16

      Жизнь номинального супруга Гёте Гейне, таксиста Василия Петровича Сысоева, и без того напоминала езду по новогорским улицам в час пик – с пробками нелепых предписаний, ухабами штрафов и вечными объездами из-за внезапных «ренаций» чего бы то ни было. Но судьба, этот зловредный диспетчер на небесной вышке, решила подкинуть ему новый, особо скользкий поворот под названием «Культурный Минимум». Необходимость сей аттестации для водителей такси была спущена сверху, как манна небесная, только горькая и с обязательной уплатой госпошлины. Дескать, современный водитель – не просто рулевой, а проводник в мир духовных ценностей Родины! Особенно если пассажир – иностранец или чиновник выше десятого класса. А посему – шагом марш на экзамен!       Василий Петрович узнал об этом, как водится, постфактум, когда его электронная карта водителя в приложении «МойТаксоПарк» вдруг побагровела и выдала грозное предупреждение: «ДОСТУП К РУЛЕВОМУ УПРАВЛЕНИЮ ЗАБЛОКИРОВАН! ТРЕБУЕТСЯ СРОЧНАЯ АТТЕСТАЦИЯ ПО КУРСУ «КУЛЬТУРНЫЙ МИНИМУМ»! БЕЗ СЕРТИФИКАТА – НИ КИЛОМЕТРА!».       – Гётечка! – завопил он, врываясь в квартиру с лицом человека, только что узнавшего о скором налоговом аудите. – Концы! Кранты! Культурный минимум подкрался! Рулить не дают! А как же Мольцов? А как же твоя охота? А как же ипотека на машину? Ее ж платить надо, а без руля – как без рук!       Гёте, вернувшаяся с дачного кооператива «Рассвет-7» с чувством ледяного удовлетворения от гипнотического издевательства над котом Барсиком, но без самого Мольцова (тот, напуганный видом своего «социально активированного» питомца и руинами жилища, куда-то смылся), встретила новость с привычным презрением. Еще один виток востокесийской глупости. Но игнорировать было нельзя. Василий Петрович без «Культурного Минимума» был как танк без гусениц – бесполезен для ее планов. Его такси – единственное относительно надежное и контролируемое ею средство передвижения в этом городе абсурда.       – Что там нужно сдавать, этот… минимум? – спросила она устало, снимая перчатки.       – Да вот прислали билеты! – Василий Петрович трясущимися руками развернул распечатку. – Гляди! Первый вопрос: «Толкование символики памятника «Медный Всадник» в контексте становления государственности Востокесии». Второй: «Исполнение арии Бориса Годунова из одноименной оперы М. П. Мусоргского (фрагмент «Скорбит душа») с демонстрацией понимания исторического подтекста». Третий: «Анализ образа Чацкого в комедии «Горе от ума» как прообраза современного социально ответственного критика». Гётечка! Да я ж «Медного Всадника» только по открыткам знаю! Годунов… это который царь, да? Арию петь?! Да я в последний раз в школе на уроке пения «В лесу родилась елочка» орал, и то фальшивил! Чацкий… Чацкий… это который «Карету мне, карету!»? Социально ответственный? Да он же, по-моему, просто выжил из ума от любви!       Гёте молча просмотрела билеты. Холодная ярость, знакомая спутница ее бессмертия, начала подниматься, как вода в затопленном трюме. Плагиатор Мольцов ускользал, ее великий роман оставался в руках неумелого вора, а тут еще этот идиотский экзамен для таксиста! Требовать от человека, чей культурный багаж ограничивался песнями Шансона по радио и анекдотами в гаражной бане, толковать символы Фальконе и петь Мусоргского – это было уже не бюрократией. Это была клиническая форма издевательства над здравым смыслом.       Но выбора не было. Пришлось срочно готовить Василия Петровича к экзамену. Метод был избран простой и бесчеловечный – гипноз. Гёте впилась в сознание таксиста своими темными глазами, вкладывая туда обрывки знаний, как в дырявый мешок.       – Медный Всадник… – звучал ее голос в его голове. – Это не просто памятник. Это символ… несокрушимой воли государства… скачущего вперед по костям… то есть, по дороге прогресса. Конь – народ. Всадник – власть. Змея под копытами – враги внутренние и внешние… или пробки на Невском, не важно. Главное – величие и неотвратимость. Запомни: «Символ несокрушимой государственной воли, преодолевающей любые препятствия во имя светлого будущего».       – Несокрушимая воля… препятствия… светлое будущее… – бормотал Василий Петрович в трансе, глаза его были остекленевшими.       – Борис Годунов… ария «Скорбит душа»… – продолжала Гёте, чувствуя, как ее собственное бессмертное терпение трещит по швам. – Царь. Тяжела шапка Мономаха. Совесть грызет. Думает о бремени власти… или о штрафах за парковку во дворе Кремля. Надо петь… примерно так: «Скоооо-ооорбит душаааа-а-а…» Тяни ноты. Глубоко. С трагическим надрывом. Как будто у тебя только что угнали «Ладу» с полной кассой.       – Скоооорбит… – сипло пробурчал таксист, издавая звук, похожий на стон раненого лося.       – Чацкий… – Гёте уже едва сдерживала желание вонзить клыки в невинную стену. – Социально ответственный критик. Видит недостатки. Говорит правду. Его не понимают. Кричит «Карету!», потому что… потому что такси не дозвался! «Глупым весело жить на свете!» – это про бюрократов. Запомни фразы: «Служить бы рад, прислуживаться тошно» и «Горе от ума». Свяжи это с… с несправедливыми штрафами ГИБДД.       Подготовка заняла несколько мучительных часов. Василий Петрович выходил из гипноза потный, растерянный и с абсолютно пустой головой, куда знания не желали задерживаться дольше пяти минут. Гёте чувствовала себя дрессировщиком, пытающимся научить бегемота балетным па.       Настал день экзамена. Место действия – Центр Аттестации Транспортных Кадров «КультПросветТранс» (КПТ). Здание напоминало смесь библиотеки, ЗАГСа и слегка обшарпанного ДК. В фойе висели плакаты: «Культура за рулем – безопасность на дороге!», «Знаешь Годунова – избежишь ДТП!», «Чацкий – наш ориентир в борьбе с дорожным хамством!». Очередь экзаменуемых – в основном таких же обреченных таксистов и парочки дальнобойщиков – напоминала строй арестантов перед расстрелом. Лица были бледны, руки дрожали. Один здоровяк в кожаной куртке тихо твердил: «Медный Всадник… медь… верхом… прогресс… или регресс? Черт…».       Василия Петровича вызвали первым. Его «жена», Гёте, прошла с ним как «моральная поддержка», используя гипноз на охранника и секретаршу, внушив, что это разрешено новым положением о «Семейно-Культурном Патронате». Они вошли в кабинет.       Экзаменатор сидел за столом, покрытым зеленым сукном с вытертыми до дыр пятнами. Это был гражданин с лицом, напоминавшим недопеченный пирожок – бледным, мятым и выражавшим хроническое недовольство. На груди – бейдж «Старший Эксперт КПТ I кат. Петухов А.А.». На столе – увесистый том «Символы Государственности в Искусстве: От Рюрика до QR-кода», диктофон и стакан чая мутного цвета. Петухов посмотрел на Василия Петровича поверх очков, как энтомолог на редкого, но неинтересного жука.       – Гражданин Сысоев? – произнес он тоном, которым объявляют приговор. – Билет знаете? Начинаем. Вопрос первый: Толкование символики памятника «Медный Всадник» в контексте становления государственности Востокесии. Время – три минуты. Начали.       Василий Петрович побледнел так, что мог бы соревноваться в бледности с Гёте. Он заерзал на стуле, закашлялся.       – Медный Всадник… – начал он хрипло. – Это… памятник. В Ленинграде… то есть, Питере… Нет, в контексте… востокесийской государственности… – Он умолк, в глазах читался панический поиск обрывков гипнотических внушений. – Это… символ… скачущего вперед прогресса! Всадник – это… Генеральный Директор Агентства Духовного Развития! Конь – народ… который везет… то есть, скачет… под его мудрым руководством! Змея… – Он растерянно посмотрел на Гёте. – Змея… это наверное, пробки на проспекте Победителей! Или… или УмКонтейнеры, которые штрафуют! Несокрушимая воля… светлое будущее… – Он выдохнул, как загнанная лошадь. – Все.       Петухов А.А. медленно, с наслаждением, вывел в протоколе жирную минус. Без комментариев.       – Вопрос второй, – продолжил он, как палач, взводящий курок. – Исполнение арии Бориса Годунова «Скорбит душа» с демонстрацией понимания исторического подтекста.       Василий Петрович в ужасе посмотрел на Гёте. Та еле заметно кивнула, вновь пытаясь гипнотически впихнуть в его голову ноты и слова. Таксист встал. Закрыл глаза. Набрал воздух в легкие. И запел. Вернее, издал серию звуков, которые могли бы сойти за пение только в параллельной вселенной, где музыка изобреталась для пыток.       – Скооо-о-о-рби-и-ит ду-у-уша-а-а… – завыл он, фальшивя на каждой ноте так, что стекла в окнах задрожали. – Цааарь… Бооорис… Гооодууунов… – Он забыл слова. – Скорбит… потому что… налоги высокие! Или… или потому что ему штраф за превышение царской скорости выписали! Или… или кот его не слушается и СРП низкий! СКОРБИ-И-ИТ! – Он взвизгнул на пронзительной ноте, от которой у Петухова дёрнулся глаз.       Экзаменатор молча поставил еще одну минус. Его рука тянулась к кнопке вызова охраны или, возможно, психиатра.       – Вопрос третий, – произнес он с ледяным спокойствием обреченности. – Образ Чацкого как прообраза современного социально ответственного критика.       Василий Петрович, обливаясь потом, рухнул на стул. Его последние мозговые клетки объявили забастовку.       – Чацкий… – простонал он. – Он… критиковал. Всех. Социально… ответственно. Говорил: «Карету мне, карету!»… потому что такси не дозвался! Или… или потому что у него каршеринг сломался! «Служить бы рад, прислуживаться тошно»… это про гаишников, которые берут взятки! «Горе от ума»… это про меня сейчас! Потому что я дурак и не сдам! – Он опустил голову на стол с глухим стуком.       Петухов А.А. с торжеством праведника поставил третью минус. Он взял красную ручку, чтобы вывести жирный, окончательный «НЕ СДАЛ» на протоколе. Его губы уже складывались, чтобы произнести приговор и, возможно, порекомендовать курсы повышения культурной вменяемости.       В этот момент терпение Гёте Гейне, бессмертной вампирши, искавшей плагиатора и вынужденной терпеть этот фарс, лопнуло. Холодная, всепоглощающая ярость, копившаяся веками и подогретая последними неделями востокесийского ада, хлынула наружу. Ее глаза, скрытые за очками, вспыхнули нечеловеческим, ледяным светом. Весь ее гипнотический потенциал, вся мощь древнего существа, сконцентрировалась в одном, сокрушительном импульсе, направленном на экзаменатора Петухова. Это был не просто гипноз. Это была перезапись реальности.       Петухов А.А. вздрогнул, как от удара током. Его рука с красной ручкой замерла над протоколом. Он поднял голову и уставился на Василия Петровича. Но взгляд его был уже другим. Вместо презрения и раздражения в нем появилось… изумление. Потом – трепет. Потом – безграничное почтение. Его лицо «пирожка» расплылось в восторженной улыбке. Он вскочил из-за стола так резко, что опрокинул стакан с чаем, но даже не заметил этого.       – Боже… Боже праведный! – прошептал он, глядя на поникшего таксиста. – Да это же… это же профессор! Профессор Сысоев! Из Академии Культурного Транспортного Науковедения! Василий Петрович! Простите великодушно, не узнал сразу! В таком скромном обличье! Играете роль рядового таксиста для… для проверки нашей системы аттестации на профпригодность и стрессоустойчивость! Какая глубина! Какая методичность!       Василий Петрович поднял голову, глядя на экзаменатора с немым вопросом «Что?». Гёте, стоявшая за его спиной, усилила гипноз, вкладывая в сознание Петухова нужные образы.       – Конечно! – продолжал восторгаться Петухов. – Ваше толкование «Медного Всадника»! Гениально! Перенести символ в реалии современной Востокесии! Прогресс, всадник-руководство, народ-конь, препятствия-змеи в виде пробок и УмКонтейнеров! Это же новая веха в искусствоведении! А ария! – Он схватился за сердце. – Какая пронзительность! Какая… социальная адаптация образа Годунова! Царь, скорбящий о штрафах и коте с низким СРП! Это же шедевр психоанализа исторической личности через призму современного транспортного стресса! И Чацкий! – Петухов почти плакал от умиления. – «Карету» как вызов системе каршеринга! «Служить бы рад…» – крик души честного водителя! «Горе от ума» – диагноз всей нашей бюрократической машине! Профессор, да вы гений! Вы перевернули само понимание культурного минимума для водителей!       Он лихорадочно схватил протокол и разорвал его с видом человека, уничтожающего еретический документ.       – Какое «не сдал»?! Это же высший балл! Аттестация пройдена с блеском! Система КПТ выдержала проверку гением! Я… я немедленно пишу представление о награждении вас знаком «Заслуженный Культурный Водитель Востокесии»! И… и ходатайство о внедрении вашей методики толкования во все учебные программы! Профессор, позвольте пожать вашу руку! – Он бросился к Василию Петровичу, который вжался в стул, глядя на экзаменатора как на пришельца с Альдебарана. Петухов схватил его потную, дрожащую ладонь и стал трясти ее с благоговением.       – Василий Петрович… профессор… – бормотал таксист, окончательно потеряв дар речи.       – Не скромничайте! – воскликнул Петухов. – Ваша скромность только подтверждает величие! Идемте, я провожу вас! Надо срочно оформить сертификат особого образца! И заказать табличку на ваше такси: «Перевозки осуществляет Заслуженный Культурный Водитель, Профессор Сысоев В.П.». Это же престиж сервиса! Гарантия культурной и безопасной перевозки!       Гёте молча наблюдала за этим превращением. Ярость ее улеглась, сменившись ледяным удовлетворением и легкой тошнотой от абсурда. Гипноз сработал. «Культурный минимум» был не просто сдан – он был превзойден в стиле фантасмагории. Василия Петровича, ведомого восторженным Петуховым, повели оформлять сертификат и ту самую табличку, которая, вероятно, будет стоить ему дополнительных штрафов за «неправомерное использование ученого звания», но это уже были мелочи. Главное – руль снова в его распоряжении. Охота на Мольцова могла продолжаться. А в анналах Центра «КультПросветТранс» родилась легенда о гениальном профессоре-таксисте, проверявшем систему под личиной простого водилы. Гёте же добавила в свою копилку еще один способ борьбы с востокесийской глупостью: если нельзя сдать экзамен – сделай так, чтобы экзаменатор поверил, что ты его начальник, проверяющий. Особенно если ты бессмертная вампирша с гипнозом и тотальным отсутствием терпения к ариям Годунова в исполнении таксистов.