Глава 4. Жених

             Хаочень проснулся позже обычного.       Сквозь шторы пробивался ровный утренний свет, ласковый, мягкий — будто сама природа старалась не разбудить его слишком резко. Простыни были смяты, плед сполз на пол, а подушка хранила остаток его дыхания — и чего-то ещё. Той тишины, что была ночью, когда он сидел рядом с гостьей, держа её руку. Дом уже спал, а он, дождавшись этого момента, надел носки и вернулся.       Он вспомнил: как Цайэр лежала, укутанная до подбородка, как её пальцы сначала дрожали, а потом затихли. Как её ладонь доверчиво — или уже по привычке? — нашла его.       И как он не хотел уходить.       Но отец мог не понять. Хотя… может, и понял бы.       Сон не запомнился. Осталось лишь послевкусие — как после светлого, почти священного, но тревожного события.       Хаочень открыл глаза — а перед взором всё ещё мелькали образы вчерашнего дня. Он сам не заметил, как заулыбался, ощутив прилив необъяснимого, но очень приятного чувства. И чего-то невероятно тёплого — как предчувствие праздника, дня рождения…       Он выдохнул и встал, не торопясь. По пути в ванную сбросил с себя пижаму.       Мраморный пол был прохладным, даже сквозь ковры. Хрусталь люстры мерцал над зеркалом, на полке стояли сверкающие флаконы с шампунями, мылом и маслами, которые мама расставляла сама. Отец шутил, что ванная здесь лучше, чем парадный зал соседнего Храма душ.       Хаочень пустил воду. Тёплую — не обжигающую, но живую, как дыхание леса. Долго стоял под струями, пока капли не смыли остатки ночи, тревоги и усталости. Осталась только тишина. И то самое светлое предчувствие.       Он вышел, вытерся, надел повседневную одежду, которую мама заботливо достала из шкафа и приготовила для него. Однотонная рубашка, мягкая ткань, красивая вышивка в области сердца — символ семьи. Он погладил этот узор пальцами и вдруг понял, что хочет… быть достойным этого знака. В её глазах... Цайэр.       Пройдя к зеркалу, он поправил волосы и застыл.       Неужели он изменился от того, что спас её?       Юный рыцарь вдруг подмигнул своему отражению — и, словно отпраздновав это про себя, выбежал из комнаты..       По дороге он уже вдыхал знакомые вкусные запахи из столовой, слышал шаги в холле, шелест листьев за окном. Мир был прежним, но чуть-чуть светлее. Он чувствовал это в каждом движении, в каждом звуке. Будто граница между прошлым и будущим стала тоньше, и он мог её пересечь — если решится.       Хаочень пересёк порог столовой и сразу же увидел Цайэр — ухоженную, милую, хрупкую. Не успев подумать, он выпалил:       — Я вспомнил! Дедушка, а ты ведь тоже спас бабушку, когда она была ранена демонами?       Он только потом понял, что сказал это громко. Слишком — почти выкрикнул.       Мама вскинула брови — но сдержалась. Бабушка, наоборот, рассмеялась, а Цайэр удивлённо моргнула и будто сильнее сжала в руках плед, который зарывал её, как рыцарские доспехи. Хаочень метнулся к стулу — и, не задумываясь, выбрал тот, что был рядом с девочкой.       И тут он заметил это.       Дедушка посмотрел на бабушку. Просто посмотрел. Без слов. И она — тоже.       Только взгляд. Но в нём было нечто такое, от чего даже он, Хаочень, почувствовал: между ними промелькнуло что-то настоящее и глубокое. Он поймал себя на том, что смотрит на них, затаив дыхание.       А следом отец буркнул:       — В его возрасте я думал о медитации, а не о девочках…       — Потому и получил Трон, чуть не дожив до седых волос, — лениво парировал дедушка, подбросив виноградину и поймав её с такой лёгкостью, как будто это было его боевое искусство.       Хаочень, даже если и пытался понять взрослых, у него не вышло. Он теперь смотрел на Цайэр, и совсем не так, как на лесной поляне, и не как в ту первую минуту, когда она занесла над ним кинжал. Сейчас она казалась своей — будто самым ценным подарком на день рождения.       Он придвинул к ней блюдо с фруктами — поближе, чтобы она точно могла дотянуться. Цайэр бросила на него взгляд — не одобрительный, не сердитый… скорее, удивлённый.       Он поймал её глаза и улыбнулся.       — Виноград сладкий, — шепнул. — Я проверил.       Она чуть склонила голову — как будто это было кивком. Или ему показалось?       Тем временем за столом снова зазвучали голоса. Кто-то спорил насчёт отвара, кто-то — о погоде. Хаочень почти не слушал. Он наблюдал. Как бабушка поправляла прядь волос Цайэр — нежно, не навязчиво. Как мама раскладывала еду по тарелкам, время от времени бросая взгляды — сначала на него, потом на Цайэр.       Он чуть придвинулся к девочке.       — Ты уже пробовала? — спросил он, наклоняясь к ней. — Вот это с мёдом, но можно отодвинуть, если не любишь. Я тоже не люблю.       Он отложил медовую булочку к краю тарелки. Подвинул ей ягод.       Цайэр не отвечала. Но в пальцах, сжавших ложку, больше не было напряжения. И это было важнее слов.       Хаочень выпрямился, глянул в окно — за ним цвели цветы, щебетали птицы. Утро. Дом. И рядом — она.       Свет в нём разливался теплом. Не потому, что всё было хорошо, а потому, что Хаочень знал: он нужен.               Семейный совет начался почти сразу. Никто не объявил его вслух, но все остались. Даже бабушка с графином настоя продолжила сидеть на месте, хотя обычно в это время уходила в сад.       Хаочень вдруг почувствовал: сейчас произойдёт что-то важное.       Он снова посмотрел на Цайэр. Она сидела с прямой спиной, словно уже знала, что речь зайдет о ней. Плед по-прежнему лежал на плечах, но теперь он не защищал — скорее, подчёркивал, насколько она маленькая. И настоящая.       Он хотел было взять её за руку. Просто чтобы она знала: он рядом. Но не решился.       Говорил дедушка. Потом — отец. Потом все сразу. Слова шли мимо него, как сквозь воду. Он не слушал, он просто смотрел — на Цайэр.       Она не пряталась и не жаловалась. Только сидела — как будто уже сама за себя всё решила. Но ведь ей… было страшно? Хоть немного? Он не знал.       Но уже знал другое: он не хотел, чтобы она ушла.       Он не хотел, чтобы её отправили обратно — в тот храм, откуда она сбежала, или куда-то ещё. Хотел, чтобы она осталась здесь, в этом доме, в его семье.       В его жизни.       Сердце забилось чаще. На миг показалось, что кто-то сейчас скажет: «её нужно вернуть», и всё рассыплется. Но никто не сказал. Напряжение повисло, как перед боем. И тут…       Хаочень почувствовал это.       Кинжал.       Он не видел, как она его достала — но пронзительная аура накрыла пространство звенящей сетью, и повеяло холодом. Он перевёл взгляд на оружие: настоящий артефакт, слишком сильный и чересчур живой. Сейчас, когда ситуация не была столь отчаянной, как вчера, Хаочень в полной мере смог оценить, что за клинок она приставляла к его горлу.       Дедушка понял всё первым. Отец — следом. И теперь всё изменилось.       Хаочень вдруг испугался. Не за себя — за неё. А что, если кто-то скажет: она — угроза? Что такой артефакт нельзя доверить ребёнку? Что она — не та, за кого себя выдаёт?       Он вцепился в край стула. На мгновение ему показалось, что его дыхание слышно на весь дом.       Только бы не забрали. Только бы не увели.       Но дедушка не испугался, не оттолкнул и не обвинил. Он смотрел — как тогда, когда встретил их у ворот. Смотрел и говорил что-то своим ровным, уверенным голосом. Говорил — и всё вдруг стало медленным. Ясным.       «Моя ученица».       Хаочень выдохнул.       Он почувствовал, как напряжение в нём ослабло — не исчезло, но отпустило. Он даже не понял, в какой момент снова сел ровно, не цепляясь за стул.       Цайэр убрала оружие. Она не могла ничего сказать — но теперь он знал точно: она останется.       Наверное, он должен был обрадоваться. И, может, в какой-то степени — радовался.       Но больше всего ему вдруг захотелось… встать, взять её за руку — и увести отсюда. Просто уйти, подальше от всех разговоров, взглядов, артефактов. Туда, где ничего не надо решать.       Он не сделал этого. Но загадал, что обязательно покатает её на качелях у старого платана.               Собрание после этого не разошлось. Бабушка спокойно разливала по бокалам охлажденный ароматный настой, а мама передавала его мужчинам.       Некоторое время царило напряжённое, почти формальное молчание — как будто недоигранная мелодия. Все будто чего-то ждали.       Отец первым нарушил тишину.       — Ты ведь понимаешь, — сказал он, глядя на деда, — удочерить её официально не получится. Даже тебе, со всеми твоими связями и заслугами, этого никто не позволит.       Он говорил спокойно, но в его голосе звучал тот особый прагматичный оттенок — как будто рыцарь назначал план тренировки.       — Девочка из Храма ассасинов. С артефактом. А если её найдут?        Мама слегка нахмурилась. Бабушка поставила хрустальный графин, не закончив разливать настой.       Хаочень вздрогнул. Он знал, что речь снова о Цайэр. О ней, которую только что приняли. Которая уже часть семьи. А теперь — снова нет?        Он посмотрел на дедушку.       Тот не ответил сразу. Он будто размышлял, глядя в сад, где ветер гнал по дорожке опавшие лепестки пионов.       Затем глава семейства повернулся, пройдясь острым взглядом по каждому, пока не остановился на отце.       — Раз уж официальное удочерение невозможно... — медленно начал он.       Все притихли. Хаочень — особенно.       — …придётся закрепить статус иначе.       Пауза повисла тяжелой аурой, но уверенные интонации деда разрушили вязкость тишины.       — Она может стать его невестой.       Слова подействовали как запретное заклинание. Выдохнули все.       Хаочень онемел.       Отец вздрогнул, как от пощёчины.       — Ему девять! — процедил он.       Казалось, ещё миг — и он призовет свой грозный Трон.       — Дети быстро растут, — как ни в чём ни бывало отмахнулся дед. — Храму ассасинов будет сложнее заявить права на чужую невесту.       — Невесту?! — мама почти задохнулась от смеха. — Похоже, у нас теперь не только дочка, но и свадьба на горизонте.       — Это стратегическая мера, — невозмутимо пояснил дедушка. — В этом возрасте многие заключают символические союзы. Обет, договоренность. И главное — формальный статус, подтверждённый документами.       Хаочень хотел провалиться под землю. Потом — обратно вылезти. Затем — исчезнуть совсем. Он не знал, как себя вести. Вообще перестал понимать, что происходит.       Жених? Он?       Сначала до него дошёл смысл слов. Следом — что это было произнесено вслух. А дальше — что все теперь смотрят на него.       Он покраснел — не просто до ушей, а так, что жар дошёл до пальцев.       Но когда он украдкой бросил взгляд на Цайэр, то увидел, как та чуть опустила голову. Лицо у неё было непроницаемым — но уголок рта дрогнул. Совсем чуть-чуть.       «Она не против?» — ошеломлённо заключил он.       Неосознанно он заметил, что чашка с настоем, которую снова наполнила бабушка, оказалась далеко, и машинально подвинул её к Цайэр. Та осторожно взяла напиток, и только после Хаочень понял, что не возразил.       Дед смотрел на них как на закрытую сделку.       — Значит, договорились, — заключил он и, не моргнув, отхлебнул свой настой.       Хаочень вдруг вспомнил, что при помолвке обмениваются кольцами, но, наверное, было рано.        Продолжение следует...