до чего дотронулись «крохотные» ручки. Он уже который день встречает его с работы поздно вечером. Акутагава был заядлым домоседом, не желающим покидать свою обитель, даже если в холодильнике давным-давно повесилась мышь. Именно для таких людей придумали доставку. Но почему-то последний месяц он стабильно выходил из квартиры, чтобы встретить этот маленький лучик света после работы. Это он еще молчал о частых походах в кино, кафе и просто парк, ведь младшему не нравилось все время сидеть дома. — Мне, конечно, приятно, что ты встречаешь меня, но я уже говорил, что это необязательно, — Накаджима улыбается, говоря это. Цепляет чужую ладонь своей, перекрещивает пальцы, согревая. — Ты поздно заканчиваешь. Мало ли каких отморозков встретишь по дороге. Ацуши молчит о своем черном поясе по боевым искусствам, сдерживает смешок. — А ты у меня, то есть супермен и сможешь меня защитить? Рюноске не показывает, как все затрепетало внутри от «у меня». — Вдвоем хотя бы не скучно умирать, — пожимает плечами, хотя внутри происходит целый взрыв со всеми его последствиями. — Я люблю гулять по вечерам, когда прохладно и почти нет людей. Пришел с универа, так весь вымок под дождем, принял горячий душ, поел и чуть не уснул. Так что ты, возможно, спас меня от бессонной ночи. — Бли-и-ин, прости, пожалуйста, за дождь! — В плане? — Мы с Колей и Федором вызывали сегодня дождь. Акутагава смотрит с крайней степенью недоверия: — Ты действительно думаешь…? — В прогнозе ничего о нем не писали! — Туше, — все же сдается под напором золотистых глаз. Накаджима, несмотря на собственные успехи в карате, тхэквондо и так далее чувствовал необычайную защищенность рядом с этим человеком. Они с Танизаки встречались довольно долго по его меркам, но с ним каждый день — неизвестность. — Мне нравится проводить время с тобой, — внезапно оповещает младший. Привычку к подобным вбросам он приобрел у Гоголя, к этому его собеседнику все еще предстоит привыкнуть. — И мне льстит, что ради меня, ты все же выходишь из своей квартиры. Как Чуя-сан? Все еще сходит с ума из-за портретов? Акутагава улыбается уголком губ: — Ты и не представляешь насколько. Их уже больше сотни, думаю. Не понимаю, что его не устраивает. — Творческие люди не подвластны законам логики!

***

Он уже не помнит, какой по счету карандаш сломал. Капилляры лопнули, от чего глазные яблоки покрылись алыми молниями, ведь он смотрел на холст уже несколько часов. Накахара бы хотел забить на портреты и перейти к написанию, допустим, пейзажей, но, блять, нет, он обязан выяснить, в чем его ошибка. Дело настолько усугубилось, что он начал показывать эскизы собственным студентам, проводя соцопрос, но те тоже не понимали, что не нравится их преподавателю. Стук в дверь. Чуя думает, что это его лучший друг, поэтому сразу берет с собой новую работу, планируя сунуть ее ему в лицо. — Снова что-то не то… — но он поднимает удивленный взгляд, когда на бумагу падает пара красных капель, сразу впитываясь. — Привет, солнышко. — Ширасэ… Тот выглядит совсем уж плохо, упирается плечом в дверной косяк, руку держит в районе ребер, где расплывается еще одно кровавое пятно. — Что… — Меня срочно нужно спрятать, — кашляя, просит парень. Рыжеволосый решает пока забить на все интересующие его вопросы и отводит возлюбленного в свою комнату. — Блять, сколько крови ты уже потерял? — шипит Чуя, приподнимая чужую футболку. Пулевое ранение. Благо, важные органы не задеты. — Я бежал всего лишь то пару кварталов, — закатывает глаза, но дергается, стоит острой игле проткнуть мягкие ткани. — Я бы попросил по нежнее, но ты, наверное, злишься… — Я? Злюсь? — сжимает с чуть большей силой. — Ты всего лишь пропал на полтора месяца, придурок. С чего бы мне злиться? От тебя не было вестей шесть недель, а теперь ты заявляешься ко мне на порог с пулевым ранением. — Я рад, что ты не зол на меня, — забавляется, несмотря на боль. — Я знал, что ты ходишь на свидания, не хотел напоминать о себе. — Откуда… — замирает на пару мгновений. — Ты… Я же просил не следить за мной! — Это в целях твоей безопасности, — говорит едва ли виновато. — За собой лучше следи, — фыркает, наконец заканчивает зашивать рану. — Что произошло? Буичиро самостоятельно обматывает торс бинтом, снимает испорченную футболку и смотрит прямо в голубые глаза. Впервые за эти минуты. — Небольшая перестрелка с копами. Я боялся, что за мной может быть хвост, поэтому не пошел в штаб. Спасибо, что помог. Накахара с горечью отмечает иголки в сердце. Их не было уже несколько недель. — Я скучал, — почти шепотом произносит глава картеля, с нежностью касаясь мягкой щеки. — Не надо… — голубизна быстро стекленеет, но взгляд не получается отвести. — Не делай так… Ты исчезаешь на все это время, заставляешь волноваться… И только стоит мне привыкнуть к твоему отсутствию, к этой пустоте в душе, как ты появляешься со своей ебаной нежностью и этими словами. Чуе хочется плакать. Ему просто хочется обнять свою любовь, расцарапать себе грудную клетку и умереть. С ним. Только рядом с ним. Ширасэ читает это на раз. Притягивает к себе, не обращая внимания на боль в груди. То ли пуля, то ли сердце. Он вдыхает такой родной запах любимого тела, пламенных волос, и не верит, что когда-либо сможет его отпустить. Сейчас он ранен. Он все еще разлагается изнутри. Он слишком уязвим. Он уже не хочет отталкивать, не хочет создавать всех этих правил, не хочет казаться холодным. Ему просто хочется слиться с возлюбленным в один бесформенный комок непонятно чего. Лишь бы не отпускать… Только не сейчас… — Я люблю тебя, — вздрагивает от чужого всхлипа после этих слов. — Я и забыл, как больно порой ощущается любовь. — Прости, — оседает где-то на языке, сам не знает, почему это сказал. — За что? — хмурится, касается тонких прядей губами, желая забрать всю его боль себе. Куда уж хуже? — Все и сразу. Хочется рассмеяться или хотя бы усмехнуться, но на щеке чертова соль. — И ты меня прости, солнце. За все. За то, что я подошел в тот день, когда ты сидел на качелях. За то, что первый поцеловал. За всю радость и всю боль. За то, что позволил привязаться и стать зависимым. За то, что не хватает сил оттолкнуть раз и навсегда. — Не пропадай больше… Пожалуйста… — прижимается крепче, но это уже не дарит былого тепла. Лишь холод обжигает, вынуждая зажмуриться сильнее. — Я не могу, — обреченно, отчаянно, смиренно. Ком в горле давит на голосовые связки, мешает дышать. Самому хочется разрыдаться, как ребенку. А ведь он все еще ребенок… Может, когда-нибудь он сможет повзрослеть.

***

Сколько он уже лежал на кровати, не двигаясь? Где-то на фоне проигрывался сериал, или музыка, или новости. Тошнило. От всего хотелось блевать. Не получалось работать, читать, вникать во что-то. До боли хотелось спать, но не получалось. Все тело безумно ломило, болели даже пальцы на ногах. Двигаться не хотелось от слова совсем, но даже от этого было плохо. Еще хотелось сжаться в комочек, уткнуться носом в мягкое одеяло (и, желательно, задохнуться) и… Все? Он ничего не хотел? Почему так херово? Безразличное выражение лица сменилось на гримасу агонии: — Как же я заебался… — даже говорить было тошно. Гребанные отхода догоняли его из раза в раз, заставляли страдать сутками, но потом забывались под напором сознания и иных воспоминаний. Алкоголь тоже помогал, но почему-то начинали преследовать мысли, что еще немного, и печень просто не выдержит. Цирроз? Рак? Все вместе? Действительно проще было бы уже сдохнуть. Он думал. Много думал, хоть и не нравилось. Сначала подобные побеги были способом отдохнуть, дабы дальше продолжать продуктивно работать. Но во что это превратилось? Побеги от реальности? От проблем? От чувств? От самого себя? Осаму не хотел подохнуть от передоза. От этого порошка это физически невозможно. Неужто это просто стало привычкой? Наркотики настолько изменили его разум? Способ продолжать работать превратился в причину недееспособности. Конечности не слушались, тремор преследовал ежесекундно, что уж говорить о сознании, не желающем идти на хоть какие-то компромиссы. Чего он хотел прямо сейчас? Одобрение отца и его похвала более не были на первом месте. Как и все остальное. Сейчас лишь хотелось прекратить эту пытку. Почувствовать что-то положительное без помощи химии и алкоголя. Сейчас хотелось просто оказаться дома. Дом… Хах… Что такое его дом? У него даже семьи нет. Что уж говорить о доме? Что такое дом? Место, где он живет? Здание? Семья? Уют? Комфорт? Такие разные понятия: дом, семья, уют. Казалось бы, описание одного, но не для него. Взгляд тянется к выключенному телефону. Перед глазами все та же незабытая переписка с лучшим другом. С его семьей. С его домом. Дазай почти тянется к гаджету, почти молит о помощи, но теперь его мозг работает против него. Хочет больше боли, больше слез и крови. Ему хочется, чтобы его обладатель страдал. Жмурится, кусает разодранные в кровь губы, сопротивляется сам себе. «Я сам должен справиться с этим. Без него. Это был мой выбор» Осаму все же поджимает ноги, сливается с пледом, виня себя за секундную слабость.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!