Пусть лучше бояться

Мурад ворвался в её покои так стремительно, что тяжелые створки дверей с шумом ударились о стены. Кёсем, сидевшая на диване и держащая в руках тонкую фарфоровую чашу с тёмным снадобьем, вздрогнула. Она подняла взгляд — и удивление на её лице быстро сменилось тревогой. — Мурад… — произнесла она, медленно поднимаясь, — что случилось? Зачем ты так ворвались? Мурад подошёл к ней в несколько шагов, почти не давая ей пространства для дыхания. Его глаза были полны вопросов, в голосе — напряжённость. Но говорил он тихо, почти шёпотом: — Ты… и вправду беременна? Кёсем отшатнулась, будто от удара. Чаша дрогнула в её руках, и часть жидкости пролилась на ковёр. Она застывшим взглядом смотрела на Мурада, не в силах вымолвить ни слова. — Ответь мне, — повторил он, теперь ещё тише, но гораздо серьёзнее, наклоняясь к её лицу. — Да… или нет? Долгая пауза. Тяжёлый вдох. — Да, — едва слышно прошептала Кёсем. — Да, я ношу под сердцем твоего ребёнка. На мгновение на лице Мурада отразилось столько эмоций сразу, что трудно было уловить — удивление, смятение, радость, гнев, страх, надежда. Его руки дрогнули, он осторожно коснулся её щеки, провёл по ней ладонью. — Почему ты скрывала это от меня? — мягко спросил он — Ты не доверяешь мне? Кёсем отвела взгляд, прижимая ладонь к животу, словно защищая ребёнка. — Я… боялась. — Голос её дрожал. — Боялась за него, за тебя, за нас. Боялась за государство. Мурад… если правда выйдет наружу… если все узнают, что между нами… — она осеклась, глаза её наполнились отчаянием. — Это конец. Мурад шагнул ближе, опустился на диван рядом с ней, взял её руку и сжал так крепко, словно хотел передать ей всю свою силу. — Кесем — он впервые сказал это слово с особой теплотой, без привычного величия, — ты не останешься одна. Пока я рядом, никто не посмеет коснуться тебя или ребёнка. Кёсем горько усмехнулась, но в её усмешке не было и следа иронии — только боль. — Ты слишком веришь в свою силу, Мурад… — Народ не простит. Они начнут смотреть на нас с отвращением. Они назовут нашего ребёнка проклятым. Что тогда? Мурад тяжело вздохнул, опустив голову, а потом резко поднял глаза — твёрдые, решительные. — Тогда пусть называют. Пусть боятся. Пусть шепчут за спиной. Я — султан! — голос его окреп, в нём зазвенела властность. — Никто не посмеет осудить нас открыто. Никто. Кёсем, слушая его, ощутила как внутри неё борются два чувства: надежда и страх. Она тихо прошептала, почти касаясь его плеча: — А если я потеряю его? Если он не появится на свет? — её пальцы дрожали, сжимая его ладонь. Мурад притянул её ближе, заглядывая прямо в глаза: — Ты не потеряешь. Я не позволю. Этот ребёнок будет жить. Он — часть меня. Он — часть тебя. Мы что-то придумаем… Она отвела взгляд, на её губах дрожала горькая улыбка. — Мы с тобой играем с огнём Мурад.. И огонь рано или поздно сожжёт нас обоих. Мурад наклонился ещё ближе, его лицо было почти рядом с её лицом. — Пусть сожжёт. Но я не откажусь. Ни от тебя, ни от него. Её сердце дрогнуло. Она положила голову ему на плечо, а он крепко обнял её, словно боялся, что стоит отпустить — и всё исчезнет. Молчание затянулось, только звуки их дыхания наполняли покои. Потом Кёсем едва слышно добавила: — Всё для государства… всё для династии… но кто позаботится о нас? Мурад закрыл глаза и прижал её к себе ещё сильнее. — Я. -- Прошёл ещё месяц Утро во дворце было тяжёлым и гнетущим. Весть о том, что у Назим-хатун случился выкидыш, разнеслась по гарему быстрее ветра. Женщины шептались в коридорах, будто стараясь скрыть свои страхи за сплетнями. Кёсем, не колеблясь ни на миг, отдала приказ — Назим немедленно отправить в Старый дворец. — Той, кто не сумела уберечь дитя, нет места рядом с повелителем, — холодно сказала она, и её слова эхом прокатились по гарему. Мурад, узнав об этом, был мрачен. Он не сказал ни слова, но Кёсем почувствовала, что в его сердце поселилось раздражение и боль. Позже, когда солнце поднялось выше, Кёсем вышла в сад вместе с дочерьми — Атике и Гевхерхан. Воздух был свеж, лёгкий ветер трепал тонкие занавеси на павильонах. Но спокойствия в этом утре не было. Вдали они увидели Мурада: он отдавал резкие приказы стражам и чиновникам, лицо его было каменным, а голос — грозным. Кёсем замедлила шаг. За ней тихо, но решительно шли дочери. Когда она приблизилась, Мурад заметил её и сразу сжал челюсть, словно готовясь к спору. — Что случилось, повелитель? — спокойно спросила Кёсем, приподняв подбородок. — Случилось то, что некоторые забыли, ради чего они здесь, — резко ответил он. — Не исполняют своих обязанностей, и вот результат — потерянный ребёнок. Атике и Гевхерхан переглянулись. Кёсем чуть нахмурилась, но голос её остался твёрдым: — Если ты говоришь о выкидыше Назим-хатун, то в этом виновата только она сама. Ни врачи, ни твои подданные. Всё решает Аллах, Мурад. Значит, Ему было угодно забрать этого ребёнка к себе. Её слова должны были остудить его гнев, но вместо этого он вспыхнул. — Хватит ! — резко бросил он, и слуги вокруг вздрогнули. — Перестань защищать их! Ты думаешь, я не вижу? Если подобное случится с тобой? Он вдруг шагнул ближе, и его голос стал тише, но куда более грозным: — Не забывай, ты тоже носишь моего ребёнка. Эти слова словно гром среди ясного неба разорвали тишину сада. Кёсем застыла. Её пальцы дрогнули, и она машинально прижала руку к животу. Лицо побледнело, но она не произнесла ни слова. Атике ахнула и прикрыла рот ладонью. Гевхерхан вытаращила глаза и шагнула назад, будто от удара. — О чём это он говорит, Валиде? — резко спросила Атике. — Это правда? Кёсем молчала. Её губы дрожали, но слова застряли в горле. Мурад повернул голову к сёстрам и сухо бросил: — Я всё объясню. — Объясните?! — Гевхерхан почти крикнула. — Что вы можете объяснить, повелитель? Какое объяснение может быть у этого греха? Атике шагнула ближе, её голос звенел: — Скажи нам, Валиде, это правда? Ты ждёшь ребёнка от собственного сына? Слуги, стоявшие неподалёку, не смели поднять глаз, но шёпот уже полз по саду, как яд. — Замолчите, — ровно сказала Кёсем, наконец обретя голос. — Здесь слишком много глаз и ушей. Пойдёмте в мои покои. Но Атике отдёрнула руку: — Нет! Пусть все услышат! Пусть дворец узнает, какой мерзкий грех совершила та, кого называли опорой государства! Мурад шагнул вперёд, взгляд его стал стальным: — Вы забываете, с кем разговариваете. — Верно, повелитель, — ответила Атике — Мы больше и не будем разговаривать. Ни с вами, ни с ней. Она резко развернулась, платье её зашуршало по каменным плитам. Гевхерхан сжала кулаки и пошла следом, бросив на мать последний взгляд — смесь боли и отвращения. Тишина повисла над садом. Слуги, боясь взглядов султана, опустили головы, но перешёптывания не утихали. Кёсем пошатнулась. Мир вокруг словно начал вращаться. Она схватилась за локоть Мурада — Тише, — сказал Мурад, крепко удерживая её. — Я рядом. В этот момент подбежал Хаджи. В руках у него было блюдце со сладким шербетом. — Госпожа, прошу, возьмите! — взволнованно произнёс он. — Вам нельзя нервничать вы же знаете… Кёсем едва смогла пригубить напиток, дыхание её всё ещё было сбито. Мурад смотрел на неё, стиснув зубы. Его пальцы крепко держали её локоть, и в глазах горела смесь ярости и отчаяния. -- Атике тяжёлым шагом вошла в свои покои, резко расправив руками занавеси, будто хотела вытряхнуть из воздуха ту мерзость, что повисла в её голове. Она ходила по комнате, не находя себе места, и наконец бросила злое: — Какая мерзость… Какая тьма опустилась на этот дворец… Гевхерхан закрыла за собой дверь и тихо произнесла: — Да,. Я сама не верю, что это правда. Но слухи уже разносятся быстрее ветра… Что же нам теперь делать? Атике резко повернулась к ней, глаза её блестели — Делать? Что тут можно делать, Гевхерхан? Он — её сын! Родной сын! Он казнил всех её детей, наших братьев… А она легла в его постель. Сама! Своей волей! Ты понимаешь, что это значит? Это хуже предательства, хуже любой войны! Гевхерхан присела на край дивана, обхватив голову руками. — Всё это так мерзко… Я не могу здесь оставаться, слыша их шаги, их голоса. Атике подошла к окну, вцепившись пальцами в раму, и сжала губы. — Если я останусь, я умру от отвращения. Этот дворец стал проклятым домом. Нет больше света, одни тени. Мы должны уехать. Гевхерхан подняла голову и кивнула: — Уедем в Манису. Там нас не будут мучить эти взгляды, эти шёпоты… Там хотя бы будет воздух, не пропитанный грехом. Атике, не раздумывая, согласилась: — Да. Завтра утром. Я не хочу провести здесь больше ни одной ночи. Собери вещи, Гевхерхан. Пусть завтра к рассвету мы покинем этот дворец. Гевхерхан кивнула и начала торопливо собирать сундуки, а Атике всё ещё стояла у окна, с отвращением и болью шепча: Атике себе под нос — Мать и сын… Это осквернение самой крови Османа… --- Тем временем в покоях Мурада. Кёсем сидела на краю его дивана, её руки дрожали, она теребила край шелкового покрывала. В глазах стояла тяжёлая боль, в голосе — отчаяние. — Всё… Теперь всё знают, Мурад. Народ начнёт смотреть на нас с отвращением, шептаться за спиной, проклинать… Как нам дальше жить? Что нам делать? Мурад стоял перед ней, руки скрещены за спиной, взгляд твёрдый, но в глубине его глаз — усталость. Он медленно подошёл ближе, встал прямо перед Кёсем, заглядывая ей в глаза. — Когда-нибудь правда всё равно вышла бы наружу. Мы слишком долго держали это в тайне. — Но почему именно так? Почему всё должно было открыться в самый неподходящий момент? Теперь всё, что мы построили, рухнет. Они будут видеть во мне не Валиде Султан, а… женщину, утонувшую в грехе. Мурад присел рядом, взял её холодные пальцы в свои и сказал тихо, но твёрдо: — Пусть шепчутся. Пусть смотрят. Но ни один из них не посмеет бросить нам вызов. Я — султан. А ты — Валиде. И то, что между нами, — их не касается. Кёсем с болью покачала головой — Ты слишком веришь в силу трона. Но народ… народ не прощает таких грехов. Мурад обнял её за плечи, притянул ближе и прошептал у самого уха — Народ верит в то, что им прикажут верить. А я прикажу им молчать. Пока я жив — тебя никто не тронет. Она опустила голову ему на грудь, но тревога не отпускала её сердца. --- Поздним вечером в покои осторожно постучали. Кёсем подняла голову, тяжело вздохнула: — Войдите. Вошёл Хаджи ага. Он поклонился, но лицо его было тревожным. — Госпожа… Я должен сообщить вам. Султанша Атике и Гевхерхан султан собирают свои вещи. Завтра утром они покидают дворец. Куда именно — не сказали. Кёсем побледнела, её губы дрогнули. Несколько мгновений она молчала, потом глубоко вздохнула, словно набравшись сил. — Я не стану удерживать их силой. Пусть делают то, что считают нужным. Если их сердца полны отвращения — я не в силах это изменить. Хаджи ага опустил голову и вышел. Кёсем закрыла глаза, и в уголках блеснули слёзы. Мурад, сидевший рядом, взял её руку и крепко сжал. — Пусть бегут. Пусть отворачиваются. Мы останемся здесь, одни против всех. И этого достаточно. Кёсем медленно повернула голову, посмотрела на него долгим взглядом. — Ты не понимаешь, Мурад… Иногда «одни против всех» — значит проиграть ещё до начала битвы… --- На следующий день зал совета был полон — визири и паши заняли свои места, каждый со своими мыслями, но все их взгляды так или иначе возвращались к пустующему трону султана. Шёпот эхом прокатывался по залу: — "Это правда?.. Говорят, Валиде султан..." — "Невероятно, но слухи ходят не только среди нас, весь гарем уже знает..." — "Если это так, то султан сам разрушает законы предков." Когда двери распахнулись, и в зал вошёл Мурад, все шёпоты мгновенно стихли. Он шёл уверенной поступью, в глазах — холод, во взгляде — грозная власть. Он сел на трон, и лишь тогда каждый из пашей осмелился поднять голову. — Повелитель, — произнёс Мерит паша — паши ждут ваших решений.** Мурад кивнул и начал вести совет так, словно ничего и не происходило: — На восточных границах вновь обострилась ситуация. Османы не должны уступить ни пяди земли. Армии будут усилены. — Да будет так, мой султан, — откликнулся один из пашей. Паши переглянулись: привычная строгость Мурада, его железный голос будто перечёркивали все слухи, но в глазах каждого сидело молчаливое сомнение. Совет продолжался — говорили о налогах, о торговых путях, о мятежных племенах. Всё шло своим чередом, пока в конце заседания Мурад не произнёс: — Сегодня достаточно. Совет окончен. Он встал. Но паши не разошлись. Остались стоять переглядываясь, пока наконец великий визирь низко не склонился и заговорил, сдерживая опаску — Простите мою смелость, мой султан... но среди народа и во дворце ходят слухи. Мы... должны знать, правда ли это. В зале повисла мёртвая тишина. Мурад медленно обернулся, его тёмные глаза окинули каждого. Он шагнул вперёд, и даже звук его шагов прозвучал как удар молота. — Слухи? — холодно произнёс он. — Какие именно? Говорите прямо, визирь. Великий визирь осмелился поднять голову, но глаза его тут же дрогнули. — О вас и... Валиде султан. Говорят, будто... будто между вами то, что не должно быть. Мурад усмехнулся. Его голос прозвучал громко, отчётливо, так что каждый услышал: — Не слухи. Правда. В зале прошёл приглушённый ропот, несколько пашей едва заметно переглянулись. Но никто не решился произнести ни слова громко. — Что ж... — продолжил Мурад, оглядывая зал. — Кто из вас осмелится осудить меня? Скажите прямо, здесь и сейчас. Пусть ваши глаза встретятся с моими. Он медленно прошёл взглядом, пронзал каждого, словно клинок. Ни один из пашей не шевельнулся. Лишь слышалось тяжёлое дыхание и редкие кашли, скрывающие страх. Мурад остановился в центре и резко спросил: — Ну?! Или все вы привыкли шептаться за моей спиной? Ни звука. Никто не поднял голоса. Мурад резко выпрямился. — Так и знал. Султанов Османской династии боялись, но меня вы будете бояться до дрожи. Запомните это. Он резко повернулся и вышел из зала, оставив своих визирей и пашей в тягостной тишине. Лишь когда двери за ним закрылись, кто-то шепнул еле слышно: — "Мы живём во времена, каких ещё не было..." Мурад вышел из зала совета, его шаги гулко отдавались в коридорах дворца. Лицо его оставалось бесстрастным, но в глазах горел огонь — смесь вызова и презрения к тем, кто только что не осмелился произнести ни слова. На повороте коридора его встретил Силахтар, как всегда внимательный и чуть настороженный. Он склонился в поклоне: — Повелитель… Мурад кивнул и, не замедляя шаг, пошёл дальше. Но Силахтар осмелился заговорить: — Осмелюсь спросить… что вы намерены делать теперь? Мурад резко остановился. Он повернул голову, глядя на него долгим, тяжёлым взглядом. — Делать? — его голос прозвучал спокойно, но в этой спокойности чувствовалась угроза. — Ничего. Силахтар нахмурился. — Но, повелитель, слухи уже облетели весь дворец. Паши шепчутся, наложницы боятся даже смотреть вам в глаза… Вы ведь знаете, что и за стены дворца эта весть уйдёт. Мурад усмехнулся уголком губ, и в этой усмешке прозвучало холодное презрение. — Пусть уходит, — произнёс он. — Никто не осмелится осудить меня в лицо. Ты сам видел — ни один из тех шакалов в диване не решился открыть рот. Они все боятся. Силахтар сделал осторожный шаг ближе. — Повелитель, — голос его стал тише, почти шёпот, — а если народ поднимется? Если устроят бунт? На мгновение в коридоре воцарилась тишина. Мурад обернулся к нему полностью, глаза его сверкнули яростью, но не без величия. — Бунт? — Пусть только посмеют. Он шагнул ближе к Силахтару, словно бросая вызов всему миру: — Я не умру, как покойный султан Осман. Я — не жертва. Народ знает: я единственный, кто держит эту империю в руках. Я единственный султан. Нет больше братьев, нет других шахзаде. И если кто-то осмелится поднять руку или голос против меня — я утоплю их трупы в Босфоре. Он выпрямился, тяжело дыша, но уже без следа сомнения. — Пусть они боятся. Силахтар молча склонил голову, понимая, что спорить с султаном бессмысленно. Но тревога в его глазах не исчезла. Мурад же, не оглядываясь больше, пошёл дальше по коридору, и за его спиной тянулось тяжёлое эхо его слов.