14

      Последние нити расследования, вытянутые Гёте Гейне из глубин новогорского бюрократического болота с помощью гипноза, шампанского «Советское» (поднесенного информатору) и ледяного терпения вампира, привели ее в царство, где даже самый отчаянный городской сумасшедший почувствовал бы себя неуютно. А именно – на дачные участки «Прогресс-7», что ютились за злополучной «Умной Дорогой», словно опилки после неаккуратной столярной работы. Если сам район «Прогресс-7» напоминал склеп для живых, то его дачная окраина походила на кладбище мещанских надежд. Участки размером с носовой платок были заставлены кривыми сарайчиками цвета тоски, грядками уныния и теплицами из полиэтилена и отчаяния. Воздух, вместо ожидаемого аромата свежести, пах перегоревшим компостом, дешевым дымком мангалов и вечным страхом перед проверяющими инстанциями.       Убежище же Игоря Мольцова, по сведениям, добытым ценой недели гипнотических плясок с чиновниками ЖЭКа, находилось где-то здесь, в самом конце этого овощного чистилища, в покосившемся домике под ржавой крышей, с балконом, напоминавшим оскал доисторического существа. Подойти незаметно днем было задачей не из легких. Дачные проходы были узки, как мысли местного председателя, а обитатели сидели на своих шести сотках с бдительностью сторожевых псов, охраняющих кость величиной с горошину. Каждый чужак вызывал волну подозрительных взглядов из-за заборчиков, сплетенных из веток и отчаяния.       Гёте, чей вампирский ум привык оперировать категориями веков и великих замыслов, с легким презрением взирала на эту суету смертных, копошащихся в земле. Но цель требовала маскировки. И маскировка была найдена с изящной простотой гения конспирации. Разве могла вызывать подозрения элегантная, хоть и несколько бледная дама с большой плетеной корзиной, явно приехавшая за свежими, экологически чистыми (или не очень) дарами востокесийской земли? Никто! Особенно если учесть, что главной темой дня, витавшей над участками гуще дыма от сжигаемого прошлогоднего бурьяна, был не беглый сценарист, а новейший перл законодательной мысли – Закон № 777-ФЗ «О Маркировке Сельхозпродукции Личных Подворий». Или, как его уже окрестили в народе, «Чип-Апокалипсис».       Гёте, нарядившись в светлое летнее платье (купленное по срочному гипнозу в дорогом бутике) и соломенную шляпку, вошла в ворота дачного кооператива «Рассвет-7» с видом искренней заинтересованности в покупке картофеля и огурцов. Ее сразу же встретила картина, достойная кисти великого сатирика. У первого же участка, заваленного ящиками только что выкопанной картошки, толпились дачники. Их лица, обычно выражавшие лишь усталость и смиренную злобу на колорадского жука, сейчас были искажены немым ужасом и праведным гневом. В центре толпы, размахивая руками, как дирижер симфонии абсурда, стоял плотный мужчина в жилетке с нашивкой «Председатель Чиппольников».       – Граждане дачники! Товарищи садоводы! – орал он, потрясая пачкой крошечных этикеток, похожих на клещи-прищепки с микроскопическими чипами. – Не паникуйте! Система ЕГАИС-Огород проста и понятна! Каждая картофелина должна быть маркирована! Каждый огурец! Каждая редиска! Это необходимо для прослеживаемости, качества и… и светлого будущего востокесийской сельхозпродукции! Чипы выдаются бесплатно! Инструкция – на обратной стороне!       – Да как я буду чипать каждую картошку-то, Николай Семеныч?! – взвыл седой старик с лицом, напоминавшим высохшую грушу. Он тряс перед носом председателя увесистым клубнем. – У меня их мешков пять! И все разного калибра! Это ж до зимы чипать! А у меня глаукома!       – Не ной, дед Сидоркин! – огрызнулся Чиппольников. – Родина требует! Без чипа – ни продать, ни даже сварить суп легально! Это стратегический продукт! Гаишники на выезде с дач уже сканеры поставили! Штраф – тысячу за немаркированный клубень!       Гёте, притворно заинтересовавшись ящиком с кривыми огурцами у забора, слушала этот диалог, едва сдерживая вампирскую усмешку. Маркировка картофелин! Это был даже не абсурд. Это был гимн идиотии, оратория бюрократического безумия, затмевающая все ее предыдущие востокесийские впечатления. Она мысленно представила Пугачева, ведущего войско под знаменем «За чипированную картошку!», и ей стало почти весело.       – А вот этот как чипать?! – вдруг завопил дед Сидоркин, тыча пальцем в уродливо изогнутый огурец, напоминавший вопросительный знак отчаяния. – У него ж бока кривые! Чип не прилепится!       – Прилепится! – рявкнул председатель. – Надо стараться! Ищи ровный участок! Или… или обрежь кривизну! Главное – чип должен сканироваться!       Старик, бормоча непечатные проклятия в адрес «чиполлино с ихним ЕГАИСом», уселся на перевернутое ведро и начал яростно пытаться прицепить чип-прищепку к бугристой поверхности огурца. Чип отскакивал, как блоха. Дед Сидоркин пыхтел, кряхтел, прижимал чип пальцем, приговаривая: «Ну, будь ты проклят, цифровой огурец! Прилепись, гад!». Зрелище было одновременно жалкое и комичное. Остальные дачники, забыв про свои грядки, столпились вокруг, давая советы:       – Сидорыч, намажь огурец клеем «Момент»! Держаться будет!       – Да он же потом есть его будет! Отравится!       – Так чип потом снимается! Смотри, в инструкции: «После кулинарной обработки чип подлежит утилизации в спецконтейнер «Фракция О» (огородная)»! – Какой контейнер?! У нас тут даже «УмКонтейнер-15» не поставили! Мусор сами вывозим!       – А штраф за несанкционированную утилизацию чипа – пятьсот рублей! Читали закон?!       Хаос нарастал. Кто-то уронил ящик с картошкой, и клубни покатились по пыльной дорожке. Женщина с ведром кабачков в ужасе закричала: «Мои кабачки! Их тоже чиповать?! В законе про кабачки ничего нет!». Председатель Чиппольников, покраснев как рак, лихорадочно листал толстую папку с распечатками закона: «Кабачки… кабачки… Где тут кабачки? Статья 14, пункт 3, подпункт «г»… Овощи бахчевые! Кабачок – это бахчевая культура? Или нет?! Господи, надо звонить в министерство!».       Именно этот момент всеобщего помешательства и выбрала Гёте. Пока дед Сидоркин гонялся за укатившимся чипом, председатель рвал на себе волосы над классификацией кабачков, а остальные дачники, забыв про бдительность, спорили, является ли редис корнеплодом или ягодой (с отсылкой к статье 14, пункту 5.1), она мягко растворилась из эпицентра овощного бунта. С плетеной корзиной в руке, с безобидной улыбкой покупательницы на бледном лице, она двинулась вглубь кооператива, к тому самому покосившемуся домику с зияющим балконом.       Дорога к нему была недолгой, но насыщенной эпизодами чипинг-ада. На одном участке молодая женщина в слезах пыталась прицепить чипы к вишням, которые упрямо выскальзывали из ее дрожащих пальцев. «Ягодная группа! – всхлипывала она. – Чип индивидуальный! Как?! Они ж мелкие!». На другом – мужчина с лицом бухгалтера, постигшего крах системы, строил из картофелин пирамиду, пытаясь прикрепить один чип на десять клубней сразу, явно ища лазейку в законе. Возле третьего участка тучная дама с мегафоном (видимо, местная активистка) орала в спину убегающему соседу: «Куда, Степаныч?! Маркируй свою морковь! Я уже видела твою немаркированную грядку! Донесу! Штраф – тысячу за корешок!». Повсюду валялись брошенные чипы, инструкции, обрывки нервов. Воздух звенел от ругани, стонов и шипения сканеров, которые особо ретивые дачники уже пытались применить друг к другу.       Гёте шла мимо этого безумия, как по коридору славы восточноесийского законодательного гения. Ее вампирский слух улавливал обрывки фраз, каждая из которых была шедевром:       – …а если картошка проросшая? Чип на росток или на клубень?!       – …мой чип отвалился в суп! Я теперь должен его из бульона выуживать и утилизировать?!       – …предъявите сертификат соответствия чипа ГОСТу! А то он у вас, я смотрю, китайский!       – …глаза болят! Все картофелины в чипах мерещатся! Как селедка в шубе, только цифровой!       – …выбросил три ведра! Не могу чипать! Руки трясутся! Лучше съем штраф!       – …а если чип проглотил? Это считается утилизацией? Или нарушением?       Наконец, она достигла заветного участка. Домик Мольцова стоял особняком, чуть в стороне от основного хаоса, заросший бурьяном по пояс. Забор покосился, калитка висела на одной петле. Окна были плотно занавешены, но из трубы шел едва заметный дымок – признак жизни. Никаких ящиков с картошкой, никаких попыток чипирования. Лишь одинокий толстый кот, тот самый, с низким Социальным Рейтингом Питомца, спал на крыльце, игнорируя мировой овощной коллапс. Похоже, Мольцов, скрываясь, предпочел не связываться с огородом, что сейчас было его спасением – к его участку никто не подходил, все были заняты своим чип-кошмаром.       Гёте отбросила маску беззаботной покупательницы. Ее глаза сузились, став холодными и острыми, как вампирские клыки. Она бесшумно обошла дом, проверяя задний ход – заросшая тропинка вела в лесок. Хорошо. Отступление обеспечено. Затем вернулась к фасаду. Теперь нужно было проникнуть внутрь. Ломка двери или взлом окна создали бы шум. Но Гёте заметила полуоткрытую форточку на веранде – вероятно, источник дымка. Достаточно.       Она оглянулась. Эпицентр чип-бури бушевал у входа в кооператив. Сюда, в этот забытый угол, не долетали даже отголоски споров о маркировке баклажанов. Лишь кот на крыльце открыл один глаз, лениво посмотрел на незнакомку и снова заснул. Социальный рейтинг явно не обязывал его к бдительности.       Используя вампирскую ловкость и силу, Гёте бесшумно поднялась на веранду, словно тень, отброшенная кривой сосной. Через форточку доносилось бормотание и стук клавиатуры – Мольцов работал. Гёте прислушалась. Он что-то наговаривал в диктофон, прерывая себя: «Нет, не так… Эдгар не может так сказать… Это слишком пафосно… Или нет? Черт!».       Улыбка тронула губы Гёте. Ее герой, ее Эдгар фон Лихтен, жил даже в этом затравленном человеке. Ярость плагиатора окончательно угасла, сменившись холодным любопытством и решимостью. Она аккуратно, без единого звука, приподняла створку форточки выше – старые петли, к счастью, не скрипели. Просвет позволял проскользнуть внутрь. Один миг – и Гёте оказалась в полутемной, заставленной бумагами и пустыми чашками комнате. За столом, спиной к ней, сидел Игорь Мольцов, не подозревающий, что его чип-спасение обернулось чип-ловушкой, расставленной самой судьбой и востокесийской сельхозполитикой. Охота подходила к концу. Оставалось лишь сделать последний шаг и прервать монолог сценариста о вечных муках вампира под аккомпанемент чипируемых картофелин за окном.