Вернутся к фанфику

Глава 27. Сейчас они искренне мечтали ослепнуть

19 октября 2024, 09:44
— Я вызвал водителя. Майкл, все же, больше принадлежит мне, — объясняет, причесываясь перед зеркалом. — И он привезет мне учебники, тетради, кое-какую одежду… — С каких пор ты носишь на пары учебники и тетради? На моей памяти ты ручку то не всегда брал, а листки вырывал у меня. И то, чтобы сделать бумажные самолетики и пускать их в преподов. — Да ладно, я же не виноват, что наш философ близнецы по знаку зодиака, — ухмыляется Дазай. Сегодня у него настроение было куда лучше, чем вчера. Может, дело в том, что он наконец выйдет из четырех стен, а может, старая маска наделась на автомате. Но, главное, вот он, снова готовый покорять всех и вся. — Ну признайся, что это было, как минимум, забавно. — Думаю, ректор именно так и посчитал, раз позвал тебя к себе в кабинет, — Федор допивает остатки кофе и осматривает лучшего друга, подмечая, что тот выглядит действительно более живым. — Мне вести себя как раньше? — скрывает собственную неуверенность, вперяя взгляд в окно. — Вряд ли стоит зажимать меня на каждом углу и целовать в курилке, — насмехается; почему-то режет по слуху. — Но да. На людях веди себя, как раньше. Наедине, как пожелаешь, я не хочу, чтобы ты менялся ради меня. — Я просто хочу быть хорошим другом, — выходит более жалко. — Ближе тебя у меня никого нет, — на этот раз улыбается нежно, подбадривающе. — Все будет хорошо. Сегодня хотя бы побудешь подольше со своим парнем, — подмигивает. — Пойдем. Майкл уже приехал.

***

Дазай чувствует небывалую уверенность в себе, когда заходит в здание университета. На него смотрят с восхищением, удивлением, некоторые (будем честны, это преподаватели, которых он, конкретно говоря, заебал) с горестным смирением. — Ками-сама, я думал, ты умер! — со слезами на него набрасывается Мацумура. — От тебя не было вестей столько месяцев! Ты даже в твиттер не постил ничего! Осаму смеется, гладит его по взъерошенным волосам: — Отец загрузил меня работой, а сам свалил в Корею, так что пришлось руководить компанией в его отсутствие. Дэйчи, Мик, — кивает подошедшим. — Чувак, ты выглядишь, как зомби, — забытая прямолинейность волейболиста. — Но я рад, что ты снова с нами. — Да, тусовки без тебя совсем тухлые, — улыбается Дэйчи, отнимая у него свою пассию. — Любовь моя, отцепись от Осаму и дай ему вдохнуть. Нэо смущенно вытирает слезы, но все же отходит. — Не-е-ет, — тянет шатен, вновь утаскивая друга к себе. — Мне срочно нужно услышать все сплетни за эти месяцы. А вы поговорите пока с Федей. Он успевает убежать вместе с Мацумурой, пока его спину прожигали два недовольных аметиста. — Та-а-ак, — собеседник забавно призадумывается. — Из самого интересного: Акира все-таки оказался геем, так что наша ставка выиграла; англичанка снова ушла в декрет, Сакура-чан переспала с Миком на последней тусовке… — Чего? Сакура-чан? Та самая Сакура-чан, которая староста, отличница, паинька и так далее? — Ага, — довольно кивает Нэо. — Мы сами были в ахуе, поверь. Она вроде как думала, что это по любви, и долго доставала Мика с отношениями и всем прочим, но он ее, понятное дело, отшил. А, ну и все не переставали спрашивать, где ты и когда вернешься. — А что насчет Федора и Гоголя? Студент замолк, неловко почесывая затылок: — Так, ты в курсе… — Конечно я в курсе, Нэо, не тупи, — закатывает глаза. — Они милашки, правда? Тот сразу просиял: — Да-а-а! Они прям вау и уф и ах… Дазай рассмеялся: — Согласен. — Ты какого хуя меня бросил с ними? — его резко потянули за волосы, вызывая болезненное шипение. — Сплетни можешь узнать и потом, а сейчас мы идем на пару.

***

Наверное, впервые за три курса он действительно записывал лекцию. Даже не семинар, а чертову лекцию, на которую можно было вообще не ходить, ведь тебя отметят просто за милую улыбку (лично его привилегия по отношения к старосте группы). Лучший друг смотрел на него ахуевше первые полчаса, а потом положил голову на сложенные на парте руки и уснул. Дазай слушал цифры, слова, но его мысли двигались в немного другом русле. На последнем собрании компании они затронули важную тему, и он пообещал разобраться с ней. И вот сейчас к нему пришла идеальная идея, уже расписанная на несколько листков а4. — Проснись, — тихо шепчет шатен, толкая соседа. Тот посылает и поворачивает голову в другую сторону. — Федь, ну пожалуйста… Его не убили за это. Уже неплохо. — Ну что? — смотрит сонно, раздраженно, максимально недовольно. — Мне нужно в ближайшие дни встретиться с отцом. — Чего? Зачем? — У меня есть новая стратегия для компании, им точно понравится. — Осаму, я же просил тебя забыть о работе. — Я… Не успевает договорить, как в аудиторию заходит одногруппник, просит прощения за опоздание и садится совсем рядом. В носовые пазухи вбивается слишком знакомый запах, тело заходится в судороге, а флэшбеки предстают перед пронзительным взглядом. Яркие огни, незнакомые лица, паника, слезы, странный смех. Его колотит. Он не хочет это вспоминать. Он запретил себе эти воспоминания. Но не получается отвести взгляд, переключиться; полная беспомощность, отвращение, страх, мольбы. «Какой же ты жалкий» — Все в порядке? — обеспокоенный голос лучшего друга слышится словно через толщу воды. Он не должен показывать слабости. Он должен справиться с этим сам. Это его проблемы, это все его вина. Но старая маска не надевается столь легко как когда-то. Словно даже она разбилась на маленькие кусочки. — Да, не волнуйся. Хочу выйти покурить. — Мне пойти с тобой? — Не стоит. Достоевский кивает, просит быть на связи в случае чего. Дазай благодарен за то, что он не увязался за ним. Оцепенение прошло спустя пару ударов о каменную стену. Даже получилось нормально вдохнуть. — Мне же не могло показаться, да? — уже сам себе не верит. Сознание столько раз меняло его восприятие, что даже доверять самому себе стало невозможным. Его не тянет к наркотикам. Нет желания забыться в кайфе. Он просто не хочет все это вспоминать, потому что это ужасно. Ощущение паники засело где-то в груди, но и не собиралось уходить. Оно просто мучало, душило, вгоняло в дикий стресс, который раньше снимался алкоголем. Спиртное блокировало ненужные воспоминания, притупляло эмоции, но не давало пережить все произошедшее. А сейчас все валится разом. Осаму хочет сбежать от самого себя. От того, кто не под его контролем. В такие моменты смерть кажется единственным выходом. Не потому что хочется сбежать от проблем, а потому что остальные пути отрезал он сам. — Дыши. Обладатель голоса невиден. То ли из-за черных пятен перед глазами, то ли из-за нежелания поднимать голову. — Вдох-выдох, вот так. В волосах путаются чужие пальцы, сжимают достаточно сильно, чтобы причинить легкую боль и дать якорь. Мысли перестают путаться, а реальность перестает быть настолько иллюзорной. Кислород начинает неравномерно заполнять легкие, вынуждая поначалу закашляться. — Выглядишь херово. Теперь карие глаза смотрят на пришедшего, слегка округляясь от удивления. Рядом с ним стоял преподаватель по-французскому, затягиваясь сигаретой и все еще продолжая изредка гладить его по голове другой рукой. — Ты не лучше, — все же получается парировать, но выходит слабо. Чуя пожимает плечами, безмолвно соглашаясь. Судя по непрозвучавшей колкости, у него самого сейчас нет желания задеть. Нет сил. — Будешь у меня на паре сегодня? Кивок. Накахара уходит, оставляя на земле еще половину тлеющей сигареты. Разговор не имел недосказанности. Казалось, что каждая их реплика всегда кончалась точкой. Он и сам не знал, почему решил подойти. Мог ведь пройти еще десяток метров, дабы покурить в другом месте, но почему-то остался. Почему-то помог. Возможно, ему было самую малость интересно. Возможно, он самую малость сочувствовал студенту. Возможно, его состояние показалось слишком знакомым. Дазай хоть и не почувствовал себя в сто раз лучше, но смог подняться и вернуться в аудиторию. Смог отвлечься на лекцию и идеи для компании в голове. Смог абстрагироваться от запаха, который, кажется, чувствовал только он.

***

Достоевский открывает дверь медленно. Он скучал по своему парню, по времени проведенному наедине, но был вымотан морально, поэтому не вышло как в фильмах, где они бегут друг другу на встречу. Но его уже ждала теплая улыбка, горячий чай и коробочки с едой. Тот как знал, что сегодня он не ел. — Как ты? — Николай целует мягко, без напора. Так, словно пытается поделиться с ним своими силами. — Кажется, я действительно слишком сильно паниковал, — дает себе пару секунд, чтобы его легкие забились ароматом чужой кожи и одеколона. Дышать стало легче. — Он хорошо держится. Ты был прав, мне нужно дать ему больше свободы.

***

— Какого черта? — рычит парень, сжимая руки в кулаки. Зубы уже давно терлись друг о друга, но это вина не столько злости, сколько состояния. — Я спрашиваю, какого черта это произошло? — Босс, простите, новички просто… — Новички просто что? — стреляет взглядом на подругу детства, пальцами касающуюся разбитой губы. Рана, полученная по глупости. Она наивно полагала, что ее будут слушать. — Они ударили моего заместителя. Человека, который имеет ровно такие же права на бизнес. Юан слышала его голос: понимала, что у него сейчас ломка, и если хоть кто-то скажет что-то, что не понравится Ширасэ, то тут же сдохнет. Она не была доброй, не хотела защитить всех и каждого, но сочла своим долгом не дать авторитету опуститься так низко, потому и увела. — Зря ты их защищаешь, — парень открывает холодильник, чтобы достать банку пива и приложить к виску. — Совсем ахуели. — Я защищаю тебя, — скрещивает руки на груди. — Ты не добьешься уважения путем запугивания. — Да клал я на их уважение! Сам морщится от новой волны мигрени. — У тебя ломка. — Спасибо, я заметил. — Третий день. На кой черт? Решил завязать? — девушка подходит ближе, старается говорить мягко, но тревога никуда не девается из голоса. — Хотел попытаться. Сейчас уже не уверен. — Из-за Накахары, верно? — Когда я недавно был у него, то боли почти не чувствовалось. Но стоило ему уехать… Я позорно сбежал, оставив записку. И с того дня он мне больше не писал. — Мудак. — Нет, — качает головой. — Я поступил ужасно. Он решил перестать это терпеть. Забавно, — усмехается до жути болезненно, словно у него разбита губа, а не у подруги. — Я так долго просил его об этом, чтобы он ушел, оставил меня, но сейчас даже хочется обидеться. Я понимаю, что это несправедливо по отношению к нему, но… Кажется, я окончательно разочаровал его. Ощущается больнее, чем я думал. Хотя, может, дело в ломке. Найди мне косяк, пожалуйста. Юан хотела бы отказать, хотела бы помочь справиться с ломкой, синдромом отмены, все, что угодно, лишь бы ее брат снова был здоров. Но она понимала, что у него нет ни стимула, ни желания, ни сил. Тяжело стоять на похоронах, понимая, что уже не увидишь близкого человека, но еще тяжелее видеть, как он медленно умирает и быть бессильной.

***

— Где Харуми? — все же спрашивает Альфред, стоило слуге закрыть дверь. — Она познакомилась с кем-то в Корее, я разрешил остаться. Мне это на руку, — тяжелый вздох не помогает выпустить все напряжение в теле. — Я понимаю, что мы не примерная семья, но ее отношение к Осаму… Она же его мать. Разве она не должна априори его любить? Мужчина поджимает губы, чешет затылок, но так и не находится с ответом: — Есть какие-то новости? — Он сейчас с другом. Вроде все хорошо. — Вы встретитесь? — Не знаю, нужно ли ему это. Разве я заслужил прощения? — Все заслуживают хотя бы попытку объясниться. Ичиро, Осаму хороший мальчик. И он любит тебя. Вряд ли он винит тебя в том, что произошло. Мужчина смотрит на полку над камином. Когда-то там стояли фотографии в рамках. Его друзья, родители, сын… Он сам несколько лет назад спрятал их все в ящик. — Мне главное, чтобы он восстановился и стал счастливым. Если он разрешит вновь присутствовать в его жизни, то я буду самым благодарным человеком на планете. Фред слабо улыбается на эти слова. Наконец он узнает лучшего друга. — Тебе бы лечь спать. Компания не разрушится за одну ночь. — Когда ты говорил такое в прошлый раз — акции упали уже через час. — Это было простое совпадение, — закатывает глаза. — Ты хоть ужинал сегодня? — Ну чего ты со мной как с маленьким? — Потому что ты идиот, который загружает себя работой и забывает про базовые физические потребности. Собирайся, мы идем за тако. — Тако? — Как в старые добрые.

***

— Здравствуйте, Накахара-сенсей! — Всем привет, садитесь, — Чуя слабо улыбается полюбившимся студентам. Несмотря на то, что хуй они клали на этот язык, бесили меньше всех, не считая его лингвистов. Но от его глаз не скрылось, что один «приветствовал» его, положив голову на парту. — Я вам задавал что-нибудь? — Нет, сенсей, — ответила староста. — Какой я молодец, — бормочет себе под нос, пробегаясь по программе. Все слишком банально и скучно. — Может, у вас есть пожелания к занятию?

***

Осаму проспал почти час. Не то чтобы он устал или не выспался, но сил на коммуникацию не было. Хотелось оказаться в одиночестве в темном месте, где бы его никто не нашел. — Ты долго еще собираешься лежать? Я отпустил всех минут десять назад. Глаза все-таки приходится открыть. Действительно, аудитория пуста, не считая его самого и преподавателя. — Мне лень вставать. — Хочешь помочь мне проверить работы? С меня ирландский кофе. — Пьешь прямо на работе? — Хотя бы не подыхаю и не ловлю панички, — парирует. — Туше, — со скрипом Дазай все же поднимается с теплого места и направляется к столу. — И зачем тебе моя помощь? — Не хочу просидеть за этим делом пол дня, а ты в грамматике получше разбираешься. — Это комплимент? — Это факт, идиот. — Я нажалуюсь на тебя Мори. — Не нажалуешься, — отключается от диалога, пододвигает вторую чашку к студенту и начинает вчитываться. — Хоть отработаешь свои пропуски.

***

Они, наверное, просидели уже пару часов, как работа подошла к концу, ровно, как и бутылка шотландского виски. В оправдание шатена, он выпил всего три чашки кофе. Но крепкий алкоголь незамедлительно подействовал на отвыкший организм, принося забвенное удовольствие. Дышать стало куда легче. — Что с тобой? — Чуя смотрит внимательно, даже цепко. — Что ты имеешь в виду? — Почему Гоголь попросил меня быть с тобой помягче? Осаму недовольно цокает языком: — Чертова мамочка… — Ты о Коле? — О Федоре. Он боится, что от любого стресса я снова сорвусь. — А ты думаешь, что нет? — поднимает брови, спрашивает слегка насмешливо. — Алкоголь или наркота? — Комбо. Но второе зависит от первого, — почему-то даже не отмахивается, не огрызается, а отвечает честно. — Сложно ни на что не подсесть, когда у тебя в друзьях глава крупного наркокартеля, — пожимает плечами. — Учти, если сейчас поедешь колоться — мне будет плевать. Казалось бы, это должно задеть. Но нет. Ощущается как пакет со льдом, приложенный к груди. — Дело не в том, что у меня была возможность. Она была у меня всегда. — Тогда в чем? — интерес уже мелькает мелкими огоньками в лазурных глазах; завораживает. — Я помню ту ночь, когда ты накурился травой. Ширасэ сказал, что до этого ты вообще был против любых наркотиков. — Я и сейчас против этой дряни, — морщится. — Но стоит мне выпить чуть больше нормы, как мои мозги словно подменяют, и я не вижу ничего плохого в том, чтобы поехать к незнакомым людям за дозой. Отвратительно. — Согласен, — получается мрачно. — Забавно, как в тебе сочетаются завышенная самооценка и ненависть к себе. И ты бы хотел перестать, но не хочешь, как бы это нелогично не звучало. Воспоминания, панические атаки, желание расцарапать себе кожу и внутренности… Это еще не самое худшее. — Что может быть хуже? — усмехается неуверенно, пальцы стучат по керамике. — Хуже всего то, что ты помнишь, как тебе было херово, но все равно тянешься к этому, даже осознавая, что ничего не изменится. Хуже то, что, когда ты в завязке — мир становится серым, тебе хочется блевать от кислорода, хочется чего-то, что, хотя бы немного тебя всколыхнет. Люди часто говорят, что сложно отказаться от зависимости, бросить пить или употреблять, но они не правы. Бросить — самое легкое. Но если ты был от чего-то зависим — ты бросаешь на протяжении всей жизни, — Накахара смотрит сквозь студента, почти не понимая, как сильно у него развязался язык. Он никому этого не говорил. Дазай слегка теряется от такой неправильной искренности, но спиртное и его расслабило, поэтому он тоже признается: — Самое херовое, что, когда я не пил эти несколько дней — я на какое-то время почувствовал себя счастливым и полным сил. И я испугался. Выпил немного виски, почувствовал, как ухудшается мое состояние, но я расслабился, — поджимает губы от чувства стыда. — Я так долго презирал людей, которые просто боялись выйти из своей зоны комфорта, которая их убивала, что не заметил это у себя. Ненавижу лицемерие, а я оказался хуже них всех. Чуя посмотрел на него по-другому. Не так, как раньше. Не так, как на напыщенного высокомерного парня, родившегося с золотой ложкой во рту. Не было жалости или сочувствия, лишь неприятный комфорт, липкой массой расползавшийся по телу. Хотелось стряхнуть это ощущение с себя. Хотелось прогнать, накричать, унизить. Хотелось сделать, что угодно, лишь бы не понимать. Они смотрели друг на друга, как в зеркала, покрытые трещинами и пылью. Сломанные самими собой, не заслуживающие счастья, потому что сами запретили его себе. Потому что были чертовыми трусами. Они были из тех людей, кто открывали глаза другим. Но сейчас… Сейчас они искренне мечтали ослепнуть.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!