Начало новой истории.

***

Поцелуй, начавшийся со вкусом вина и отчаяния, становился всё более неистовым. Мурад, ведомый тёмной силой своей одержимости, не мог остановиться. Он оторвался от её губ лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание. - Какая ты всё-таки... красивая - хриплым и пьяным голосом прошептал Кёсем позволила себе усмешку, полную иронии. - Ты это говоришь только потому, что пьян - она провела рукой по его лицу Мурад покачал головой, его глаза были полузакрыты. - Нет. Я это говорю потому, что сильно тебя люблю. Сильнее, чем позволено мне. Сильнее, чем я сам могу это понять. И теперь... ты будешь слышать это каждый день. Когда пламя страсти наконец утихло, Мурад тяжело дыша покинул её тело, его дыхание было сбивчивым. Кёсем медленно сползла со стола, её ноги чуть дрожали. Она глубоко вздохнула, пытаясь собрать мысли и привести в порядок растрёпанные волосы. Они привели себя в порядок. Мурад, шатаясь, направился к балкону окну и открыл его дверь, впуская прохладный ночной воздух. Кёсем последовала за ним. Стоя рядом, они смотрели на звёздное, безмолвное небо над спящим Топкапы. - Ты знаешь, что сказала Фария перед смертью? - внезапно бросила Кесем Мурад не хотел возвращаться к этому разговору но кивнул, не поворачиваясь. Он был слишком пьян, чтобы спорить. - Она посмотрела на меня и сказала... (Она сделала паузу, вспоминая) "Вам должно быть стыдно. Вы поделили одну ложу с родным сыном. Вы больны своей одержимостью друг другом" - спокойно произнесла Кесем От услышанного Мурад, несмотря на опьянение, нахмурился. Брови свело. Ему стало мерзко, но он попытался отмахнуться от этого, как от назойливой мухи. - Фарья... Забудь о прошлом, Кесем. Оно ушло. Кёсем промолчала, скрестив руки на груди. - Лучше думай о хорошем. О будущем. О... нашем сыне Селиме - продолжил Мурад Услышав имя сына, Кёсем невольно улыбнулась. Это была единственная чистая радость в их проклятых отношениях. - Мой маленький лев... Он сейчас крепко спит в своих покоях - мягко произнесла Кесем - Селим... Наш единственный Шехзаде. Твой единственный сын в этом моменте, не так ли? - он перевёл пьяный взгляд на Кесем. Он усмехнулся Кёсем почувствовала, как её улыбка медленно угасает. Она не понимала, к чему он клонит. ) Когда придёт время... ты и с ним поделишь... одну ложу. Как со мной? - Его голос опустился до зловещего шёпота Это было слишком. Это было не просто оскорбление, это было осквернение их мой чистой любви — любви матери к сыну. Кёсем резко повернулась к нему. В её глазах появился гнев и обида, который сменил все предыдущие эмоции. Её рука поднялась, и пощёчина раздалась в тишине покоев, звонко и резко - Как ты... Как твой язык вообще может такое произносить?! Даже если ты пьян, ты несёшь такой бред! Она отвернулась, не в силах больше его видеть, и быстрым шагом направилась обратно в покои. Она подошла к кровати, поспешно откинула покрывало и легла, отвернувшись в другю сторону. Мурад шагнул с балкона, его щека горела. Он не пытался извиниться, он был слишком поглощён алкоголем и внезапно наступившей усталостью. Его ноги шатались. Он дошёл до огромной кровати, рухнул на неё рядом с Кёсем. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Через минуту он был уже в глубоком, пьяном сне. Завтра он не вспомнит этих слов. Завтра он снова станет Султаном Мурадом, который будет казнить за малейший проступок. А она останется его вечной слабостью, которую он будет всегда унижать... --- Утро после ночи начиналось с тишины. В покоях Кёсем стояла неподвижная дымка благовоний, и лишь солнечный луч скользил по её щеке. Мурад медленно открыл глаза, морщась от резкой боли в висках. Голова будто раскалывалась — последствия вчерашнего вина. Он тяжело выдохнул и прижал ладонь к лбу, тихо выругавшись. Повернув голову, он замер. Кёсем лежала рядом, не спала. Она смотрела куда-то в сторону, взгляд её был усталым, задумчивым, отрешённым. На ней уже лежала лёгкая накидка, волосы рассыпались по подушке. Мурад хрипло произнёс: — Моя Кёсем... Кёсем вздрогнула, будто очнувшись от мыслей, и тихо, почти равнодушно ответила: — И тебе доброе утро, Мурад. Он устало усмехнулся, приподнимаясь на локте: — С такой болью в голове — утро едва ли может быть добрым. Она не улыбнулась. Только слегка отвернула лицо. Мурад, заметив холод в её взгляде, нахмурился: — Ты с утра чем-то недовольна? Кёсем тихо фыркнула и поднялась, поправляя шелковую ткань халата. — Просто удивляюсь, как быстро ты забыл вчерашний вечер... и слова, сказанные на балконе. Мурад прищурился: — Не помню. Но что бы я там ни наговорил — всё это было в пьяном бреду. Она обернулась к нему и резко произнесла: — А знаешь, что говорят? Что у трезвого на уме, у пьяного на языке. Её голос был тих, но в нём звенело холодное презрение. — Не думаю, что ты не думал об этих... грязных словах и до вина. Мурад нахмурился сильнее: — Что я такого сказал, Кёсем? — Мне и повторять противно, — бросила она, отводя взгляд. — А теперь прошу, покинь мои покои. Мурад медленно поднялся, стоял напротив неё, не отводя взгляда. — Не покину. Его голос стал ниже, тверже. — За эти месяцы я по тебе соскучился. Кёсем усмехнулась — холодно, язвительно, как умела только она. — Не видно, чтобы ты скучал, Мурад. За три месяца Эфсун хатун и Фидан хатун уже ждут детей. Скука у тебя, вижу, особенного рода. Мурад хрипло выдохнул, потирая виски. — Я просто искал утешение... — Но не нашёл, — быстро перебила она, подходя ближе. Он вскинул взгляд, их глаза встретились. — Не нашёл, — признал он глухо. — Если бы нашёл — не стоял бы здесь. Не пришёл бы вчера. И не лежал бы рядом с тобой. Кёсем на мгновение задержала дыхание, но через секунду не глядя на него, подошла к постели и наклонилась, чтобы взять платок. И вдруг — сильная рука схватила её за запястье и резко потянула. Кёсем едва вскрикнула, теряя равновесие. Её тело мягко упало на кровать, а в следующее мгновение Мурад оказался над ней, прижимая её к себе. — Мурад! — выдохнула она с удивлением и возмущением. — Что ты творишь?! Он смотрел на неё сверху, волосы упали на лоб, дыхание было горячим. — Я же говорил, — хрипло ответил он, — что скучал по тебе, моя Кёсем... Она попыталась оттолкнуть его ладонями, но Мурад не двигался, только приблизился ещё ближе, шепча: — И потом... я не помню, что было вчера ночью. Он усмехнулся устало, но в его голосе проскользнуло опасное, тяжёлое желание. — Поэтому хочу повторить. Он наклонился, поцеловал её — резко, властно. Кёсем замерла на секунду, но затем отвернула лицо, сдерживая раздражение. — Отпусти, Мурад, — сказала она тихо, но твёрдо. — Если отпустишь — я расскажу тебе, что ты говорил прошлой ночью, стоя на балконе. Мурад замер. Несколько секунд он смотрел на неё, тяжело дыша, потом нехотя отпустил. Кёсем села, быстро поправила платье и поднялась с постели. — Ну? — хрипло спросил он, садясь и опираясь на локоть. — Что же я сказал такого, раз ты теперь глядишь на меня, будто я дьявол сам? Кёсем медленно повернулась к нему. В её глазах сверкала обида. — Ты спросил, — произнесла она холодно и отчётливо, — когда придёт время, разделю ли я одну ложу с нашим сыном так же, как с тобой. Мурад словно окаменел. Несколько мгновений он просто смотрел на неё, не веря собственным ушам. Потом пробормотал, почти себе под нос: — Что за безумие... какой шайтан говорил моими устами?.. Кёсем подошла ближе, и в её голосе— только ледяное спокойствие: — Мне и сейчас противно вспоминать эти слова. Даже тебе я не позволю переступать ту грань, за которой остаётся только мерзость. Мурад резко встал, пошатнувшись, и сжал кулаки: — Кёсем... я не помню. Я был пьян! — А я помню, — тихо ответила она. — И этого достаточно, чтобы ты не приближался ко мне. Он шагнул вперёд, но Кёсем подняла руку, останавливая его: — Не надо. Ищи своё «утешение» среди других женщин, раз уж тебе этого мало. — Никто не заменит тебя, — прошептал он. — А я и не собираюсь быть заменой твоим утешениям, — парировала она. После паузы добавила: — Не смей приближаться ко мне, пока я сама не прошу тебя. Она развернулась и направилась к двери. Мурад смотрел ей вслед. Когда за ней закрылась дверь, он сел на край постели, провёл рукой по лицу и тихо произнёс, почти шепотом: — Да что же ты со мной делаешь, Кёсем...Что я собой делаю?...

***

На следующий день ближе к вечеру Кёсем возвращалась из сада — в её руках был букет свежих роз и жасмина, запах которых напоминал о весне, о далёких днях, когда дворец казался ей не золотой клеткой, а началом новой жизни. Но за поворотом коридора путь ей преградил Мурад. Он стоял, облокотившись о колонну, руки за спиной, взгляд тяжёлый, но не гневный — скорее решительный. — Идём со мной, — произнёс он тихо, но властно. Кёсем нахмурилась. — Я с тобой никуда не пойду, Мурад, — ответила она, не останавливаясь. — Даже если это будет приказ ? — его голос стал холоднее, но в глазах всё же теплилась какая-то просьба. — Если султан забыл, — сказала она, поднимая подбородок, — то я — не его рабыня. Он шагнул ближе. — Нет, не забыл. Но иногда я хочу, чтобы ты перестала быть султаншей хотя бы на мгновение. Кёсем хотела ответить колкостью, но он уже взял её за руку — не грубо, но настойчиво, и повёл. Она не сопротивлялась, только тяжело вздохнула, будто знала, что спорить бесполезно. Через несколько минут они вошли в тот самый тайный сад, что всегда был закрыт для всех. Сумерки ложились мягким светом на каменные стены, увитые зеленью, воздух был густой от запаха цветов. Кёсем остановилась у входа. Её губы чуть дрогнули — она узнала каждую плитку, каждый куст, каждый уголок. — Этот сад… — прошептала она, едва касаясь пальцами ветвей жасмина. — Сколько лет прошло. Сколько весен… я не приходила сюда. Мурад наблюдал молча, будто боялся спугнуть её воспоминания. — Сколько? — наконец спросил он. — Больше десяти лет, — ответила она задумчиво. — Это место самое прекрасное во всём дворце… и самое болезненное. Она прошла вперёд, прикоснувшись к каменной скамье, поросшей мхом. — Именно здесь Анастасия впервые встретила Бахти, — тихо сказала она. Мурад нахмурился. — Бахти? Кёсем грустно улыбнулась. — Тогда я не знала, что это твой отец. Ахмед… Он назвался другим именем. Я хотела бежать, сбежать из дворца, из этой жизни, где никто не знает твоего имени, только звание. А он остановил меня. Она присела на скамью, погладила рукой холодный мрамор. — Здесь он научил меня, что дворец — не тюрьма, а дар. Что в золотых стенах тоже можно дышать, если есть ради кого. И ради него я осталась. Мурад приблизился, присел рядом. В его глазах мелькнула странная смесь нежности. — Ты любила его… сильно? — спросил он тихо Кёсем посмотрела вдаль, на жасминовые кусты. — Настолько сильно, что до сих пор, когда цветёт жасмин, я чувствую, будто он рядом. — Она усмехнулась едва заметно. — А потом именно здесь, в этом же саду, я его потеряла. Мурад опустил взгляд. Он молчал долго, потом вдруг протянул руку и осторожно обнял её. — С тех пор этот сад был для тебя раной, — сказал он. — Но пусть теперь он станет твоим исцелением. Она не отстранилась. Только закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание касается её висков. — И что ты хочешь, чтобы я сделала, Мурад? — прошептала она устало. Он поцеловал её в лоб. — Отныне я хочу, чтобы это место было только нашим. Без боли, без прошлого. Я прошу прощения за свои слова… и за вчерашний день. Кёсем вдохнула глубже, вдыхая аромат жасмина, и долго молчала. Потом медленно повернулась к нему. — Пусть будет так, — сказала она мягко. — Пусть это место станет нашим. Но, Мурад, — она посмотрела прямо ему в глаза, — не оскверни его ложью и болью. Он усмехнулся с тенью грусти. — Если и оскверню, то только правдой и счастьем Кёсем улыбнулась впервые за долгое время. — Ты всё ещё не умеешь держать язык за зубами, мой Мурад — А ты всё ещё умеешь жалить словами не меньше чем змея Она тихо засмеялась — коротко, но искренне. Ветер тронул её волосы, жасмин осыпался белыми лепестками, будто благословляя их. И в тот вечер старый сад впервые за многие годы ожил — не как место памяти, а как начало чего-то нового, хрупкого, почти невозможного....