Глава 10. Зерно власти

Если в приюте дни казались вечностью, то в Хогвартсе время летело незаметно. Том втянулся в учёбу с такой скоростью, будто с рождения знал, что однажды окажется именно здесь. Всё давалось легко — история магии, заклинания, защита, даже астрономия. Он не просто учился — он впитывал знания, как губка, с таким азартом, что порой профессора сами удивлялись его вниманию и сосредоточенности. Агата, хоть и не была официальной ученицей Хогвартса, старалась не отставать. Она часто сопровождала Тома на уроки, особенно когда могла незаметно проскользнуть в класс зельеварения. Именно там её заметили. Однажды на занятии, когда профессор Слагхорн объяснял, как правильно обрабатывать корень мандрагоры, Агата подняла руку. Ученики захихикали, но Том смотрел на неё спокойно. Профессор прищурился: — Да, дитя, ты, кажется, не в списках... Но у тебя есть вопрос? — Могу ответить. — её голос прозвучал тихо, но уверенно. — У мандрагоры вторая оболочка должна быть снята после замачивания в растворе лисьего корня. Иначе яд останется. Наступила тишина. — Верно, — произнёс Слагхорн с удивлением. — Очень верно. Кто тебе это рассказал? — Том. — просто ответила девочка. После этого случая профессор позволил Агате практиковаться вместе с Томом. Их пара быстро стала одной из лучших в классе. Слагхорн даже подшучивал: — Ну-ну, кажется, у нас тут не одна звезда в группе. Мисс... хм, напомни, как тебя звать? — Агата. — ответила она. — Агата... Просто Агата. Что ж, это имя запомнится. *** Со временем Том начал завоёвывать внимание других слизеринцев. Он не навязывался, но присутствие его было ощущаемо — он отвечал лучше всех, брал инициативу на практиках, не тратил времени на глупости. И это начали ценить. Однажды вечером, когда большая часть студентов уже ушла в спальни, у камина в гостиной собралась компания: Малфой, Лестрейндж, Нотт и ещё двое учеников постарше. Тусклый свет от пламени ложился на их лица, в воздухе витал запах дорогих пергаментов и миндальных сладостей, кто-то негромко щёлкал орешками. Том вошёл, окинул их взглядом и подошёл ближе. — Добрый вечер. Могу присоединиться? — Конечно, Реддл. — кивнул Малфой. — Мы как раз обсуждаем новости с материка. Мой отец писал — Грин-де-Вальд в Берлине снова набирает сторонников. — Он стремительно поднимается, — добавил Нотт. — Идея очистить магическое сообщество от... нечистых — звучит куда логичнее, чем всё это равенство, о котором вечно пищат в Хогсмиде. — Ага, — вставил Лестрейндж, бросая в огонь скорлупу. — Моя мать говорит: если ты не знаешь, кто твой прадед, значит, ты не волшебник. — Чистая кровь — залог силы, — согласился Том. — Кто-то рождается с именем, кто-то — с талантом. В нашем мире, чтобы чего-то добиться хрошо иметь и то, и другое. Все согласно закивали. Далее Том молча сидел в тени каминного света, продолжая наблюдать за лицами своих новых «собеседников». Малфой, Лестрейндж, Нотт — все они говорили с лёгким пренебрежением, почти как взрослые, хотя сами были всего лишь первокурсниками. Речь шла не просто об учебе или преподавателях — они обсуждали настоящее, то, что Том раньше слышал лишь в обрывках. — …а отец сказал, что если бы не политики из Министерства, Грин-де-Вальд уже давно навёл бы порядок в Европе, — с гордостью бросил Лестрейндж, откинувшись на спинку кресла. — Он не боится называть вещи своими именами. Грязнокровки, полукровки… Магия должна принадлежать тем, в ком она чистая. — Именно, — кивнул Малфой. — Ничего личного. Просто порядок. Закон крови. У Тома в голове застучало. Он не вмешивался сразу — он умел ждать. Слушал. Впитывал. "Закон крови." "Грин-де-Вальд." "Порядок." Эти слова звенели в груди, как забытые ноты. Он понимал: это не просто болтовня — это иерархия. Структура, в которую вписаны все вокруг. Кто-то — наверху. Кто-то — внизу. И весь мир построен вокруг того, кто ты по рождению. "А кто я?" — вдруг, как нож, пронеслось в голове. Он не знал. Реддл — фамилия, которая была написана на листке, который нашли вместе с ним. Жалкий ярлык. У Тома не было родословной, не было портрета предков на стене, фамильного герба или истории рода. Но он чувствовал, всем нутром: он — не просто сирота. Его кровь не могла быть обычной. Он говорил со змеями. Он понимал магию так, как будто она текла в нём изнутри. Он был иначе устроен. И теперь он слышал, как те, кто родился в домах с тысячелетней историей, говорили о чистоте, и вдруг понял: ему есть место среди них. Даже выше. "Если только я узнаю, кто я. Откуда. Из какого рода." Он поднял взгляд и, наконец, вновь вмешался в разговор: — А где можно прочесть больше о Грин-де-Вальде? Лестрейндж усмехнулся, чуть снисходительно, но всё же ответил: — Есть книги. У отца есть экземпляр его речей, переведённых с немецкого. Но здесь — только если сам попросишь у кого-то из профессоров. Или найдёшь в закрытом разделе. Но не рекомендую, сейчас это табу. — Ничего. Может, и найду, — коротко бросил Том. Его голос был спокоен, почти ленив, но глаза блестели. "Я хочу знать всё. О нём. О себе. О власти. Если быть кем-то — значит знать своё имя и свою кровь, то я добуду это. Пусть даже придётся вывернуть весь Хогвартс до последнего пергамента." "Я не просто хочу знать, кто мои родители. Я хочу знать, кем я был предназначен быть. А потом — стать выше всех." И когда Малфой одобрительно кивнул ему и предложил сладкое из пакета, Том понял: он уже на пути. *** На следующий день после уроков Том буквально потащил Агату в библиотеку. — Нам нужно узнать кто мы. — твёрдо сказал он. — Я не могу быть никем. Мне нужно знать, откуда ты. Откуда я. Библиотека Хогвартса — мрачная, строгая, пропитанная вековой тишиной — дышала тяжёлым запахом пергамента, старой пыли и кожи. Где-то высоко под потолком вздыхала сова, проснувшаяся от шороха переворачиваемой страницы. Лампы над столами светили тускло-жёлтым, маслянистым светом, превращая каждую букву на странице в полутень. В дальнем зале у окна, за заваленным книгами столом, Том и Агата расположились. — «Великие чистокровные дома Британии и Ирландии»… — пробормотал Том, отложив одну из книг в сторону. — Нет, здесь всё те же Блэки, Малфои, Росиеры. Они не подходят. Агата молча перелистывала старый том с хрустом страниц. На её лице — сосредоточенность, сдержанное напряжение. Она не знала английского в совершенстве, но за последние года выучила достаточно, чтобы понимать, и даже читать, хотя иногда всё равно приходилось спрашивать у Тома то или иное значение. — Вот. Посмотри, — прошептала она вдруг, ткнув пальцем в гравюру на странице. — Это... похоже. Твое кольцо! И тот герб, что я видела дома, возле портрета отца... Том склонился ближе. На странице была выгравирована старинная печать — змея, свёрнутая кольцом, с распахнутой пастью. Вокруг неё — полустёртые латинские буквы и геральдическая лента. — Domus Morax. — Том медленно прочитал. — Дом Мракс... Он замолчал. В библиотеке было так тихо, что слышно, как за три стеллажа кто-то чихнул. Том провёл пальцем по строкам ниже, вслух: — "Старинный род, предположительно восходящий к кельтским друидам. Отличительные черты: тяготение к закрытому образу жизни, талант к ментальной магии и способности к контролю над змеями. Утерян в конце XIX века. Потомки не обнаружены." Он резко поднял глаза на Агату. Та внимательно смотрела на него, не мигая. — Это может быть твоя семья, — прошептал он. — Или… и моя тоже. Он сказал это тихо, но внутри почувствовал, как слова легли в сознании тяжёлым камнем. Мороз по коже. Чистая кровь. Утраченный древний род. Сила, что течёт в венах и проявляется, даже если её запретили называть по имени. Агата шевельнулась. Её взгляд стал чуть тревожнее. — Но… ты — Реддл, — напомнила она. Том нахмурился. — Имя было написано на листке. Это ничего не значит. Оно может быть придуманное. Он посмотрел на страницу снова, вглядываясь в герб. — Мраксы, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Если они и правда были змееговорами… значит, мы не одни. И герб... это не может быть совпадение, но нам нужно быть уверенным. Агата шевельнула губами, но не сказала ни слова. Том знал: у неё в голове уже вертелось тысяча вопросов, но озвучить их она не могла. Он чуть мягче добавил: — Мы найдём всё. Даже если это займёт месяцы. Они продолжили листать книги — хроники, своды чистокровных линий, альманахи старой Англии. Бумага хрустела, время уходило. Никто не подходил — все знали, что с Томом лучше не мешаться. Наконец, спустя, казалось, вечность, Том резко закрыл очередной том. — Ладно. На сегодня хватит. Мы уже всё перерыли. Тут больше ничего нет, — он поднялся, медленно, потирая пальцы. — Завтра — снова зелья. Надо быть свежими. Агата кивнула. Но, прежде чем они ушли, Том ещё раз обернулся к книжной полке, на которой они нашли ту самую запись. В тусклом свете лампы гравюра змеи поблёскивала серебром. Он взглянул на неё в последний раз, и в глазах его отразилась смесь тревоги, азарта и глухого предчувствия. — Мы всё равно выясним, кто мы. И тогда они все вспомнят наши имена. *** На уроке Защиты от Тёмных Искусств Том, как всегда, отличился. Профессор даже прервал занятие: — Мистер Реддл, если бы у меня было ваше терпение к заклятию Protego, я бы в молодости избежал пары переломов. Смех. Но уважительный. Слизеринцы начали смотреть на него иначе. Не как на чужака без имени, а как на претендента. Сила и уверенность — вот что они уважали. Когда в конце урока преподаватель начислил пятнадцать баллов в копилку факультета, Малфой произнёс: — Думаю, Реддл у нас ещё даст всем фору. Том чувствовал: это — только начало. *** Пока Том был на уроках, Агата не сидела в своей комнате. Её беспокоило не одиночество — оно было привычным и тихим, как собственная кожа, — а незнакомые стены. Хогвартс жил — дышал, двигался, шептал. Замок казался ей существом. И она решила изучить его. Лестницы вели себя странно. Однажды, ступив на широкие каменные ступени у зала с бронзовыми гербами, она вдруг почувствовала, как всё под ногами дрогнуло, и лестница начала поворачиваться, уводя её не вниз, как ожидалось, а вверх, в сторону тёмного крыла. Агата не испугалась — просто пошла вперёд. Коридор был старый, покрытый пыльными коврами и увитый паутиной. Воздух тут был неподвижным, и пахло камнем. На стенах висели портреты — мёртвые, безжизненные, с пустыми рамами, где не было лиц. В самом конце она нашла узкую дверь, приоткрытую, будто кто-то только что вышел. Внутри была круглая комната, полутёмная, с высокими окнами, зашторенными чёрной тканью. В центре стояло зеркало. Высокое, в кованой раме, покрытой непонятными знаками. Агата подошла ближе и посмотрела — и замерла. В отражении была она. Только взрослая. Стояла босиком на веранде светлого дома, за её спиной раскинулся сад с зелёными живыми изгородями и аллеей, по которой лился солнечный свет. Рядом стоял Том — тоже взрослый. Они не говорили, но держались рядом. Спокойные, живые, чужие всему внешнему миру. Он положил руку ей на плечо. Она смотрела на него. Это было так просто, так естественно, что Агата даже не сразу поняла — в отражении не её теперешняя жизнь. Это было будущее. Сердце застучало глухо и быстро. Она дотронулась до зеркала. Холодное стекло не дрогнуло. Изображение осталось тем же: они вдвоём, в доме, где царила тишина и никто не мог их тронуть. Агата подумала: оно показывает, что будет. И вдруг внутри поднялось странное, непривычное чувство — надежда. Когда Том вернётся, она расскажет ему. Обязательно. Слова уже вертелись в голове, мысли — громкие и яркие. Сегодня вечером. Она расскажет. *** Когда вечер опустился на замок и окна зашептали дождём, Агата взяла Тома за руку и повела его. Она не сказала, куда. Просто молча вела, как всегда — тихо, упорно, точно зная дорогу. Том не спрашивал. Он чувствовал — это важно. Коридор был пуст. Дверь — та самая — стояла приоткрытой, как и днём. Агата шагнула внутрь первой, затаив дыхание, и чуть отступила в сторону, давая Тому место. — Здесь. — Голос её был почти не слышен. — Я нашла… зеркало. Он подошёл ближе, медленно. Серебряная поверхность едва отражала свет, будто живая ртуть. — Оно показывает… — Агата замялась. Она не умела объяснять, не в голос. Но посмотрела на него пристально, цепко, и послала образ: дом, сад, веранда, они вдвоём, тишина, свет. Том вздрогнул. — Ты… это видела? Она кивнула. — Думаю… это будущее. Наше. — Она произнесла «наше» осторожно, как что-то хрупкое. Том не ответил. Он смотрел в зеркало. А потом вдруг сказал: — Это неправда. Агата нахмурилась. — Почему? — Потому что… я вижу другое. — Он говорил холодно, но в голосе было что-то тревожное. — Я вижу, как они… все. Склоняют головы. Боятся. Уважают. Я — сильный. Самый. Никто не смеет… никто. Он замолчал, тяжело выдохнул. — Я не вижу тебя. Агата нахмурилась глубже. Не обиделась, нет — просто почувствовала, как что-то не сходится. — Но… я там была. У себя. Значит, это не одно и то же. Они оба посмотрели на зеркало. В нём отражалась тьма, пыль, и каждый — со своей мечтой. — Оно показывает не будущее. — Сказал Том. — Оно показывает то, чего мы… — Хотим. — Договорила Агата. Повисла тишина. Длинная. Лёгкая пыль закружилась в воздухе. — Странное зеркало. — Том чуть усмехнулся, но уголки губ дрожали. Агата тихо подошла ближе и дотронулась до стекла. — Но мне было хорошо. Там. С тобой. Он не ответил. Но остался рядом. *** Семестр катился к финалу. Снежинки стекали по высоким окнам замка, а внутри кипело: шёпоты в коридорах, перешёптывания в спальнях, заученные формулы, потайные тренировочные дуэли в пустых классов. Экзамены следовали один за другим. Том сдавал всё превосходно. Без спешки, точно, будто наперёд знал, какой вопрос ему выпадет. Его имя уже звучало иначе — с оттенком почтения, зависти, недоверия. Малфой шептал о нём друзьям, даже старшекурсники приглядывались. Но всё ждали главного: дуэль по Защите от тёмных мистецтв. В тот день, когда экзамен наконец пришёл, коридоры перед залом дуэлей были наполнены тихим напряжением. Первокурсники кучковались по углам, переговаривались. — Он всех разнесёт, я тебе говорю. — Да ну, там Рэндалл из Гриффиндора, он же почти чемпіон клуба. — Риддл... он странный. Но сильный. Слишком. Том шёл сквозь этот гул, не поднимая взгляда. У него было то выражение, которое внушало тревожное молчание — замкнутое, хищное, холодное. Даже преподаватель на входе оглядел его с непроизвольным вниманием. В зале дуэлей было прохладно, свет лился с потолка — чистый, ровный. Подиум. Преподаватель шагнул вперёд: — Том Реддл, Рэндалл Вуд. Поклон. Начинайте. Рэндалл был видный: высокий, быстрый, и уже имел репутацию блистательного нападающего. Он поклонился вежливо, но в глазах — азарт. Он ждал шоу. Том поклонился чуть-чуть — без лишней гибкости. — Expelliarmus! — первым закричал Рэндалл, резко. Том отбил без слов. Жест — точный, режущий. — Stupefy! — следом полетел другой луч. Том сделал поворот запястьем: Protego, и одновременно выстрелил ответом: Incarcerous! Верёвки взвились, но Рэндалл отмахнулся Diffindo, срезав их. — Ventus! — ветер ударил с его стороны, но Том стоял, как тень. Почти не шевелясь. Он поднял палочку и, глядя прямо в глаза сопернику, сказал: — Serpensortia. Из кончика вылетела змея — изогнутая, чёрная, как капля туши. Она скользнула по полу, сверкая глазами. — Impedimenta! — выкрикнул гриффиндорец, и змея исчезла. — Silencio. — холодно бросил Том. Но Рэндалл уже поставил щит. Ответом полетел Petrificus Totalus. Том отступил вбок и сразу же — Expulso. Громкий взрыв света — Рэндалла отбросило назад, он успел смягчить падение Arresto Momentum, но сбился. Том стоял, не опуская палочки. Его глаза — без выражения, будто он смотрел не на ученика, а на препятствие. — Достаточно! — Преподаватель поднял руку, переглядываясь с ассистентом. — Победа — Реддл. В зале повисло напряжённое молчание. А потом — гул. — Как он… — А это что за заклинание было? — Он… он не колебался. Ни секунды. Малфой тихо хмыкнул, явно довольный. Нотт сказал что-то другому слизеринцу, кивая в сторону Тома. В глазах — уважение. Почти благоговение. А Том просто молча сходил с подиума, будто это было ничто. Он знал: это — только первый шаг. Но нужный. Правильный. Сильный. Зерно легло в почву. Он чувствовал, как оно пускает корни. *** Каникули пришли почти незаметно — без фанфар, без хлопков фейерверков. Просто однажды утром в Большом зале стало тише. Дети уезжали на вокзал, один за другим, пока в замке не остались лишь те, кому возвращаться было некуда. Агата и Том остались. Снег шёл уже третью неделю. Он ложился на башни, укутывал мётлы, застывал на подоконниках. Агата вставала рано, ещё до рассвета, и часами смотрела на белый свет за окнами спальни. Том спал тихо. Иногда он что-то говорил во сне — бессмысленные, низкие слова. Но всегда просыпался первым, будто чувствовал, что она уже не спит. Утро Рождества. Агата проснулась от странного запаха — пряного, тёплого, с запахом печенья и ванили. Комната была почти тёмной, только одна свеча на камине мерцала. Она села и услышала, как в коридоре кто-то прошёл — быстро, топоча короткими ножками. Когда они с Томом вышли в Большой зал, он был… другим. Пустой, как всегда в каникулы. Но ёлки — огромные, золотые, украшенные звёздами и ленточками — всё ещё стояли. А под одной из них лежали подарки. Агата застыла на пороге. Том шагнул вперёд, наклонился — и поднял небольшой свёрток. На нём была приклеена кривоватая записка: «Томасу Риддлу. От школы.» Внутри оказался набор новых чернильниц, тёмно-зелёных, и аккуратное перо из чёрного ворона. Он посмотрел на Агату. — Есть и твой, — тихо сказал он. — Вот. Упакованная в бумагу коробочка была лёгкой. Когда Агата осторожно её открыла, внутри оказалась тёплая вязаная шаль — зелёно-серого цвета. Слизеринские оттенки. На уголке была вышита маленькая змея. И тут послышался стук посуды. — Мисс! — пискнул тоненький голос. Маленький домовой эльф, в огромной наволочке, тащил на подносе торт. — Сегодня день вашего рождения! Мисс Агата! С днём рождения! Он поставил торт прямо на длинный стол. Маленький, круглый, с простыми кремовыми розами и тремя свечами. Агата не знала, что сказать. Она просто смотрела. А потом — медленно — повернулась к Тому. Он кивнул, очень тихо, и сказал: — Задувай. Агата наклонилась, закрыв глаза, и прошептала что-то по-змеиному — слова, которые не слышал никто, кроме него. Пламя свечей дрогнуло — и исчезло. И в этот момент, среди пустого зала, сквозняка и запаха хвои, в мире стало чуть теплее. *** На третий день каникул, когда солнце вышло из-за туч впервые за всё Рождество, профессор Слагхорн собрал в холле Хогвартса небольшую группу учеников. — Ну же, деточки, нельзя же всё время сидеть в башнях! — воскликнул он, потирая пухлые руки в варежках. — Снег сегодня отличный, самое время наведаться в Хогсмид! Немного воздуха, немного сладостей — и, может быть, даже немного сюрпризов! Том стоял в сторонке, руки в карманах, у него был вид терпеливый, почти скучающий. Но когда Слагхорн назвал имена тех, кто пойдёт — и в списке оказалась Агата, — он кивнул, не возражая. Она молча встала рядом. Дети шли через заснеженные поля, натягивая шарфы, кутаясь в мантии. Ветер бросал в лица снежинки, но Агата ловила их языком. Её пальцы касались края новой шали — той самой, что подарили на Рождество. Том заметил это, но ничего не сказал. Впереди шагал Слагхорн — пухлый, важный, как гусь, с трубочкой, торчащей из рюкзака. Он смеялся, рассказывал анекдоты и подбадривал первокурсников. Когда показались крыши Хогсмида, дети ахнули. Деревянные домики были все в снегу, фонари светились жёлтым светом, на дверях висели венки. Из лавок пахло горячим шоколадом, карамелью и специями. — Первый пункт — «Сладкое королевство»! — бодро заявил профессор. — А потом, если захотите, и в «Три метлы» заглянем. Горячое масло-пиво вам, конечно, не нальют, но сливочное — можно! В лавке было шумно, тепло, пахло сахаром. Агата с удивлением рассматривала ряды леденцов, батончиков, жевательных лягушек. Том стоял позади, явно скучая, но всё-таки взял ей баночку с зефирными змейками. — Они двигаются, — заметил он, кивая на банку. Позже они вышли на улицу, когда остальные ещё были внутри. Снег пошёл снова. Улица была почти пустая. Том и Агата стояли под карнизом одной из лавок, глядя, как снежинки падают на землю. — Профессор думает, что делает нам добро, — вдруг сказал Том. — Показывает, как тут всё… правильно. Чисто. Мило. — Но ты не веришь в это, — прошептала Агата. — Нет. Это — только обёртка. Всё настоящее — под землёй, в подвалах, в закрытых комнатах. Он замолчал. Потом добавил: — Но тебе нравится снег, правда? Агата кивнула. И в этот момент рядом кто-то громко чихнул — это возвращался мальчик из Пуффендуя, с конфетами в руках и весёлой рожицей. И всё снова стало просто: зима, Хогсмид, снег, каникулы. Но в этих двух — в мальчике с тёмными глазами и девочке, чьё лицо не знало слов, — всё оставалось иначе. Глубже. Тише. И снег не мог этого изменить.