Вернутся к фанфику

Глава 22. Как ты умудряешься справляться…?

7 сентября 2024, 21:49
— Как справляется мой сын? — голос вновь поставленный, не настолько сорванный, каким был день назад. Пожилой мужчина берет его пальто, после поправляет свои очки на переносице: — Лучше, чем вы думали, господин. Перевыполнил план на несколько месяцев вперед, предложил несколько хороших идей, являлся на все собрания. Но, кажется, он немного приболел. Похудел, кожа бледная, но работает отменно. «Как ты умудряешься справляться…?» Он не мог. Да, он превосходно играл роль идеального сына, но не управлял компанией в отсутствие отца. Он вообще дома не появлялся в то время. Зачастую ночевал у друзей, либо же пропадал по клубам. Конечно, до главы семьи это доносили, и тогда их разговоры становились более болезненными, чем обычно, но, возможно, к счастью, его память страдала больше. — Где он сейчас? — Должен быть еще в конференц-зале. Все уже ушли, но он остается допоздна. В голове слышится холодный голос лучшего друга, требующего исправить ситуацию, поэтому тяжелыми шагами мужчина направляется на второй этаж. Кажется, его шаги не услышали, поэтому парень, сидящий во главе стола, резко спрятал сигарету за спину. — Отец…? Я… Я забыл, что ты сегодня прилетаешь. Как прошла поездка? Мужчина же смотрит с болью, не узнает собственного сына. — Докури уже нормально сигарету, я не против, — получается мягко, непривычно. Все же садится рядом, оценивает количество бумаг на столе и тяжело вздыхает: понимает, что друг был прав. — Осаму, ты… — Да, прости, я сегодня закончу все эти отчеты. Собрание затянулось… — Нет, не волнуйся об этом. Я хотел спросить, как ты себя чувствуешь? — А? — искреннее непонимание, недоверчиво ищет подвох. — Я в порядке, с компанией тоже все хорошо, но я немного не успеваю, прости… — Осаму, — крепко сжимает его руку, тянущуюся за очередной папкой. Старается не обращать внимания на тряску. — Я интересуюсь не делами компании, а тобой. — Зачем? — слишком быстрый и честный ответ. Только если Ичиро от него больно, то его сыну давно плевать. — У тебя все хорошо? — Со мной все хорошо. — И с мамой? — И с ней. Она вернётся чуть позже, образовались дела. — Хорошо. Диалог зашел в тупик. Никто не знает, что говорить дальше. Они никогда не общались как семья. Мужчина прокашливается, отпускает его руку: — Как давно ты общался со своим другом? Осаму хмурится: — Может, месяца три назад…? — Я тут подумал… — мнется. — Ты же был счастлив с ним, он был твоим близким человеком. Может, вы восстановите общение? Если хочешь, я признаюсь ему, что из-за меня вы перестали общаться. — Пап, — внутри даже не больно, слишком спокойно. — Зачем он мне? Меня полностью устраивает моя нынешняя жизнь. Мне нравится работать с тобой, а университет меня раздражал. Я не хочу становиться тем, кем был прежде, — чересчур честно, он уже устал. — Я хочу видеть тебя живым. — Я жив.

***

Ширасэ просыпается от чьих-то нежных касаний по плечу. Почему-то ему видятся рыжие волосы, печальная улыбка. Он не хочет просыпаться, не хочет возвращаться в суровую реальность, где запретил себе даже прикасаться к солнцу. Это не далось ему легко. Ничуть. Самое сложное решение в его жизни, которое по сей день отравляло его кровь и само сознание. Ядовитые шипы впивались в кожу, приносили облегчение, но ломали вновь и вновь. Словно из его некогда белоснежных крыльев каждую минуту вырывали перья. Только крыльев уже не осталось. — Не против, если я посплю с тобой? Это не голос Юан, не голос подчиненных. Это гребанный минор его любви. — Как ты тут оказался? — хрипит, но ему сразу подают бокал с теплой водой. — Ты не отвечал на сообщения и звонки, я заволновался. Юан разрешила зайти, — гладит по волосам, касается кожи, обжигая ее и обжигаясь холодом. — Как ты? — Не умираю, все нормально, — улыбается против сил, которых и нет. — Можешь поспать со мной. — Спасибо за разрешение, — закатывает глаза, внутренне радуясь, что их встреча не стала чертовой меланхолией. Накахара ложится рядом, позволяет обнять себя поперек живота и положить голову на грудь. Обычно так делал он, но иногда случались моменты, когда даже сильные люди ломались. И он никогда их не винил и не осуждал. Особенно его. — Я устал. — Знаю, милый, — массирует кожу головы, вслушивается в чужое рваное дыхание. — Ты слишком многое на себя берешь. — Просто не хочу, чтобы кто-то разбирался с моими проблемами. — Знаю, — повторяет, вздыхая. — Но стоит доверять эту часть близким людям, не думаешь? — Не думаю, — даже из вежливости не соврал. — Не хочу перекладывать свои обязанности на Юан. Всезнайка. Чуя смеется: — Я просто слишком хорошо тебя знаю, отъебись, львенок. — Львенок? — Твои волосы сейчас просто… Ну… эм… да. Теперь смеется Буичиро, привстает на локтях, чтобы посмотреть в любимые глаза: — Не всегда же мне появляться перед тобой, как бог. Рыжеволосый млеет, хочет прикосновений, поцелуев, хочет всего и сразу, но держит себя в руках. — Ты этим руководствуешься каждый день с нашего знакомства? — Какая же ты иногда сволочь, — несмотря на слова улыбается так нежно, что спирает дыхание. Сам в итоге тянется к губам, не хочет отстраняться, цепляет зубами нижнюю, обнимает за шею. Ширасэ не противится, проталкивает язык, желая услышать тот самый нуждающийся стон, ощутить, как чужое тело невольно поднимается выше в поиске трения. — Терпение, малыш, — ухмылка вжимается в шею, оставляет следы, а острый слух наслаждается высокими нотами. — Такой нуждающийся и мой… Накахара едва ли не скрепит зубами: — Ты будешь издеваться или трахнешь меня? Он уже не был тем невинным ребенком, но не то чтобы это кого-то не устраивало. — Мне нравится, когда ты умоляешь. — А мне нравится, когда ты не медлишь и въебываешь меня в кровать, — говорит даже, не отводя взгляда. Буичиро знал о его прямолинейности, но это все равно вводило в ступор. — Что? Так странно слышать, что я хочу твой член в себе? Захлебываться в стонах, когда ты попадаешь по простате и сжимаешь мое горло? — Прекрати, — рычит куда-то в затылок, чувствуя, как напрягается сказанный орган. Но Чуя не молчит. Усмехается, а после стонет куда-то в ключицы. Достаточно громко. Слишком сексуально. — Не хочу, чтобы у тебя разошлись швы, — ох, какая благодать. — Давай я побуду сверху. Ширасэ поначалу недоумевал, так как такое предложение слышал в первый раз от возлюбленного. Но когда тот оседлал его бедра и стал себя растягивать все вопросы ушли, оставалось лишь любоваться открывшимся видом: приоткрытый рот, гибкое молочное тело, сильные бедра. — Ты смотришься, как ебаное божество… — Пока еще не ебаное, но я бы хотел это исправить, — усмешка режет губы, чтобы потом оставить ее на более желанных. Буичиро же больше не медлит, заменяет пальцы своим членом, выбивая из тела сверху блаженный выдох. Любуется закатанными глазами, едва дрожащей кожей, что становится красной под его давлением. — Ты хотел сам, — напоминает уже более уверенно. Чуя двигается с краской на щеках, потому что удовольствие слишком сильное. Он уже не такой надменный, не такой самоуверенный, потому что искры в глазах заставляют сходить с ума. — Кому-то слишком сильно нравится мой член? — спрашивает насмешливо, сжимая чужую тонкую талию, когда слышит очередной высокий стон. Подмахивает бедрами и слышит уже настоящий скулеж, а крепкие, казалось бы, руки, опиравшиеся на его грудь, начинают дрожать. — Моя детка хочет, чтобы его выебали? Еще один толчок. Чуя падает вперед, выгибаясь в спине: — Да, пожалуйста… Они все еще помнят о пулевом ранении, но удовольствие затмевает любую боль, поэтому Буичиро начинает двигать бедрами активнее, наслаждаясь чужими всхлипами. Видимо, его возлюбленный долго не получал должной разрядки. — Кончай, малыш. Приказной тон сработал безотказно.

*Past*

Чуя продолжал рассказывать что-то захватывающее, яростно жестикулируя руками. Он рассказывал о последней ссоре с родителями, поступлении в университет, фантазировал о скорой жизни в общежитии. В общем, его жизнь била ключом, в то время как чужая останавливалась. Ширасэ уже не любовался искрами в глазах возлюбленного, опускал, будто, виноватый взгляд. Он помнил, что должен сделать уже завтра. Сутки. У них остались последние сутки. Не то чтобы подросток и сам не понимал этого раньше. Просто старался держать глаза закрытыми как можно дольше, но Юан буквально вынудила принять сложное решение, на которое, будем честны, он бы в жизнь сам не решился. С завтрашнего дня его любовь начнет новую главу своей жизни. Университет, высшее образование, новые люди, друзья… А что остается ему? Занять предложенный пост, окончательно лишить себя шанса на спокойную жизнь полного счастья. Но счастье закончилось уже в тот момент, когда ядовитая жидкость отравила его кровь. Наркоман является наркоманом. И этого уже не изменить. Он не хотел портить жизнь еще и Чуе, не хотел втягивать в преступный мир, не хотел, чтобы тот видел его настолько слабым, неспособным бросить дурь даже во имя любви. Почему-то в теории все казалось так легко. Найти стимул жить, хах… Его стимул жить уйдет вместе с ним на дно, если он не прекратит все это. — Милый, все хорошо? — Накахара наконец замечает отстраненность своего парня, берет его за руки, смотрит со всей любовью, беспокойством и нежностью. Тому же становиться еще больнее от этого взгляда. — Ты в последнее время выглядишь каким-то уставшим, что ли… — Да, прости, — старается улыбнуться, но выходит херово. — Может, простудился. — Я же просил тебя одеваться теплее! Март вышел удивительно прохладным, — вздрагивает, вспоминая, как совсем недавно попал под сильный дождь и весь продрог. — Я тебе не просто так подарил тот шарф! Буичиро слабо усмехается, кусает губы. У него не хватит сил выбросить все его подарки. Не хватит сил выбросить кольцо, что надето на безымянный палец. — Солнышко, — с каждым днем называть его так было все более неправильно, словно он больше этого не заслуживал. — Ты же знаешь, что я сделаю все, что угодно ради твоего счастья? Несмотря на дрогнувший в улыбке уголок губ Накахара лишь больше напрягся: — Конечно, ты не перестаешь это доказывать. Что-то случилось? — Нет, — отводит взгляд: никогда не умел врать этим глазам. — Просто хотел удостовериться, что ты помнишь об этом. — Ты говоришь так, словно прощаешься, — нервный смешок. — У нас точно все хорошо? Язык уже не поворачивается что-то сказать, тело начинает знакомо потряхивать. Но он выдавливает из себя ломаное «да, не волнуйся» прежде чем притянуть к себе в объятиях. Так он сможет скрыть слезы. Так он сможет скрыть громкое «прости» в стали. Так он сможет прошептать невесомое и последнее «я люблю тебя» в рыжую макушку.

***

— Я не хочу завтра на учебу-у-у, — вымученно простонал русский, после чего допил содержимое бокала. — У меня завтра пять пар! Без окон! — Ты сам сказал Мори-сану, что среда — самое лучшее время для языков, — Федор пожимает плечами, на деле же сочувствуя возлюбленному. У него самого завтра четыре сложные пары. — И вообще, вести пары легче, чем учиться на них. Ты ведешь свой родной язык. — Старшие курсы только последними, сначала у меня перваки и второкурсники. С ними приходится говорить на японском. Если бы не Чуя — я бы уже забыл его, все время с тобой пизжу на русском. — Нам перестать? — Боже упаси. — Тебя не понять, — вздыхает. — Ты можешь поговорить с Мори-саном, чтобы он все же нашел еще одного препода по русскому. Также, он может перенести пару завтрашних пар, как ты мне говорил. Николай выглядит едва ли не разочарованным: — Вот ты снова пытаешься решить проблему. Родной, я сам могу все это сделать, но сейчас я просто хочу поныть. Достоевский никогда этого не поймет. Как можно просто жаловаться? Его позиция была такова: тебе говорят о проблеме — ты ее решаешь, даешь советы. — Осаму пытался донести до тебя то же самое, — получается чуть более эмоционально, чем планировалось. Федор бледнеет: — Хочешь сказать, что все это из-за меня? Щелчок камеры, нажатие на курок, слишком громкое моргание. — Родной, я не хотел… — поджимает губы. — Я не думал, что говорю, прости. Нет, конечно, ты не виноват. Но Федор уже не слушает. Прокручивает в памяти давние события, вспоминая, где оступился, где действовал слишком эгоистично, где не слушал… Прошло уже больше трех месяцев с их последнего разговора. Да что уж там, они больше и не виделись. Он со страхом просматривал новости по утрам, боясь наткнуться на внезапный некролог. Их связь всегда была сильной, и даже спустя столько времени это не изменилось. Может, Достоевский накручивал себя, он даже надеялся на это, потому что боль в груди все также порой мешала ровно дышать. Но он больше не писал, не звонил, старался запретить себе даже думать о бывшем лучшем друге. Коля же не поднимал эту тему, пытался заклеить чужое сердце пластырями, не обращая внимания на треск. Он был старше, но при этом инфантильность тоже имела место в его поведении, когда эмоции вырывались наружу. И сейчас он вновь контролирует их, понимает, что сделал. — Да, может ты где-то и оступился, но ты не виноват в его действиях, — говорит тише, с расстановкой. — Мы все люди, у нас есть право на ошибку. — А если моя ошибка окажется фатальной? — не хочет выходить из себя, но чувствует тяжелую тревогу на кончиках пальцев. Гоголь не знает, что ответить. — Это он поставил точку, а не ты.

***

Хочется вместо теннисного мячика бросить голову в стену. Мысли мучают… Почему отец резко стал таким? Почему он начал беспокоиться о его состоянии? Может, он недостаточно скрывается? Может, худоба слишком заметна? Подумаешь, похудел на десять килограммов и ему пророчат анорексию. Разве его состояние так важно, пока он выполняет работу? Почему от всех этих чувств хочется сбежать?

***

Федор просыпается от уведомления и щурит глаза. Не брать: «Мне нужна помощь с Осаму. Пожалуйста.»

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!