Вернутся к фанфику

Глава 25. Да, кажется, это и есть его дом

30 сентября 2024, 06:00
Рука автоматически тянется вниз, чуть назад, ожидая нащупать длинными пальцами ручку от мини холодильника. Уже давно не волнуют вопросы, как он уснул, потому что память начала страдать почти сразу. Но кожа натыкается лишь на воздух, из-за чего приходится открыть глаза, чтобы непонимающим взглядом смерить, казалось бы, незнакомую комнату. Тут произошла небольшая перестановка. Стол с кроватью поменяли местами, сменили платяной шкаф, что уже рассыпался на части, а старое кресло-качалка в общем пропало. — Доброе утро. Взгляд метается к дверному проему, где стоит бывший лучший друг. Именно в этот момент воспоминания начинают крутиться перед сонным взором. — Вообще-то уже вечер, ты спал около суток, — садится на уголок собственной кровати, ставит на тумбочку кружку с водой и таблетку. — Выпей, у тебя наверняка болит голова. Осаму делает осторожные глотки воды, проглатывая лекарство. Он все еще не особо понимает, что происходит. — Ты вчера забрал меня, — хрипло выдает он. Вода неприятно царапает глотку. — Я твоя личная скорая помощь, — улыбается уголками губ, так по родному, так больно. — Будем исправлять твой мозг. Внутри что-то противится чужой помощи. — Я сам с собой разберусь, — упрямо. — Не разберешься. — Это моя проблема, а не твоя. — Ты одна моя большая проблема, — закатывает глаза. — Я сказал, что разберемся вместе. Твое мнение не учитывается. И да, я помню, когда отменили рабство. А крепостное право в 1861 году. Шатен скривился: — Я не просил тебя о помощи. — Да, ты просил тебя убить, — отвечает налегке, но после замирает. — Осаму… Ты мой самый близкий человек. Я не оставлю тебя, блять, одного. Пойми, прошу тебя. Тот морщится, вздрагивает, зажмуривается, хочет отстраниться, но не получается. — Это бессмысленно. Я уже подыхаю. У меня убит организм. — Вылечим. — Я не смогу бросить пить. — Мы что-нибудь придумаем. — Мне легче умереть. — С каких пор ты выбираешь легкие пути? — такой простой вопрос, а ответа нет. — Я устал. — Я знаю. — Все ты, блять, знаешь. — Именно. Я все, блять, знаю, — но запал сходит на нет, аметисты красятся виной. — Я всегда думал, что знаю тебя даже лучше, чем ты сам. Но я ошибался, и мне очень жаль. Полагаю, я был слишком высокомерным, чтобы действительно услышать тебя. Я поистине думал, что ты так изводишь себя, потому что привык быть мучеником, а не потому что не хочешь меня в это втягивать. Ты уже тогда сам понимал, что не выберешься, верно? Дазай опускает взгляд на собственные трясущиеся пальцы и вздыхает: — Я всегда знал, что не смогу сбежать от отца. Не потому что не проживу без денег и власти, а потому что он бы не отпустил своего единственного наследника. Это бы сильно подпортило его репутацию. Я боялся, что когда-нибудь он сам решит избавиться от тебя. Раз и навсегда, чтобы у меня больше не было отходных путей. — Осаму… — Достоевский теряется, не зная, что и ответить. — Мне жаль, что я не понял этого. Я все еще считаю, что ты должен был говорить о своих страхах, волнениях, но я не имел прав делать безосновательные выводы. Именно из-за этого ты, кажется, переживал три худших месяца в своей жизни совершенно один. — Все было не так плохо, — даже не врет, на самом же деле просто многого не помнит. — Со мной оставалась Эллен. Она старалась вытягивать меня в жизнь. Ширасэ тоже пытался помочь, чем только мог, но на тот момент я уже выбрал себе участь. Не злись на него. Может, ты думаешь, что я подсел на наркотики из-за него, но это не так. Он пытался вытянуть меня из этого, но я начал находить себе сомнительные компании. — Это я понял, когда забирал тебя вчера. И часто случалось, что тебя пытались изнасиловать? Ты словно привык к этому, — сжимает с силой зубы, вновь ощущает волну вины. «Что если бы я не успел…?» — Бывало, — кивает. — На этот случай у меня всегда с собой был ствол. «Один раз это не помогло. О скольком еще я не помню? Я никогда не спал ни с кем на этих тусовках, под кайфом меня вообще секс не интересовал. Но что если…? Я же забыл целый месяц своей жизни» — Что будем делать с моим отцом? — все же спрашивает, сглатывая ком в горле. Он царапал слизистую до тошноты. — Да, точно, насчет него… Это он попросил меня тебе помочь. Заметил, что с тобой происходит что-то странное и попросил прийти. Тогда я не выдержал и указал на его вину. На удивление, он даже не сопротивлялся. Он был совсем на себя не похож. Сказал, что сделает все, лишь бы тебя не потерять. Готов даже не появляться в твоей жизни, если ты этого захочешь, а компанию и все акции все равно отдаст тебе, и ты волен делать с ними все, что захочешь. Будешь управлять или продашь. — А я-то думал, что он так странно себя вел в наш последний разговор, — хмурится, зачесывает волосы. — Интересовался, как я себя чувствую. Это было странно. Я начал думать, где прокололся. — Осаму, ты выглядишь как мертвец, — резко. — Может, остальным это не так заметно, потому что они видели твои изменения постепенно, но по сравнению с собой три месяца назад… Я смотрю на тебя и не верю, что ты еще в состоянии дышать. Сколько ты весишь сейчас? — Не помню. Около шестидесяти где-то. Федор молча ахуевает, вспоминая свой собственный вес. Около семидесяти, и то это дефицит массы тела. — Ты же понимаешь, что должен показаться врачу, да? Мы должны понять, насколько ты убил собственный организм. — Ты ведь все равно не отстанешь, — вздыхает. — Я согласен, но при условии, что никакая информация не попадет в сеть. И врач придет сюда. — Хорошо, — кивает. — Ширасэ предупреждал, что у тебя довольно жесткие отхода. Что я могу сделать для тебя? Такая любезность русского была непривычна, больно грела сердце. — Меня сейчас на постоянке трясет. Обычно это руки, из-за того, что я мало сплю, почти не ем и пью дохуя. Во время отходов меня трясет всего, будто у меня лихорадка. Помогает бухло. Еда в желудок не лезет около суток где-то. Дикая апатия, хочется просто сжаться в комочек под одеялом и пялиться в стену, потому что не получается ни на чем сконцентрироваться. Достоевский принялся анализировать ситуацию. Да, одной из целей было избавить лучшего друга от привычки пить каждый день, но судя по внешним признакам, его печень какого-то хуя еще работала нормально. И если ему так будет комфортнее, то может расскажет еще что-нибудь важное. Врача вызовут уже через пару дней, и тот тогда скажет, как лучше помочь. — Я, конечно, купил пару бутылок виски, но больше для себя, — нервный смешок. — Сколько бокалов тебе примерно нужно, чтобы перестало трясти? — Три точно. После пяти пропадает апатия, и я способен работать. — Вот о работе можешь забыть на ближайшие месяцы точно.

***

Небольшая доза алкоголя действительно изменила его, что в свою очередь удивило Федора. Обычно алкоголь способствовал большей эмоциональности, но не в случае с другом. Тот стал куда спокойнее, вел себя так, будто все в пределах нормы. Хотя, он всегда себя так вел. — Ты тоже изменился, — заметил шатен. — Насколько понимаю, это из-за твоего препода по русскому. — Возможно, — пожимает плечами. — Мы встречаемся. Пока все хорошо. — Я рад, — старается произнести искренне, но отголоски ревности все же проскальзывают в воздух. — Знаю, что звучит не очень честно, но я правда рад, что ты не был один. И ты, вроде как, счастлив…? А Достоевский теперь и сам не знает этого. Да, ему нравился Гоголь. Кажется, он его даже любил. Но что если бы они не встречались эти месяцы? Может, тогда Федор намного раньше бы нашел Дазая. Может, он бы даже не допустил этого прыжка в бездонную яму. Что если он просто заменил одного близкого человека другим? — Хэй, ты чего загрузился? — шатен несильно сжимает его ладонь в своей. На этот раз распределение холода и жара поменялись. «И вновь ты забиваешь на свое состояние, замечая, что мне плохо», — удрученно думает русский. «Какого черта ты такой заботливый? Это я должен заботиться о тебе сейчас» — Да, я немного ревную, но мне плевать, с кем ты счастлив: со мной или с ним. Думаю, ты бы не подпустил настолько близко человека, который бы не был этого достоин. Федор кивает, немного выходя из прострации: — Хочешь с ним познакомиться? Осаму слабо улыбается: — Конечно я хочу познакомиться с человеком, который смог растопить твое ледяное сердце. И это так похоже на их ранние диалоги, что даже в груди становится теплее, но уже не из-за виски. — Я могу…? — язык не поворачивается спросить это: страшно получить отказ. Собеседник же улыбается тепло и понимающе: — Ты можешь меня обнять. Они часто раньше так лежали. Достоевский обнимал друга за талию, второй же рукой перебирал мягкие пряди, разлетевшиеся по его груди. Дазай в свою очередь прижимался к грудной клетке с ярким ощущением умиротворенности, слушал чужое сердцебиение и успокаивался сам. Может, он никогда и не сможет сам попросить о помощи, но сейчас он готов ее принять.

***

Николай был человеком терпеливым, сколько себя помнил. Он не понимал этой из ниоткуда берущейся тревоги, врывающейся в сознание с вопросом «а я точно закрыл дверь?». Пожалуй, несмотря на зачастую эпатажное поведение он был спокойнее многих. Поэтому и сейчас он расслаблялся в горячей воде с интересной книгой и бокалом вина. День был не таким тяжелым, каким мог бы, но голова уже трещала от проверенных тестов, заполненных отчетов и всего, что связано с работой. Пушистик лежал рядом на кафеле, играясь с какой-то игрушкой, что принес Ацуши, и изредка мурлыча. Такой была жизнь Гоголя до появления возлюбленного, да и сейчас немного что изменилось. Достоевский был таким человеком, которому скажешь мол хочешь побыть в тишине один, он это сделает без колебаний, не надумывая себе всякого. И Коля это действительно ценил. Ценил их доверие и понимание, ценил привычку решать проблему сразу, а не оставлять на другой день. Ценил их отношения, потому что за долгие годы одиночества наконец понял, как ощущается дом. — Федь… — уж было начал, хотел как обычно попросить сожителя принести ему полотенце и одежду, но вспомнил, что в квартире был один. И это уже не отозвалось спокойствием внутри. Может, он немного приврал, что не ревнует. Может, он уже привык, что живет со своим парнем, а не один. Но сейчас тот застрял в старой квартире с лучшим другом на неопределенное время. Неделя, две, месяц… Сколько? Нет, Николай был уверен в своих вчерашних словах. Он не злился на их поцелуй, на близкую нерушимую связь, но ему не нравился тот факт, что после того, как ему показали, сколько внимания, любви и заботы он может получать, его оставили ни с чем. И, конечно, Гоголь понимал, что его возлюбленный сейчас куда нужнее Дазаю, но это не значило, что он отнесся к этому абсолютно спокойно. Может, он бы тоже хотел сейчас лежать с ним в обнимку? Может, он тоже хотел, чтобы за ним приглядывали и кормили с ложечки? Может, он хотел получить хотя бы одно чертово сообщение за сутки? Да, он не настолько идеальный, каким хотел казаться. Русский с тихим вздохом вылезает из ванной, понимая, что за полотенцем придется идти самому.

***

— Расскажи мне, — почти шепотом просит Федор. Осаму в ответ на это приподнимается на локтях, чтобы взглянуть в родные глаза: — Ты уверен? Не лучшая сказка на ночь. — Уверен. Вздыхает, усаживается поудобнее и на этот раз смотрит куда-то в сторону, где некогда был скрипучий шкаф со множеством старых изданий. — На самом деле, изменить свою личность не так уж и сложно. Это как надевать маску в обществе, но эту так просто ты не снимешь. Уничтожить в себе себя, стать пустой оболочкой без желаний, потребностей и того, что когда-то определяло тебя. Без близких людей, которые могли напомнить, кем ты был до этой смерти. Выставляешь свои условия, придумываешь правила и наказания, наполняешь себя новыми обязанностями, сам строишь клетку для себя, — замирает, ломая пальцы. — Я хотел отключить чувства, стать тем, кем меня хотел видеть отец. Знаешь, первое время мне даже нравилось. Он стал доверять мне, я грузил себя работой, но правда был счастлив, не чувствуя ничего, хотя это не логично. — Ты вообще ничего не чувствовал? — Сложно сказать точно. Скорее, не было ничего, что могло меня заставить что-то почувствовать. У меня была удовлетворенность от выполненной работы, усталость от недосыпа. Потом это переросло во что-то возвышенное, будто я лучше всех остальных людей, которые идут на поводу у эмоций, — допивает содержимое бокала, неосознанно тянется за бутылкой, но останавливается. — Но потом этот штиль начинает душить. Хочется почувствовать хотя бы что-то: боль, страх, секундную радость. И когда не получается вызвать хотя бы одну из эмоций, начинается паника. Так я начал уходить в алкоголь, потому что задыхаться каждую секунду мне не прельщало. Сначала один бокал, затем второй, мне становилось лучше. Но дозировка с каждым разом все увеличивалась, я и не заметил, как перестал есть. Стали часто сниться кошмары. Добыть эмоции становилось все тяжелее. Пошла наркота. Первые разы действительно помогало. Эйфория на какой-то час, а потом вновь железный контроль. Но дальше, видимо, что-то произошло, как спусковой курок. — В плане «что-то»? — русский хмурится. — Ты не знаешь, что именно? Дазай мнется, отводит глаза прежде чем тихо признаться: — Я забыл месяц своей жизни. В один момент потерял сознание у себя в комнате, очнулся от того, что меня трясет Эллен. Обстановка в комнате изменилась, как и моя одежда. Я спросил ее, не звонил ли мой отец, так как я должен был отослать ему отчет, как они приземлятся. И тогда Эл сказала, что они улетели месяц назад. Я забыл месяц своей жизни, — морщится, как от чего-то горького. — Я знаю некоторые моменты со слов Ширасэ… Я приезжал к нему за новой дозой, но он меня послал. Из-за этого я начал искать сомнительные компании. В основном ездил бухой в хламину. В общем, мои эмоции вернулись, но с ними и другие проблемы. Я буквально начал сходить с ума. Он не хотел смотреть в глаза напротив. Не хотел видеть там отвращение, разочарование, которых, на самом деле, и в помине не было. — Осаму, — мягко начинает Федор, но теряется, не знает, что нужно говорить. — Какого черта ты просто не попросил о помощи? Зачем пытался вывезти все сам? — Я не заслуживал помощи. Я был ужасен. — Нет, ты не ужасен, — жмурится, тихо вздыхает. — Ты пережил слишком много дерьма. И ты был совершенно один. Я даже представлять не хочу, как это можно вынести. Они встречаются взглядами. Один ужасно поломанный, радужка будто пошла трещинами. Адское смирение и куда большая агония. И второй взволнованный, печальный. Жгучее желание помочь, спасти, просто спрятать от всего. — Я должен был быть рядом. Я должен был хотя бы попытаться достучаться до тебя. Но вместо этого я просто заменил тебя Колей. — Заменил? Разве ты его не любишь? — Люблю конечно, — сам удивляется, как легко это сорвалось с языка. — Но вы пиздец похожи. Ваши шутки, подъебы, флирт, просто манера поведения… Я вцепился в него стоило тебе уйти. Я не хочу думать о нем, как о замене. — Хэй, — останавливает, замечая, как друг начинает говорить все быстрее. — Ты его любишь. С ним ты счастлив. Да, может в каком-то роде он был заменой первое время, но не сейчас. И если тебя это беспокоит, то ты должен обсудить с ним это. «Еще одно сходство. Сука, да вы заебали» — почти раздраженно думает Достоевский. — Кстати, прости за поцелуй, — действительно виновато. — Да, я его помню. Я был под кайфом, под сильными эмоциями, так что… — Забей, — фыркает. — Я тебя не оттолкнул. Я тоже этого хотел. Коле я рассказал, он отнесся с пониманием. На самом деле, он сказал: «целуйся и ебись с кем попало, ты все равно мой». Дазай рассмеялся: — Он мне уже нравится. И он прав. Ты все равно вернешься к нему. — Я и не собирался уходить от него, — закатывает глаза. — Просто сейчас я нужнее тебе. И только попробуй сказать, что в порядке и тебе не нужна помощь. Я тебя ударю. Вот честно. Шатен поднимает руки в знак капитуляции, все еще тихо посмеиваясь.

***

Гоголь мог понять, почему ему не пишут. Но он не мог спокойно относиться к игнорированию пятнадцати сообщений и пяти звонков. Ему требовалось убедиться, что все в порядке. И, может, просто прикоснуться к своему возлюбленному, чтобы удостовериться, что он все еще его. Поэтому он тихо открывает входную дверь своими ключами и проходит в чужую квартиру. Тишина. Гостиную освещает экран телевизора, где показывают какой-то старый мультик. Николай осматривается, его взгляд останавливается на разложенном диване, где двое спят в обнимку. Картинка невольно вызывает умиление. Два уставших ребенка, жмущихся к друг другу, потому что скучали, потому что друг без друга холодно и страшно. Русский улыбается уголками губ, чувствуя, как даже легкие отголоски ревности исчезают. — Привет, — хрипло произносит Дазай. Он всегда спал чутко. — Привет, — кивает Гоголь. — Спасибо, что смог заставить его уснуть. Он не спал несколько ночей. Осаму осторожно выбирается из объятий и кивает на кухню, намекая пройти туда. — Так странно столько знать о тебе, но при этом общаться впервые, — немного нервно усмехается старший. — Как ты себя чувствуешь? — По шкале от трупа до спортсмена… — задумывается. — Минус два. Я уже протрезвел вроде как, поэтому меня может начать трясти, не беспокойся. — Может, ты голоден? — Если бы мне еще кусок в горло лез, — фыркает. Так странно сидеть с совершенно незнакомым человеком, но чувствовать комфорт. — С этим мы сейчас разберемся, — кивает и открывает холодильник. — Я смотрю, Федя решил закупиться бухлом. — Он разрешает тебе так его называть? — искреннее удивление. — Ахуеть. Когда я назвал его Федей, он меня чуть с лестницы не спустил. Коля тихо смеется: — Когда я называю его милашкой у него такая же реакция. — Но он же правда милашка. — Вот именно, — улыбается. — Так, смотри, сначала ты выпьешь сладкий теплый чай, чтобы желудок хотя бы немного начал функционировать. А потом съешь салатик из огурцов и листьев салата. Посмотрим, как будешь себя чувствовать. Дазай хмурится: — А ты прям разбираешься… — Я рос в детском доме. Было сложно потом приучиваться к нормальному питанию, — пожимает плечами. — Были времена, когда нужно было голодать, чтобы выжить. За разговором уже и чайник вскипел, и салат был готов. — Так, и нужно померить тебе давление. Оно оказалось немного пониженным, но в общем все было хорошо. — У тебя удивительно стойкий организм. Мне кажется, другой бы уже сдох с твоей жизнью. Ты сильный, Осаму. Шатен смотрит непонимающе, как-то даже грустно. — Не смотри на меня такими глазами. Ты как маленький брошенный котенок, — Николай снисходительно усмехается. — Давай, кушай, все будет хорошо. Ему было странно получать такую заботу от совершенно незнакомого человека. Но почему-то ощущалось как… Дом? Пусть салат ушел за час, но ему хотя бы не хотелось блевать, а желудок не болел. Странное ощущение. — Осаму, ты куда… — на входе показалась сонная морадшка Достоевского. — Коля? — Доброе утро, — смешок. За окном действительно уже светало. — Хорошо спалось? Только проснувшийся забавно хлопает глазами, пытаясь понять, что произошло. Он трет переносицу: — Ты звонил? — Ага. Несколько раз. И написал много сообщений. — Прости, я не заметил, как меня вырубило. Гоголь смеется по-доброму, оставляет нежный поцелуй на виске: — Все хорошо. Дазай смотрит на эту картину с умилением. Действительно ощущается как дом. — А я покушал салатик, — смотрит с совсем детским видом на лучшего друга. — Молодец, — Федор треплет его по волосам, улыбаясь уголком губ. — Сколько я проспал? — Слишком мало для человека, который не спал три ночи, — укоризненно. — Вот специально завалю тебя на экзамене. — Ебал я твой русский, — закатывает глаза. — Попробуешь завалить — я завалю тебя. — Ха-ха, смешно, — не может удержаться от насмешливой ухмылки. — Вернешься домой и посмотрим. Достоевский забавно морщит нос и переводит взгляд на друга: — Я остаюсь жить с тобой. В последний раз эта угроза обошлась мне синяками. Осаму смеется. Искренне. Счастливо. Так, как не смеялся уже три чертовых месяца. Да, кажется, это и есть его дом.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!