Вернутся к фанфику
Глава 26. Если он не может, то я поставлю эту гребанную точку.
7 октября 2024, 16:42— Ты как?
Дазай каждый раз клялся себе, что если еще хоть раз услышит этот вопрос, то врежет кому-нибудь, но все продолжал вымученно улыбаться и кивать, не в силах ответить. А что он ответит? Что чертовски сильно хочет выпить хотя бы гребаный бокал шампанского, жалея, что это не бутылка паленой водки? Что он не думал, что бросить будет так сложно? И что все слова мол нужно пережить только первые пару дней полная брехня?
Ему казалось, что за последние несколько дней он выпил столько воды и чая, сколько за всю жизнь не пил. Просто чтобы что-то было во рту (да, с этим Федор больше не помогает, весьма печально). Хотелось расцарапать себе глотку, легкие, кожу, но он держался. Держался, потому что лучший друг, словно мамочка, преследовал его по пятам. Даже в магазин не выходил, предпочитая доставку.
Сигареты помогали первые… пару часов. Теперь горло просто болело, от чего даже вода стала врагом.
Осаму и не думал, что можно настолько сильно хотеть выпить. Он и не подозревал, что настолько зависим. Взгляд каждый раз невольно прыгал на холодильник, где все еще стояла початая бутылка виски. Казалось, что Достоевский специально оставил ее там, чтобы дразнить его, когда сам не выпил ни капли.
Он не собирался вести себя как ребенок, отпивая «родительский» алкоголь и подливая туда воды до нужного уровня. Но он боялся, что стоит лучшему другу отвернуться, как он возьмет бутылку и выпьет залпом, лишь бы его не успели остановить. Но в то же время чертовски сильно хотел.
— Тебе нужно хотя бы пережить ломку, Осаму. Ты уже продержался три дня, ты молодец.
Сколько раз он хотел вскрыться за эти три дня? Перестал вести счет после двухсот.
— И ты начал нормально есть, это хорошо.
Его уже тянуло блевать от количества еды, которое он поглощал ежечасно.
Эта агония была даже хуже отходов.
«Ага, ты просто уже забыл, что это такое»
«Любая хуйня лучше этого»
«Твой мозг чистит травмирующие тебя моменты. Не говори о том, чего не помнишь»
«Отлично. Теперь я сам себя отчитываю. Ахуенно. Может у меня еще шиза развилась за это время?»
«Сходи к специалисту»
«Я не больной»
«Уверен?»
— Осаму, ты меня слышишь?
— Ты уже заебал! — все же не выдерживает. Смотрит в родные глаза с неприкрытым раздражением. — Мне гораздо лучше жилось с твоими подъебами и пренебрежением, чем сейчас, когда ты как курица-наседка. Я понимаю, что ты беспокоишься, но ты не понимаешь, насколько мне трудно сдерживаться, чтобы просто не ебнуть тебя или себя, или кого-нибудь, блять, еще.
Достоевский молчит. Он не злится: понимает, что другу действительно сложно, что все это он говорит на эмоциях, но слова все равно причиняют боль.
— Прости, — опускает взгляд. — Ты прав, я слишком сильно наседаю. Хочешь побыть один?
Дазай не знал. Он вообще не был уверен, хочет ли быть. У него чесались руки, чесалось тело, вся кожа, все внутренности, язык, абсолютно все.
— Я не хочу, чтобы ты носился со мной. Я тут совершенно без дел. Я не могу концентрироваться на книгах или фильмах. Мне нужно на что-то отвлекаться. Может, вернемся в универ?
Федор хмурится:
— Ты уверен? Не думаю, что твое состояние…
— Я в порядке! — вновь повышает голос. — Не в полном, но я в состоянии анализировать информацию, дышать, ходить, говорить и так далее. Там много людей, так что я не сойду с ума. И мы сидим вместе на всех парах, кроме языка, так что сбежать я не смогу.
— Осаму, пойми, я хочу, чтобы ты бросил пить ради себя, а не ради меня.
— Как жаль, что мне плевать на себя, — выдавливает более ядовито, чем хотелось. — Сейчас я делаю все это ради тебя. Может, поначалу мне хотелось спасти себя, стать нормальным человеком без зависимости, но теперь мне просто хочется сбежать отсюда и глотнуть хотя бы немного гребанного спирта из аптеки. Это уже не желание напиться, мне просто хочется почувствовать жжение от алкоголя.
Федор не знал, что делать. Ему не нравилось чувствовать себя настолько уязвимо. Сейчас он должен быть скалой, крепостью, дабы оказать поддержку близкому человеку, но он сам так глупо ломался, просто смотря в разбитые карие глаза.
Но он должен взять себя в руки. Это его обязанность.
— Пропустишь хоть одну пару — я посажу тебя под замок.
***
Чуя открыл глаза и поморщился: по вискам сильно долбило вчерашнее вино. Но уже спустя минуту он осознал, что долбил не алкоголь, а его друг кулаком по двери. — Накахара, клянусь, если сейчас же не откроешь дверь — я ее выломаю. «Зачем я закрыл дверь в спальню?» Оглядевшись, он понял зачем. На второй стороне кровати преспокойно спал бывший парень. — Блять, — тихо матерится. Смотрит на часы, и понимает, что сильно опаздывает на работу. — Блять в квадрате. «То есть ко мне в комнату ломится лучший друг, в то время как мой бывший, которого он мягко говоря ненавидит, спит в моей кровати? Я попал в ситком?» — Доброе утро, Рю, — он слегка приоткрывает дверь. — У меня тут голый парень, так что не мог бы ты, не знаю, например, свалить из моей квартиры, чтобы мне не было неловко? — Тебе? Неловко? — смотрит скептично, не верит. — Только не говори, что это снова кто-то из моих студентов. — Да нет же, я обещал, — закатывает глаза. — Подожди меня внизу, пожалуйста. Акутагава хмурится, кусает щеку, явно что-то подозревая, но все же смиренно вздыхает: — У тебя полчаса. Я пока зайду нам за кофе. — Ты лучший, — кажется, своим поведением он лишь больше себя выдает. Друг покидает его апартаменты, а Чуя с облегчением выдыхает. Он уж думал, что драки не избежать. Возвращается к постели, планируя разбудить возлюбленного, но невольно засматривается на разглаженные черты лица, рельефную спину и пару царапин на ней. — Хэй, просыпайся, мне пора на работу, — мягко шепчет он, пропуская пепельные пряди меж пальцев. Такие мягкие… Видимо, кто-то вчера пользовался его бальзамом. — Ну еще пару минут, — мычит куда-то в подушку, недовольно хмуря брови. — Могу оставить тебе запасные ключи. Поспишь еще пару часов, а потом уйдешь и закроешь дверь. Буичиро резко открывает глаза, медленно моргает, привыкая к свету. Кажется, он сам удивлен подобной обстановке. — Как мы из бара очутились в твоей квартире? — Мы были в баре? Очень похоже на «ты сделал домашку на сегодня? / нам что-то задавали?». Ширасэ хрипло смеется: — Неудивительно, что ты не помнишь. Ты вчера позвонил мне из бара, где знатно перебрал вина. Я приехал тебя забрать, но ты уже заказал нам двадцать шотов текилы. Дальше я помню, как ты чуть ли не танцевал стриптиз, а я избивал какого-то мужика, который покусился на твое невинное тело. Накахара морщится, припоминая что-то такое: — С невинным ты переборщил. Ну а я помню, как, видимо, немного протрезвел в такси, а после утащил тебя к себе. Сука, как же болит поясница… — А у меня спина. — Извини, — улыбается уголком губ. — Тебя едва не застукал Рю. И мне уже пора в душ. Присоединишься? — Может, лучше ты присоединишься ко мне в кровати? — спрашивает игриво, рука ползет по чужому бедру, вызывая мурашки. — Рюноске не обратил внимание, что ты не в своей футболке? Чуя наслаждается прикосновениями: — Он называет мой гардероб рогом изобилия стилиста, вряд ли он что-то понял. Да и он свято уверен, что я переспал с кем-то из его студентов. — И с чего же у него такие предположения? Голубые глаза смотрят на часы, понимая, что у него осталось двадцать минут. Он мысленно представляет чашу весов, на одной из которых яростно кричащий на него лучший друг, а на другой бывший парень, радующий глаз одним своим видом в его квартире. — Если я останусь — у нас будет еще около трех часов. — Ты так убегаешь от ответа? — смешок. — Так я спрашиваю, не сбежишь ли ты через двадцать минут из-за срочных дел картеля. — Не сбегу, — отвечает честно, а глаза, на удивление, плещут трезвостью, давно невиданной. — Сегодня я мог бы остаться с тобой хоть на весь день. Чуя едва ли не скулит от такой возможности. А может и из-за длинных пальцев, запущенных под футболку. А Акутагава вскоре получает сообщение. Алкаш: «Езжай без меня. Я договорился с Кое-сан, что она подменит меня на первой паре)» — Вот же сучара, — фыркает Рюноске, проезжая уже который светофор. Все же, лучшего друга он знал.***
Накаджима неловко мнется у поста охраны, не зная, стоит ему заходить или нет. Его друг опаздывает уже на двадцать минут, на сообщения не отвечает, а сторож начинает искоса на него посматривать, припоминая слова «даже такой как я может оказаться серийным убийцей». Погода оставляет желать лучшего, а у него нет зонта, но это не мешает парню ослепительно улыбаться хмурым прохожим. Он понимал, что у каждого наверняка есть свои проблемы и заботы. Ну а у кого их нет? У него самого было не лучшее детство в детдоме, хреновые, честно говоря, отношения, а сегодня в клинику принесли еще пару бездомных котят, которым срочно требовалось надлежащее лечение. Жизнь была жестока и пыталась сломать всех и каждого, но Ацуши каждый раз утирал рукавом слезы и заставлял себя радоваться, потому что никто этого не сделает за него. Ему нравилось иметь в друзьях такого же оптимистичного Гоголя, и он знал, что тот вдоволь радуется жизни и за себя, и за своего вечно всем недовольного парня. Но теперь в жизни юноши появился еще один мрачный дымчатый котик, и он надеялся, что его радости хватит на них двоих. — Можно я пройду? — все же спрашивает у охранника. — Не убьешь никого? — то ли стеб, то ли серьезно. — Ладно, пацан, проходи. Идет чуть ли не в припрыжку, несмотря на большие дождевые капли, впитывающиеся в легкую ветровку и холодящие кожу. Накаджима знает, что уже совсем скоро выйдет солнышко и согреет его. Друзей он застает, не удивительно, в курилке. Те его совсем не замечают, разговаривая о чем-то своем. — Уверен, что это не кто-то из твоих? — Весь мой четвертый курс был на первой паре, а с кем-то помладше он бы вряд ли связался, — фыркает Акутагава. — Да и ему было бы похуй, если бы я снова начал ему что-то выговаривать. Я уже хочу верить, чтобы это был чертов Достоевский, но никак не его бывший. — Э, моего Федю не трогай, — хмурится Николай, после чего все же тушит бычок об урну. — Может, они решили снова сойтись? — Тогда бы он уже прыгал вокруг меня и пищал. — Напротив. Чуя знает, как ты к нему относишься, так что, думаю, он бы умолчал. — Я просто не хочу, чтобы этот наркоман утащил моего друга на дно. — Я понимаю. Думаю, Чуя это тоже понимает. Но что еще ты можешь сделать? Мы на то и друзья, чтобы просто быть рядом и помогать в трудные моменты. Ты же не можешь запретить им видеться. — А очень бы хотелось, — недовольно цокает языком и качает головой. Взгляд как раз цепляется за яркую фигуру. — О, Ацуши, ты уже пришел. Черт… Я совсем забыл о времени. — Не волнуйся, — снисходительно улыбается в ответ. — Привет, Гоголь-кун! — Привет-привет. У вас свиданка? — улыбается настолько хитро, что хочется вломить. Ну, одному из них уж точно. — Завались, — шикает Рюноске. — Мы просто идем гулять, — младший же показательно закатывает глаза. — Идем? — Конечно, — тушит сигарету, помня о чужой нелюбви к дыму. — А ты чего без зонта? Прогноз погоды не смотрел? Николай с мягкой улыбкой смотрит вслед удаляющимся силуэтам, невольно ощущая грусть на сердце. Он уже скучает по своему возлюбленному. Благо, завтра они увидятся на паре. Он соскучился даже по совместному сну на неудобном столе. — Как ты? На том конце телефона слышится смешок: — Коль, мы созванивались утром. — Ну мало ли что могло произойти за это время. — Все хорошо. Но Гоголь хмурится, кусает щеку изнутри. И когда он начал так делать? — Почему ты мне врешь? — тишина в ответ. — Родной, я выучил все твои интонации. Что-то не так с Осаму? Достоевский уставши вздыхает (наверняка трет переносицу, силясь успокоиться): — Ломка — херовая вещь. А я, видимо, сильно напираю со своей заботой. — Это уж точно. Помнишь, когда я однажды поперхнулся чаем, а ты заставил меня идти к врачу проверять горло? — почти смеется. — Когда твоим близким плохо — ты становишься ужасно прилипчивым. И если тогда я на это отреагировал нормально, то Осаму сейчас действительно плохо. — Но я не могу вести себя по-прежнему, будто все в порядке. Будто я не обесценивал его чувства, не пренебрегал им… — Так, остановись, — морщится. — Да, в прошлом ты совершал ошибки, но ты был хорошим другом, ты был собой. Ты не должен резко изменить свою личность просто потому что где-то оступился. Тяготящее молчание заходится на несколько минут, но Гоголь достаточно терпелив. — Легко сказать, — звучит наконец так же измученно, как преподаватель и чувствовал. — Но я не знаю, что мне делать. Я боюсь, что если усну слишком крепко, то он допьет виски из холодильника и свалит куда-нибудь. Боюсь, что завтра на перерыве он просто уйдет посреди пары, сказав мне, что в туалет, и я больше его не увижу. Николаю хотелось бы сейчас быть рядом, чтобы обнять или просто сжать холодную ладонь в своих. Ему было невыносимо слышать эти беспомощность и надломы в любимом голосе. — Не важно, будешь ты рядом или нет, все зависит от него. Ты не будешь с ним рядом до конца жизни каждую минуту, чтобы останавливать от срывов. Его постоянно будут преследовать соблазны, так что Осаму сам должен научиться с ними справляться. Это и называется сила воли. — А если он не сможет? Если сорвется? Если всегда будет срываться? Если я пришел помочь слишком поздно? — Тогда ты уже будешь не в силах что-то поменять, — получается до боли скорбно. Правда режет сильнее после того, как накормил собеседника ложными надеждами. — Мне жаль, Федь, но если он не начнет самостоятельно бороться за себя — ты его не вытянешь. Только сам человек способен решить свои проблемы. — И что мне делать? — сердце щемит от этого голоса. — Будь рядом. Если он оступится — ты поможешь ему подняться. Для этого и нужны друзья. Забавно слышать уже второй раз эту фразу от человека, у которого за все его годы не было ни одного друга. Федор отключается, даже не попрощавшись. Он закрывается на балконе на несколько часов, душа себя сигаретами и пытаясь захлебнуться дождем. И он не помнит в какой момент его плечи стали теплыми от пледа, а на бедрах появилась тяжесть в виде каштановой макушки, чей обладатель наконец смог уснуть без тревожности и кошмаров. После русский обнаружит бокал на столе, все еще пахнущий алкоголем. Судя по бутылке, ушло примерно миллилитров восемьдесят. Он не почувствовал разочарования или страха, вместо этого в груди поселилось странное спокойствие. Дазай не допил все оставшееся. Он даже не попытался скрыть, что выпил немного. И он никуда не делся. Он пришел к нему, укрыл пледом и лег на колени, погружаясь в глубокий сон, где наконец-то смог вдохнуть без желания разодрать себе запястья. Может, Коля был прав в том, что нет смысла пытаться отгородить друга от алкоголя. Может, если дать тому свободу, он сам примет правильный выбор. Страх все еще жил где-то внутри, отравляя мысли и эмоции, но теперь Достоевский знал, что борется не один.***
— Знаешь, если бы в нашем универе начались убийства, то тот охранник сразу бы предложил твою кандидатуру в роле убийцы. — Издеваешься? Если бы я был убийцей — я бы с него и начал, — улыбается Накаджима. — Но правда, я всего лишь сказал общеизвестный факт, а он на меня каждый раз теперь смотрит так, будто в моих руках бомба! — Ты определись уже: террорист ты или серийник? — Хэй, я ухаживаю за животными вообще-то! — Да-да, ты добрый милый мальчик, который не тронет ни одно живое существо, — Рюноске посильнее запахивает свое пальто, удивляясь, почему только ему холодно от ветра. — Ты так говоришь, словно это минус, — шутливо дуется младший. — А у тебя вообще есть хоть какие-нибудь минусы? Ацуши даже стопорится на месте, задумываясь и мило прикладывая указательный палец к губам: — Хм… Я бываю очень эмоциональным и чувствительным. Легкомысленным, беспечным, инфантильным. — Ты еще ребенок. — Это не избавляет меня от ответственности. Иногда я правда делаю что-то глупое, даже не думая о последствиях. Танидзаки часто ругался на меня из-за этого. Он же старше… Рюноске фыркает: — И что? Обязанность более взрослого объяснять младшему как правильно, а не отчитывать его. Соглашусь с Достоевским, что твой бывший полный долбаеб. Ты замечательный, а ему было на это плевать. Накаджима хотел бы возмутиться, встать на защиту, но промолчал. Почему он должен защищать такого мудака? Да, может, первые месяцы все было как в сказке, но это не отменяет последующих событий, вводящих в подобие депрессии. — Ты считаешь меня замечательным? — откидывает мысли, улыбается с доброй насмешкой. Акутагава поправляет шарф на шее, пытаясь скрыть румянец: — Я оговорился. — А до этого ты назвал меня добрым и милым! — Утром я выпил дрянной кофе, отравление, скорее всего, — пытается оправдаться, чем вызывает только смех. — Мне приятно, что ты меня таким считаешь, — Ацуши улыбается уже мягко, останавливает парня, перехватывая его руки. — Спасибо. Он приподнимается на носках и оставляет на чужой щеке почти невесомый поцелуй. — И спасибо, что проводил до дома. Убегает быстро, словно совершил какую-то шалость. Рюноске же продолжает стоять на тротуаре, чувствуя фантомное тепло в груди и на щеке. Пожалуй, до него доходит смысл произошедшего только через пару минут. Только через пару минут он понимает, что ему больше не холодно.***
— Чуя, представляешь… Замирает на пороге чужой квартиры, так и не договорив. Лучший друг сидит за столом, с красными опухшими глазами, а бутылка рядом с ним далеко не первая. «Ну что, блять, снова произошло?» — Что случилось? — Это был Ширасэ. Утром, — говорит невнятно, но это скорее из-за душащих слез. — Мы с ним хорошо провели это утро, прям как… Как раньше. Он сказал, что на сегодня у него нет дел, что подождет меня с работы. Я даже отпросился пораньше у Мори, но его тут не было. Он оставил чертову записку, что ушел по делам. Даже не сообщение! — Чуя… — Нет, — твердо и зло вылетает из его рта. — Хватит его с меня. Теперь все точно кончено. Если он не может, то я поставлю эту гребанную точку.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!