3

      Устроившись, наконец, в съемной квартире (документы, как известно, были подделаны при помощи гипноза – операция, проведенная с изяществом фокусника, извлекающего из цилиндра не кролика, а целое удостоверение личности с печатью и водяными знаками), Гёте Гейне почувствовала себя готовой к главному делу своей новой, вернее, возобновленной бессмертной жизни. Квартира сия, расположенная в доме, чья архитектура вопила о временах не столь отдаленных, как ее собственный сон, но все же достаточно давних, чтобы кирпичи успели покрыться благородной патиной копоти и городской пыли, была мала, скромна и пахла тоской, мышами и слабым отзвуком прежних жильцов. Однако для аристократки крови, только что вырвавшейся из склепа и аптечного тайника, она казалась Эдемом. Главное – здесь стоял стол. Стол крепкий, дубовый (пусть и покрытый слоем линолеума, имитирующего якобы мрамор), идеально подходящий для того, чтобы разложить на нем пожелтевшие страницы «Эпидемии Одиночества» и погрузиться в пучину творчества.       – Прекрасно!       Провозгласила вампирша, обводя взглядом свое новое царство, где на обоях красовались пятна неизвестного происхождения и геометрические узоры, навевавшие тоску.       – Теперь, Эдгар фон Лихтен, мы с тобой заставим мир рыдать и размышлять о вечном! Или хотя бы перестать на время думать о том, что пахнет пластиком и нефтью.       И работа закипела. Вернее, должна была закипеть. Перо, купленное в ближайшем магазине «Канцтовары для всех» (где продавец под гипнотическим взглядом Гёте вдруг ощутил непреодолимое желание подарить ей самое дорогое, перламутровое, с золотым пером №1), было остро. Чернила – густы и черны, как сама вечность. Бумага – бела и девственна. Но… что-то не клеилось. Мысли, некогда лившиеся рекой философских откровений и вампирских терзаний, теперь текли, как забитый ржавчиной водопровод в доме №5 по улице Труда. Фраза «Эдгар фон Лихтен, проснувшись в склепе нового времени, ощутил не столько голод, сколько вселенскую тошноту от бренности сущего…» упорно не желала обретать должной глубины и блеска. Она казалась плоской, как блины в соседней столовой «Весна».       – Черт возьми!       Воскликнула Гейне на третий день бесплодных усилий, отшвырнув перо, которое, описав изящную дугу, воткнулось в горшок с засохшим кактусом.       – Неужели триста лет сна выветрили из меня не только кровь, но и талант? Или этот городской воздух, пахнущий выхлопами и чужими амбициями, столь губителен для вдохновения?       Творческий кризис, эта зловредная тварь, знакомая писателям всех эпох и кровей, обосновалась в углу скромной съемной квартиры и злорадно потирала невидимые руки. Гёте металась. Она пробовала писать стоя, сидя, лежа на диване, похожем на спящего бегемота в дешевом чехле. Она выходила на балкон, вдохновляться видом на соседний гаражный кооператив «Заря». Она даже, в минуту отчаяния, гипнотически приказала мухе на окне летать по траектории сюжета – но муха, будучи существом приземленным, предпочла усесться на липкую ленту. Отчаяние нарастало, подобно уровню воды в подтопленном соседями подвале.       И тут в голову Гёте, отчаянно ищущей спасения, пришла гениальная, как ей показалось, мысль.       – Современные нарративы! Я же отстала от жизни! Надо изучить, о чем нынче пишут, что смотрят, чем восторгаются эти… смертные! Возможно, их примитивные, но энергичные сюжеты встряхнут мои заржавевшие шестеренки вдохновения!       Решимость, как известно, – половина дела. Второй половиной оказался предмет, именуемый в просторечии «телевизор», а точнее, плоская черная панель, висевшая на стене, как картина в траурной рамке. Хозяин квартиры, гипнотически убежденный, что он продал вампирше не только жилплощадь, но и весь свой скарб за бесценок, оставил и этот артефакт современности. Гёте подошла к нему с опаской, как к спящему дракону. Она помнила ослепительные экраны Нордштадта, но этот был больше и казался еще более загадочным. Рядом валялся пульт – маленькая пластиковая коробочка с кнопками, похожими на кладбище разноцветных зубов.       – Гм…       Произнесла вампирша, беря пульт в руки, холодные от предчувствия.       – Похоже на алхимический инструмент. Или пусковое устройство для баллисты. Ну-с, посмотрим…       Нажатие на большую красную кнопку вызвало чудо. Экран ожил, замигал, заиграл красками, и через мгновение Гёте была ослеплена калейдоскопом движущихся картинок, громких звуков и назойливых криков о чем-то под названием «МегаСкидка!», «СуперМегаХит!» и «Только сегодня!». Она даже отшатнулась, прикрыв глаза, как от внезапного солнечного луча.       – Вавилон! Электронный Вавилон прямо в моей скромной обители! Где же искать высокие нарративы среди этого… мыльного водоворота?       Но упорство – черта, присущая не только комбинаторам вроде Остапа Бендера, но и вампиршам-писательницам. Гёте, стиснув зубы (очень белые и острые), стала методично изучать меню этого «стримингового сервиса», как гласила надпись в углу экрана. Это было похоже на попытку найти жемчужину в куче навоза, причем навоз кричал, пел и постоянно менял цвет. Бесконечные ряды «карточек» с кричащими названиями: «Любовь и Ракеты», «Копы в Законе: Новосибирск», «Кухня. Последняя Битва за Пельмени», «Дом Солнца: Реинкарнация». Философии, глубины, вечных вопросов – ни намека. Сплошные криминал, кулинария, мелодрамы про богатых мужчин и бедных, но гордых девушек, и что-то непонятное про танцы на льду.       – О, времена! О, нравы! Неужели Эдгару фон Лихтену здесь не найдется места? Неужели муки вечного существа никого не волнуют? Сплошные пельмени и поцелуи под дождем!       Отчаяние уже готово было снова обрушиться на нее, когда взгляд ее скользнул по разделу «Фэнтези и Мистика». И там, среди постеров с полуобнаженными эльфийками и хмурыми оборотнями, она увидела его. Постер, выполненный в мрачных, но дорогих тонах: силуэт мужчины в старинном сюртуке на фоне готического шпиля, залитого неестественно-синей луной. И надпись: «Тени Вечности». Слоган: «Бессмертие – это не дар, а проклятие. Первый сезон».       – Гм… «Тени Вечности»… Звучит многообещающе. Хотя и пафосно. Но что поделать – век нынче пафосный. Посмотрим, что за тени и какая вечность…       Она ткнула пультом в заветную карточку с решительностью Остапа Бендера, ставящего все на кон. Экран потемнел, зазвучала тревожная, но мелодичная музыка – виолончель, точно плачущая по утраченным векам. Пошли титры. Гёте удобно устроилась на диване-бегемоте, приготовившись к просмотру скептически, но с профессиональным интересом.       Первые же кадры заставили ее привстать: ночь, руины старинного замка где-то в горах, явно Вестландия! Камера скользит вниз, в сырой склеп. Гроб. Крышка с треском падает. И из него медленно поднимается мужчина. Худой, бледный, с глазами, полными вековой усталости и первобытного ужаса. На нем – сюртук, явно не из масс-маркета. Он озирается, касается рукой лица, ощупывая клыки… Голос за кадром, низкий, проникновенный, произносит:       «Проснулся. Снова. На сей раз – в мире, где воздух отравлен дымом машин, а души – суетой. Где мои клыки – анахронизм, а жажда вечности – диагноз. Кто я? Эдгар фон Лихтен. Философ поневоле. Вампир по несчастью. Ищущий смысл в бессмысленном круговороте дней и ночей…»       Гёте замерла. Перо, которое она машинально взяла в руки, чтобы записать что-то для себя, выскользнуло из оцепеневших пальцев и с легким звоном упало на пол. Она не обратила внимания. Ее глаза были прикованы к экрану.       – Эдгар… фон Лихтен… Но… это же мой герой! Мое имя! Моя фамилия!       Кадры сменяли друг друга. Эдгар фон Лихтен, скрываясь от солнца под зонтом-тростью (изобретение, которым Гёте очень гордилась в своем романе!), блуждал по современному городу, поражаясь стеклянным башням и реву моторов. Его первый выход «в свет» – в ночной клуб, где мерцающие огни и грохочущая музыка вызывали у него не голод, а эстетическую тошноту. Его встреча с заблудшей гулякой – молодая особа в блестках, явно перебравшая «Кока-Колы» или чего покрепче. Его монолог о тщете вечного существования среди смертных, чья жизнь короче вспышки светлячка… Каждая сцена! Каждая реплика! Даже интонации актера, игравшего Эдгара – томные, чуть надменные, пронизанные вековой грустью – были словно списаны со страниц ее рукописи!       – Это… это невозможно!       Гейне вскочила, как ужаленная. Она метнулась к столу, схватила стопку пожелтевших листов. Лихорадочно листала. Вот он! Параграф первый: «Пробуждение в Склепе Совести». Читала: «Эдгар оттолкнул крышку гроба с чувством, близким к отвращению. Не столько от тлена, сколько от предчувствия новой, бесконечной вереницы бессмысленных рассветов…» Она взглянула на экран: Эдгар на экране отталкивал крышку с точно таким же выражением лица! Она читала дальше: «Воздух пахнет нефтью и чем-то чуждым, механическим…» На экране Эдгар явно нюхал воздух с тем же самым отвращением! «Первой его жертвой стала девушка, вывалившаяся из заведения под вывеской «У Пьяного Сатира». Он взял лишь глоток, оставив ее живой, с чувством «жуткого похмелья»…» И на экране – та самая сцена! Девушка в блестках, гипнотический взгляд, аккуратный укус за запястье (ибо шея была закрыта модным, но безвкусным шарфиком), слабость, списанная на перебор с напитками!       Гёте стояла посреди комнаты, сжимая в одной руке рукопись, в другой – пульт от телевизора, как дуэлянт с пистолетами. Но стрелять было не в кого. Экран продолжал жить своей жизнью, нагло, цинично разворачивая ее историю, ее выстраданные мысли, еи н ные сцены. Первый сезон. Всего восемь серий. Но эти восемь серий были почти дословной экранизацией ее незаконченного труда! До последней запятой в монологах! До последней детали в описании сюртука Эдгара!       Гёте: Плагиат! Вопиющий! Бессовестный! Грабеж среди бела дня… вернее, ночи! Кто посмел?!       Ярость, холодная и всепоглощающая, как ледник, сползший с гор Вестландии, начал нарастать в ее бессмертной груди. Триста лет труда! Триста лет мучительных поисков слова, образа, смысла! И все это украдено, вытащено на свет божий, опошлено, упаковано в яркую цифровую обертку с рекламой поп-корна и преподнесено толпе для развлечения! Ее шедевр, ее «Эпидемия Одиночества», превращен в… в «Тени Вечности»! В сериал!       Она снова взглянула на экран. Шла сцена, где Эдгар фон Лихтен, скрываясь от рассвета в каморке ночного сторожа, размышлял о природе совести у существа, вынужденного убивать, чтобы жить. Монолог был великолепен. Глубок, трагичен, ироничен. Гёте помнила, как билась над каждой фразой этого монолога, выжимая из себя, как из тряпки, последние капли искренности и ума. И вот теперь его произносил актер с экрана, получая за это, наверное, бешеные деньги! Ее слова! Ее мысли!       – Нет!       Она резко выключила телевизор. Мрак и тишина заполнили комнату. Но в ее голове стоял гул, как после взрыва. Она медленно опустилась на диван-бегемот, не выпуская из рук рукописи. Ее Великий Роман. Он вдруг показался ей оскверненным. Эти пожелтевшие страницы, хранившие тепло ее рук и холод ее бессмертной тоски, были теперь всего лишь… сценарием? Первоисточником для какого-то проныры-сценариста?       Она сидела неподвижно. Ярость сменялась горьким разочарованием, затем – леденящим душу чувством беспомощности. Что она могла поделать? Пойти в суд? Предъявить рукопись, датированную… эпохой до изобретения электричества? Ей бы просто не поверили. Объявили бы сумасшедшей. Или мистификатором. Да и кто теперь разбирает почерки XVIII века? Или гипнотизировать продюсеров? Заставить их признать правду? Но что это даст? Сериал уже вышел. Его уже посмотрели миллионы. Ее историю уже обсудили на форумах, разобрали на мемы, раскритиковали какие-нибудь зубастые блогеры…       Взгляд ее упал на пол. Там лежало перо – ее орудие труда, ее меч и щит. Оно лежало безвольно, перламутровая ручка тускло поблескивала в свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щели в шторах. Символ поражения. Символ краха надежд. Гёте медленно наклонилась и подняла его. Оно было холодным.       – Так вот ты какое, новое время. Ты не только пахнешь пластиком и штрафует за неправильно выброшенный мусор. Ты еще и ворует. Ворует самое дорогое. Душу. Душу творения.       В мрачной квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем будильника – дешевого пластикового циферблата, отсчитывающего секунды обыденности. Гёте Гейне, вампирша и несостоявшаяся литературная звезда, сидела в темноте, держа в одной руке символ своего прошлого величия – пожелтевшую рукопись, а в другой – символ настоящего краха – холодное, бесполезное перо. Лед тронулся, господа присяжные заседатели. Но тронулся он не в сторону литературного бессмертия, а в сторону ледяного моря судебных тяжб, расследований и, возможно, вампирской мести. Охота, как выяснилось, только начиналась. И добычей на сей раз был не глоток крови, а справедливость. Или, на худой конец, головы тех, кто посмел украсть ее «Эпидемию Одиночества» и превратить в дешевые «Тени Вечности».