12

      Жизнь номинального супруга Гёте Гейне, таксиста Василия Петровича Сысоева, и без того напоминала езду по новогорским улицам – с ухабами неожиданностей, пробками бюрократии и вечными «объездами» из-за ремонта, который, казалось, шел по всем направлениям сразу. Но судьба, словно злобный диспетчер таксопарка, решила добавить в его маршрут еще один, особо скверный поворот. Поворот в сторону невыносимой, гудящей, словно мотор «Запорожца» на последнем издыхании, головной боли.       Случилось это утром, после бессонной ночи, проведенной Василием Петровичем в размышлениях о новом «УмКонтейнере-15» в их подъезде, который накануне оштрафовал его за «недостаточную фракционность» старого веника. Таксист сидел на кухне, держась за голову руками, которые дрожали сильнее, чем стрелка тахометра на его потрепанной «Ладе» при запуске в двадцатиградусный мороз.       – Ой, Гётечка… – простонал он, катаясь от боли. – Башка… трещит… Как будто там комсомольцы бетон мешают… Или вот этот… умный контейнер внутрь залез и сортировку требует… Ой-ой-ой…       Гёте, наблюдая за страданиями своего «мужа»-прикрытия, испытывала смешанные чувства. С одной стороны, человеческие недуги были ей глубоко чужды и вызывали лишь легкое презрение, как проявление бренной, несовершенной плоти. С другой – Василий Петрович был необходимым элементом ее легенды. Больной, стонущий таксист, не способный водить машину, привлекал бы ненужные вопросы и внимание участкового, социальных служб или, не дай вампирский бог, комиссии по контролю за «культурным минимумом». Головную боль требовалось устранить. Эффективно и быстро.       – Надо в аптеку, Василий Петрович, – констатировала Гёте холодно. – Купить что-нибудь… от головы. Какое-нибудь… цитрамон.       – Цитрамон? – простонал Василий Петрович, с трудом фокусируя взгляд. – Да его, родная, уже лет десять как не делают! Теперь все… импортозамещенное! Патриотичное! От головы – только «Цефалго-Патриот»! Его по телеку хвалят… Говорят, и боль снимает, и дух бодрит, и любовь к Родине… усиливает!       Гёте приподняла бровь. «Усиление любви к Родине» через таблетку от головной боли звучало как очередной виток востокесийской абсурдиады. Но выбора не было. Оставив Василия Петровича корчиться на кухне под аккомпанемент собственных стонов и гула в голове, она отправилась в ближайшую аптеку «Здоровье Родины – Здоровье Граждан», что располагалась между отделением «Почты Востокесии» и пунктом приема стеклотары с видеоидентификацией.       Аптека встретила ее не столько запахом лекарств, сколько густым запахом бюрократии и новеньких плакатов. На стенах красовались изображения улыбающихся граждан, держащих в руках упаковки отечественных препаратов с лозунгами: «Наше – значит лучшее!», «Импортозамещение – путь к здоровью нации!», «Цефалго-Патриот: Боль уходит – Патриотизм остается!». За стойкой, защищенной бронированным стеклом с окошком для передачи товаров и документов, восседала фармацевт – гражданка с лицом, напоминавшим недовыспавшуюся сову, и в белом халате, на груди которого красовался значок «Активный Импортозаместитель 3-го класса».       – Здравствуйте, – произнесла Гёте, стараясь не дышать (ибо запах аптечной «патриотичности» резал ее вампирское обоняние). – Дайте, пожалуйста, что-нибудь от сильной головной боли. Для… мужа. Таксиста.       Фармацевт, не глядя, протянула руку к полке, заставленной коробками «Цефалго-Патриота» разных фасовок – от «Экспресс» до «Форте-Ультра».– «Цефалго-Патриот» – лучший выбор сознательного гражданина, – отчеканила она заученным тоном. – Быстрое действие. Без побочных эффектов. Укрепляет гражданскую позицию. Два блистера? Или сразу упаковку «Семейную»? Для усиления патриотического духа в домашнем кругу рекомендую.       – Два блистера, – сухо ответила Гёте, предвкушая, как будет «укреплять гражданскую позицию» Василия Петровича.       – Паспорт, – потребовала фармацевт. – И СНИЛС. Для учета потребления стратегически важного импортозамещенного препарата.       Гёте мысленно вздохнула и протянула поддельные документы. Фармацевт долго сверяла данные, вбивала их в компьютер, который пищал и ворчал, как недовольный барсук, затем распечатала чек длиной в полметра, где помимо стоимости препарата значились графы: «Добровольный взнос в фонд импортозамещения», «Экологический сбор за утилизацию упаковки будущего» и «Пошлина на душевное спокойствие». Получив заветные блистеры с таблетками цвета хаки и изображением миниатюрного стилизованного Кремля на каждой, Гёте поспешила обратно.       Василий Петрович принял две таблетки «Цефалго-Патриота Экспресс», запив их стаканом воды, в котором плавало подозрительное пятнышко, напоминавшее след от чайной заварки. Он зажмурился, ожидая чуда исцеления.       Чудо произошло. Но не то, на которое он надеялся.       Сначала лицо Василия Петровича перестало корчиться от боли. Оно… выпрямилось. Приобрело необычайную серьезность и сосредоточенность. Глаза загорелись странным, фанатичным блеском. Он встал. Выпрямился во весь свой не слишком внушительный рост. И вдруг… чеканным шагом, отбивая такт каблуком о линолеум, начал маршировать по крошечной кухне.       – Раз-два! Раз-два! Левой! Левой! – командовал он сам себе, высоко поднимая колени и вытягивая носок. – Смирррна! Равнение на центр!       Гёте, наблюдая это превращение, почувствовала ледяную волну понимания. «Укрепляет гражданскую позицию». Вот оно как. Это были не просто обезболивающие. Это был препарат с «психо-патриотическими активаторами»! Химический каток для мозга, выравнивающий все под одну, патриотическую, линейку.       – Василий Петрович? – осторожно спросила Гёте. – Как голова?       – Голова? – отчеканил таксист, продолжая марш на месте. – Голова – в строю! Ясная! Светлая! Готова к свершениям во имя величия Востокесии! Вперед, к новым победам! Раз-два!       И тут он, не переставая маршировать, затянул гимн. Не целиком, конечно, но куплет и припев – точно, громко и с неподдельным, химически-индуцированным чувством:       «Славься, Отечество наше родное,       Звездой путеводной ты сияешь во мгле!       С Великой державой слово свободное,       Под знаменем правды на нашей земле!»       Гёте пришлось приложить вампирское усилие, чтобы не зашипеть от раздражения. Это было хуже головной боли. Это была катастрофа легенды. Таксист, марширующий по кухне и орущий гимн в шесть утра, гарантированно привлек бы внимание соседей, а затем и всех мыслимых органов, от участкового до комитета по культурному надзору. Импортозамещенное «лекарство» превратило Василия Петровича в патриотический автомат, абсолютно непригодный для вождения такси и поддержания конспирации. Надо было срочно искать антидот. Или хотя бы просто обезболивающее без побочных эффектов в виде строевой подготовки.       – Василий Петрович, – попыталась взять ситуацию под контроль Гёте, усиливая голос. – Прекрати маршировать. И петь. Сядь.       Таксист на мгновение замедлил шаг, его глаза помутнели от внутренней борьбы между гипнозом и химией.       – Но… но Родина требует… активности… и песен… – пробормотал он, чеканя шаг с удвоенной силой. – Раз-два! В ногу!       Гипноз слабо действовал на химически измененное сознание. Требовалось физическое устранение причины. Гёте схватила упаковку «Цефалго-Патриота». В составе, написанном микроскопическим шрифтом, значились: парацетамол (в мизерной дозе), кофеин (чуть больше), экстракт элеутерококка (для бодрости духа), а также загадочные компоненты: «ППА-7» и «ИД-Комплекс». Расшифровок не было, но Гёте не сомневалась: это и были те самые «психо-патриотические активаторы», превращавшие страдальца в орла на плацу.       Нужно было что-то другое. Настоящее. Забугорное. Старое, доброе и, главное, апатичное. Но где его взять в Востокесии, где любая иностранная таблетка приравнивалась к контрабанде оружия массового культурного поражения?       Ответ был один: черный рынок. Тот самый, что ютился в подворотнях старого района, рядом с вещевым толкучкой, где торговали всем – от «настоящих» джинсов с дыркой на колене до кассет с запрещенной музыкой и «дефицитных» лекарств. Место это называлось «Бермудский Уголок», и славилось оно тем, что туда боялись соваться даже самые отчаянные участковые.       Гёте, оставив Василия Петровича маршировать и петь гимны в запертой квартире (предварительно усилив гипноз, чтобы он делал это максимально тихо, «как истинный патриот в душе»), отправилась в «Уголок». Атмосфера там царила подозрительная и густая, как бульон из старого сапога. Торговцы шептались, покупатели косились по сторонам, а в воздухе витал запах дешевого табака, перегара и чего-то химически-едкого.       Гёте, используя гипноз и свою способность становиться «незаметной», быстро нашла нужный «прилавок» – ящик от старого телевизора, за которым сидел субъект в кепке, натянутой на самые брови, и в пальто, видевшем виды еще до последней перестройки.       – Надо от головы, – тихо сказала Гёте, подходя. – Сильно болит. Чтобы без… побочных эффектов. Особенно без патриотических. Настоящее. Забугорное.       Торговец, не глядя, достал из-под полы пузырек без этикетки, наполненный крупными белыми таблетками.       – Самый что ни на есть настоящий, – прошипел он. – Прямо оттуда. Называется… «Экседрин-ультра». Снимает любую боль. Как рукой. Без всякой там… своей химии. Триста рубликов.       Гёте, заподозрив подвох (слишком дешево для настоящего «дефицита»), пристально посмотрела на пузырек. Ее вампирское зрение, способное различать мельчайшие детали, заметило, что таблетки были не совсем одинаковыми по размеру, а на некоторых виднелись крошечные царапины. Но выбора не было. Она отдала деньги, получила пузырек и исчезла в толпе, прежде чем торговец успел моргнуть.       Вернувшись, она обнаружила Василия Петровича в состоянии легкого изнеможения. Он все еще маршировал, но уже медленнее, и гимн исполнял шепотом, сбиваясь на словах. Действие «Цефалго-Патриота», видимо, начало ослабевать, но головная боль возвращалась с удвоенной силой, накладываясь на химическую усталость.       – Вот, Василий Петрович, – сказала Гёте, протягивая пузырек. – Настоящее лекарство. Забугорное. Прими две таблетки.       Таксист, с трудом прекратив марш, схватил пузырек, вытряхнул две белые «пилюли» и проглотил их, не запивая. Он зажмурился, ожидая чуда.       Чуда не произошло. Произошло нечто иное.       – Гётечка… – хрипло произнес Василий Петрович через минуту. – А оно… как мел на вкус… И в горле скребет… И башка… ой-ой-ой… еще сильнее гудеть стала! Как будто там не комсомольцы, а целый стройбат бетон мешает!       Гёте взяла пузырек, высыпала одну таблетку на ладонь и внимательно осмотрела. Затем, с вампирской силой, раздавила ее пальцами. Белый порошок. Без запаха. Она осторожно лизнула крошечную щепотку. Вкус был до боли знакомым – мел. Обычный школьный мел. С легким привкусом… глицина? Да, сладковатый оттенок глицина, дешевого успокоительного, которое продавали бабушкам у метро.       Ее бессмертное терпение лопнуло. Черный рынок впарил ей мел с глицином под видом «настоящего забугорного» лекарства! Это был не просто обман. Это был плевок в лицо всем, кто страдал от головной боли, импортозамещенной или настоящей! Василий Петрович, окончательно сраженный двойным ударом – химического патриотизма и меловой подделки, – простонал и повалился на диван, держась за голову и тихо поскуливая.       Гёте стояла над ним, наблюдая эту жалкую картину. Ярость, холодная и острая, клокотала в ней. Охота за Мольцовым забуксовала, а тут еще этот таксист с его головой, превращенной в поле битвы между «Цефалго-Патриотом» и мелом! Бюрократия, налоги, реновация сознания, умный мусор – все это было терпимо. Но фармацевтический идиотизм, ставящий под угрозу ее прикрытие, переходил все границы!       Она сжала кулаки. Вонзить клыки в глотку наглого аптекаря? Разорвать в клочья торговца мелом? Соблазн был велик. Но это привлекло бы слишком много внимания. Требовалось изящное, вампирское решение. И оно пришло.       – Василий Петрович, – произнесла Гёте ледяным, но невероятно властным голосом. Она наклонилась над стонущим таксистом, ее темные глаза вспыхнули глубоким, гипнотическим светом, заполнив все его поле зрения. – Слушай меня. Слушай только меня. Боль… уходит. Уходит навсегда. Она растворяется… как этот жалкий мел в твоем желудке. Она утекает… как вода в песок. Твоя голова… легкая. Чистая. Свободная. Как небо после дождя. Ты не чувствуешь ничего. Ни боли. Ни гула. Ничего. Только покой. Глубокий, безмятежный покой. И тишину. Прекрасную тишину.       Ее слова, насыщенные древней силой, вонзались в сознание Василия Петровича, как ледяные иглы. Они обходили химические заслоны, выстроенные «Цефалго-Патриотом», игнорировали меловую пыль глициновой подделки. Они напрямую обращались к примитивному центру восприятия боли, подавляя его, замораживая.       Василий Петрович замер. Его стоны прекратились. Лицо, искаженное страданием, постепенно расслабилось. Глаза, полные муки, потускнели, уступив место пустому, но спокойному взгляду. Он медленно опустил руки от головы.       – Ой… – прошептал он с удивлением. – И правда… тихо. Как в танке… выключенном. Башка… не болит. Вообще. Ни капельки. Чудо…       – Не чудо, Василий Петрович, – поправила его Гёте, отводя взгляд. – Это старый, добрый гипноз на отсутствие боли. Надежнее любого «Цефалго-Патриота» или мела с глицином. И гораздо дешевле. Теперь спи. Тебе нужен отдых. Настоящий отдых, а не марш с песней.       И Василий Петрович послушно закрыл глаза и почти мгновенно заснул глубоким, спокойным сном человека, избавленного от кошмара. На лице его не было ни боли, ни патриотического экстаза. Только умиротворение пустоты, наведенное вампирским внушением.       Гёте убрала пузырек с мелом в дальний угол. Она смотрела на спящего таксиста. Эпопея с головной болью была окончена. Побеждена не лекарствами, а силой воли (и гипноза) бессмертного существа. Она в очередной раз убедилась, что в этой стране доверять можно только собственным клыкам… и способности внушать людям, что у них ничего не болит. Даже если вокруг – сплошная головная боль под названием Востокесия. А «Цефалго-Патриот» отправился в «УмКонтейнер-15», в фракцию «С» (сомнительные субстанции), где ему, несомненно, выпишут штраф за недостаточную патриотичность после растворения в общей массе мусора.