Вернутся к фанфику
Глава 24. Я люблю тебя. Убей меня, пожалуйста
25 сентября 2024, 09:31Сколько раз за эту ночь он открывал глаза, чтобы перевернуть подушку на холодную сторону или сделать пару глотков воды? Несмотря на полностью распахнутое окно в комнате было безумно душно, но он не мог спать без одеяла. А сон все продолжался, был таким долгим, словно он спит уже часов десять, хотя в момент последнего пробуждения, когда парень все же окончательно сел на кровати, часы показывали без пятнадцати час ночи.
Обрывки сна пока были яркими, дрожь вновь нашла свою обитель в его теле.
Жмурится, хватается за голову, надеясь остановить пульсирующую боль.
— Когда-нибудь я смогу спать без кошмаров… — почти усмехается, вновь тянется за стаканом. — Но, видимо, не сегодня.
Самым четким из сна он запомнил возвращение отца и дальнейший происходящий пиздец, как факт. Кажется, подсознание сильно переживало, что мужчина разочаруется в нем, узнает все тайны и пошлет раз и навсегда.
Там было много незнакомых людей, веселящихся поздней ночью, большая машина ментов, почему-то везущая обгорелый труп и ребенок, неизвестно добравшийся до дома или нет. И последний кадр: отец злится, кидает что-то в стену.
— Я же так дохера сплю, конечно, — шипит куда-то в тьму, что сейчас начинает пугать. — Ага, тревожности мне еще не хватало, — но все же включает лампу, тусклый свет приятно освещает большую часть комнаты. — Ладно, это все же моя вина. Знал же, что нельзя засыпать до двенадцати. Ну, я поспал два часа… Это на целых два часа больше, чем в прошлые ночи.
Открывает дверцу мини холодильника, янтарная жидкость бьется о хрустальные стенки, а в голове уже слишком давно нет мыслей, что он ебаный алкоголик. Смирение? Игнорирование.
Открывает рабочий чат на телефоне, думая, что раз все равно не уснет, так займется чем-то полезным. Но от количества документов хочется блевать. Так всегда. Начать самое сложное, а потом вливаешься в процесс, забывая о времени. Только если раньше это действительно помогало отвлечься, то сейчас нет.
Уже через пару часов начинала болеть голова, приходилось делать перерыв, пить еще, а после мозг уже не соображал на экономическом уровне. После мозг только подкидывал идеи, как съебать и закинуться чем-нибудь.
— Ками-сама, что же я с собой сделал? — тянет за волосы до отголосков боли, кусает губы, чувствуя металл. — И как мне теперь разобраться с этим?
И пустота. В голове ни одной мысли. Это даже вызывает смех.
Мозг, думающий 24/7, способный придумать ответ буквально на все, просто замолчал. Действительно смешно.
— Какой-то ебнутый замкнутый круг, — вновь смотрит в пустоту. Сил нет, хоть и тремор понемногу отступает под влиянием алкоголя. Он уже не помнит, когда в последний раз ел нормально. Так, чтобы действительно получать удовольствие от еды. Так, чтобы его не тянуло блевать. Так, чтобы это было желанием, а не необходимостью просто, чтобы выжить.
А зачем он вообще пытался жить? Раньше стимулом была гордость отца. Но сейчас так плевать… Осаму продолжал делать все на автомате, разрушая себя с каждым днем все больше. Он уже потерял близкого человека, доставил много проблем другому другу, который всего лишь пытался помочь. Заставил беспокоиться Эллен и Юан. Кто дальше? Его семья? А будет ли ему дело до них?
Хотелось стать свободным от чувства вины, ненависти к себе, всех этих ожиданий и зависимостей, которые его обременяли. Но уже такое чувство, что его обременяла сама жизнь. Разве он может жить по-другому? Разве он может быть счастливым, просто существуя?
Звучит как слишком несбыточная мечта.
***
Ичиро не успевает сказать даже банального приветствия, как его перебивают вопросом: — Что с Осаму? Мужчину слегка удивляет подобная эмоциональность. Они всего пару раз говорили наедине, но в те разы собеседник был более бесстрастным. — Он умирает, — теперь в фиалковых глазах настоящий страх. — Он саморазрушается, я не знаю, как ему помочь. — Вы его и довели до такого состояния, — порошок скрипит на зубах от сильной злости. — Я предупреждал, что вы его доведете, и вы сами все видели. — Видел, — смиренно кивает. — Но я не осознавал. Я думал, он всего лишь избалованный подросток, которому не хватает дисциплины. — А он оказался самым обычным ребенком, которому нужна была любовь его семьи, — Федор уже не может держать в себе этот яд, отравляющий мышцы. — Из-за вас у него нет друзей, из-за вас он не может понимать собственные чувства и эмоции, из-за вас он не способен делиться проблемами. Вы лишили его умения жить, лишили семьи. Из-за вас он хочет умереть. Мужчина с силой сжимает стол, чувствуя, как чужие слова раскаленным лезвием проходятся по внутренностям. — Мой отец был таким же, — все же признается. — И из-за своего страха стать таким же, как он, я просто перестал это замечать. Но я не пытаюсь себя оправдать. Я потерял сына по своей вине, я признаю. И сейчас готов на что угодно, лишь бы спасти его. — Что с ним? — Он подсел на наркотики. Это звучит как выстрел в полной тишине. Достоевский сейчас больше похож на статую. Не шевелится, не дышит, а в голове проскальзывает когда-то сказанная лучшим другом просьба: «Если я когда-нибудь подсяду на наркоту, то просто убей меня. Даже не пытайся меня спасать. Скорее всего, на тот момент я буду уже мертв или близок к этому». Страшно. Больно. Безумно больно. Хочется вцепиться короткими ногтями в кожу до появления красных капель. — И… — приходится прокашляться, чтобы не звучать настолько жалко. — Что мне сделать? — Когда он поедет за новой дозой… — С чего вы взяли, что он поедет еще раз? — глупая надежда. Ичиро сглатывает ком в горле и звучит уж совсем мрачно: — Потому что он поедет. Осознание бьет по голове достаточно резко: — Вы тоже на чем-то сидели. — Девяностые выдались тяжелыми, а мой отец был слишком жестоким, — смешок немного нервный. — В общем, я скину тебе адрес, а ты заберешь его оттуда. Я могу снять вам квартиру или привезешь его к себе. Я могу более не появляться в его жизни, если это поможет. Компанию и все акции я все равно оставлю ему. Он может оставить ее, если захочет, или продать, мне без разницы. Я просто хочу, чтобы он жил и был счастлив. Я хочу попытаться исправить все то, что совершил. Я не прощу себе, если мой сын умрет. В этом Федор был с ним солидарен. Да, может, они не общались уже около трех месяцев. У него началась новая глава жизни с любимым человеком. Но он все еще хотел получать тупые мемы по утрам, хотел закатывать глаза на постоянный флирт, хотел прижимать этого большого ребенка к себе и успокаивать от кошмаров, хотел рассказывать совершенно скучные истории дабы отвлечь от сильной грозы за окном. И он готов был разбиться в лепешку, лишь бы это нелепое подобие человека продолжило дышать и искренне ему улыбаться.***
Николай смиренно ждал своего возлюбленного, готовый к чему угодно: к истерике, злости, слезам. Но он все еще не знал, как правильно на это реагировать. Достоевский редко был настолько эмоционален, почти никогда не был уязвимым, если это не касалось действительно важных вещей. А Дазай таким и был. Самой важной составляющей его жизни. И Гоголь мог бы заревновать, но он все же был достаточно адекватен для этого. Может, он не до конца понимал, почему они настолько близки, но принимал это. Он знал, что Федор любит его. Обоих, на самом деле. Но разной любовью. — Я дома. Уже по голосу слышно, что произошло что-то ужасное. — Мне нужно выпить, — сразу идет к небольшой барной стойке. За время проживания вместе он выучил уже немало коктейлей, но сейчас взял бутылку белого рома, хоть и не любил его. — Федь… — начинает осторожно, не знает, что сказать, стоит ли приближаться. — Что он тебе сказал? Что с Осаму? Тот отвечает лишь спустя несколько быстрых глотков: — Он сидит на наркоте. Старший замирает ровно также, как и некогда возлюбленный, осмысливая сказанное. — Коль, он сидит, блять, на наркоте! — настолько внезапно повышает голос, что его возлюбленный вздрагивает. — Он всегда был против этой херни. Всегда, блять! Говорил мне, что если подсядет, то это конец, и его бессмысленно спасать, — боль выливается в виде агрессии, ему хочется разбить бокал, другую посуду, костяшки пальцев. — Я… — слов уже не хватает, чистый алкоголь вновь обжигает глотку. — И я должен его вытащить из этого дерьма. Я не прощу себе, если он умрет. Но что если я не смогу помочь? Что если его уже не вытащить? — поворачивается резко, впивается стеклянным взглядом в глаза Гоголя. Тот наконец поднимается и идет к возлюбленному, думая, что же сказать. Но слова сами ложатся на язык: — Ты справишься. Мы сможем его вытащить. — Зачем ты даешь мне эту надежду? — получается уже слабо, слезы жгут нёбо. — Если я не справлюсь, и он умрет, то я… — даже не хочется произносить этого. — Но ты справишься, — твердо. — Федь, у вас с Осаму такая связь, которой я не могу понять. Если кто-то и спасет его, так это ты. — Но если… — Тогда мы что-нибудь придумаем, — он прижимает парня к себе, задерживаясь губами на макушке. Хочется дать определенность, надежду, но пока Николай способен лишь на молчаливую поддержку. Он сам часто мучился вопросами, сможет ли помочь. И, к сожалению, рядом с ним не было никого близкого. Он не собирался оставлять возлюбленного одного с этой проблемой. — Я рядом, никто не умрет, — не верит сам себе.***
Это произошло меньше чем через неделю. Кажется, прошло всего пару дней прежде чем он снова превысил свою дозу спиртного и отключил мозг. И вот он снова сидит в незнакомой квартире с незнакомыми людьми, которые смотрят на него уж слишком странно. — Ты же приехал расслабиться, так? — спрашивает миловидный парень, как бы невзначай касаясь его бедра. — Ага, — отвечает, еле двигая языком. Кажись, совсем не понимает, к чему тот ведет. — Что насчет секса? Дазай уже хочет отказаться, как понимает, что тело его не слушается. То ли товар слишком хороший, то ли ему дали что-то другое. — Молчание — знак согласия, — довольно усмехается парень покрепче, после чего цепляется за ремень его джинс. — Два часа ждал, чтобы трахнуть тебя. А он уже ничего не чувствует, кроме наступающей эйфории. Да, легкое возмущение, но он уже смирился с тем, что на самом дне. Стук в дверь. От его груди отстраняются, смотрят в глазок. — Милый, ты звал кого-то еще? — Да, открой. Но на пороге оказывается тот, кого Дазай совсем не ожидал увидеть. — Собирайся, мы уходим, — у Федора голос не дрожит в отличие от лихорадочно бегающих зрачков. — Ты еще кто? — мышцы более сильного напрягаются, предполагая скорую драку. — Я пришел за своим другом. — Ну уж нет, я еще не растянул его смазливый ротик своим членом, — громила явно недоволен. «Что ты тут делаешь?» — наконец мысли поступают в голову, пальцы начинает колоть осознанием. — Я без него не уйду, — все также бесстрашно. — Значит, тебя я трахну первым, — хватает незваного гостя за руку и слышит звук снятия предохранителя. Медленно поворачивает голову. — Руки от него убрал, — абсолютно трезво цедит Осаму, наставляя ствол на парня. — Иначе я отстрелю тебе член. Тот пугается, поднимает руки, а шатена же уводят из этой квартиры. Только во дворе он убирает кольт в кобуру и виснет на чужих руках. Момент адреналина утерян, а в его организме все та же доля наркотиков. — Господи, Осаму, — Достоевский усаживает его на лавочку, смотрит с тоской и сожалением. — Ты только не волнуйся, мы поедем ко мне. Дазай решает оставить все вопросы на утро, поэтому просто придвигается к бывшему лучшему другу и целует. Такие нужные сейчас прикосновения, та же самая сухость кожи, тот же самый немой ответ: «ты мне нужен», и он окончательно плывет. От жара в районе талии, от веществ в крови, от металла на устах. Он скучал. Сильнее, чем мог себе представить. — Как же я тебя ненавижу, — но Достоевский стискивает его тело, как мягкую игрушку, вдыхает запах его кожи и волос, чувствуя себя гребанным наркоманом. — Я не позволю тебе убить себя, слышишь? Осаму приходится потратить пару минут, чтобы понять смысл слов. Все, на что его хватает: — Я люблю тебя. Убей меня, пожалуйста. А русскому хочется разрыдаться от этих слов. Ему хочется прижаться ближе, чтобы их кожа слилась воедино, но не получается. — Я спасу тебя. Обещаю. Звучит как гром в мертвой тишине. Но Дазай больше не боится грозы, пусть и прячет нос в изгибе чужой шеи. Ему стыдно, ему плохо, и он так чертовски скучал. — Я тоже по тебе скучал, — как позволение заплакать, несмотря на эйфоретик в крови. — Я больше никуда не уйду, Осаму. Я рядом. Я всегда, блять, рядом. — Ненавижу тебя, — задыхается сквозь слезы. — Я тоже тебя люблю, — сухо усмехается, сдерживая собственные слезы. — Я больше не уйду, придурок, даже если ты оттолкнешь. — Я думал, я справлюсь… — Ты гребанный идиот. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь. — Ладно, не знаю. — Я тебя, блядь, больше не отпущу.***
Они ехали в такси молча. Осаму не спал, но предпочитал держать глаза закрытыми. Его мелко потряхивало, поэтому русский уместил свою ладонь на его талии, посылая теплые импульсы. Он бы тоже хотел закрыть глаза, чтобы не видеть лучшего друга таким. Даже не слабым и уязвимым, а ужасно поломанным. И он понимал, что это не его вина, но мозг упорно подкидывал варианты, где он не слушается Дазая, не позволяет себя оттолкнуть, и всего этого не происходит. Но сейчас эти «если бы» ничем не помогали, поэтому Достоевский решил составить дальнейший план действий. Только вот он не знал, что ему делать. Его жизнь была не из лучших, но общение с людьми с подобными проблемами он пресекал, потому что ему было на них плевать. Они сами захотели испортить свою жизнь, это не его проблемы. Но Осаму был его проблемой. Был двухметровой опухолью в его теле, от которой не хотелось избавляться. Сейчас Федор лишь знал, что тому стоит поспать и желательно подольше, поэтому заранее приготовил сильное снотворное.***
Страх, что медикаменты как-то не так прореагируют с наркотиками, прошел, когда Дазай мирно спал уже около часа, даже не шевелясь. Он сжался в комочек под несколькими одеялами, сильно сжав их руками. Сейчас он как никогда был похож на маленького ребенка. Русскому захотелось подарить тому какую-нибудь маленькую плюшевую игрушку, но это он решил оставить на попозже. Он пока не мог с точностью оценить всю степень пиздеца, потому что знал не так уж много информации. Но был человек, который все знал. Именно ему и написал Федор. Я: «Рассказывай, что с Осаму происходило последние месяцы.» Ответ, на удивление, приходит незамедлительно. Наркоша: «Если бы ты убрал меня из чс раньше, то я бы уже давно тебе все рассказал. С ним происходит пиздец» Я: «Это я уже понял, когда сегодня забирал его из притона, где его собирались изнасиловать, а он и бровью не повел. Дай мне полную картину, чтобы я понял, как ему помочь.» Наркоша: «Он пьет дохуя, каждый день. Не любит напиваться, но если это происходит, то ему крышу сносит на наркоту. Это не физическая зависимость, он просто пытается так сбежать от самого себя и от боли. Насколько можно судить, ест он тоже херово. Я бы посоветовал для начала отгородить его от стресса, дать подушку безопасности и понемногу приучать его к еде. С алкоголем получится сложнее, потому что тут реальная зависимость. Сейчас уже даже проблема не в его отношениях с отцом, он сознательно сам себя разрушает. Работал в компании на износ, чтобы не сходить с ума. Настолько убить свой мозг — это еще надо уметь» Я: «Он у меня талантливый.» Наркоша: «В этом я не сомневаюсь. Постарайся не оставлять его одного, флэшбеки могут довести до панички, а там и до селфхарма недалеко, если ты лишишь его бухла. Если понадобится помощь — я всегда к твоим услугам» Я: «Спасибо.» Получается даже искренне. Что ж, теперь у него хотя бы есть с чем работать.***
— Как он? — шепотом спрашивает Гоголь, поглядывая на закрытую дверь. Достоевский тяжело вздыхает и ставит две чашки чая на стол: — Херово. Я бы даже сказал максимально херово. Я списался с Ширасэ, он дал мне пару советов, но я не уверен, что это поможет. — Сначала нужно хотя бы немного восстановить его физическое здоровье, но главная проблема кроется в его голове. Думаю, твое присутствие в его жизни должно поспособствовать лечению. — Я очень на это надеюсь, — трет глаза: сам не спал нормально пару ночей. Перед глазами мелькает их поцелуй, и он замирает. — Коль, я должен тебе кое-что рассказать, — собеседник слегка напрягается. — Когда я вытащил Осаму из того притона, и мы ждали такси на улице… Он меня поцеловал. И я ответил на поцелуй. Звенящая тишина. Федору было страшно смотреть на возлюбленного, но он все же держался. — И…? — озадачено спросил Гоголь. Вот теперь озадачился Достоевский: — И все. — Ну ладно, — беспечно пожимает плечами. — Тебя это не задевает? — хмурится, склоняет голову немного набок. — А должно? — встречный вопрос. — Родной, я всегда знал, что вы не просто друзья, поэтому я не удивлен. И я знаю, что даже если вы вдруг в будущем переспите, то ты все равно вернешься ко мне. Я же вижу, что любишь ты меня. Так что можешь целоваться и ебаться с кем попало, в конечном итоге ты все равно мой. Сказать, что младший ахуел, это ничего не сказать. Да, он боялся, что они поссорятся, но такого точно не ожидал. — И ты меня даже не будешь ревновать? — А стоит? — вопросительно поднимает бровь. — О нет, ты поцеловался со своим лучшим другом, мне так больно, — драматично произнес Николай, а потом засмеялся. — Я объяснил тебе свою позицию, не вижу смысла в ревности. Ты меня любишь, живешь со мной в одной квартире, так зачем мне переживать о вашем поцелуе? Скорее всего, в тот момент это нужно было и тебе и ему. — Ты невозможен, — качает головой. — Сочту за комплимент, — мурлычет, откидываясь на спинку стула. Почему-то у Достоевского возникло чувство дежавю.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!