18

      Автомобиль, этот скрипучий железный конь эпохи потребления и биометрических паспортов, на котором передвигалась гражданка Гейне (по документам – Петрова, а по сути своей – существо куда более древнее и голодное), внезапно сотрясся, как лихорадочный больной в припадке. Раздался звук, от которого у обычного смертного сжалось бы сердце – глухой, влажный удар снизу, сопровождаемый зловещим хрустом и скрежетом. Машина, только что резво бежавшая по не самому лучшему, но все же асфальтированному проспекту Новогорска, внезапно клюнула носом, замерла на мгновение, а затем ее задняя часть медленно, с достоинством обреченного лифта, погрузилась куда-то вниз. Словно дорога разверзлась именно здесь, на перекрестке Улицы Прогресса и Бульвара Национального Единства, чтобы поглотить неосторожного путника.       – Черт бы побрал эти востокесийские дороги! – мысленно выругалась Гёте, хотя ее бессмертную сущность волновал не столько ущерб арендованному корыту (гипнотизированный «муж»-таксист потом разберется), сколько задержка. Она была на пути к новому адресу Мольцова, этому вору ее трехсотлетних творческих мук, и каждая минута промедления казалась ей вечностью, наполненной гневом и жаждой возмездия. Открыв дверь (которая теперь висела под странным углом), вампирша изящно выплыла из кресла и окинула взором место происшествия.       Картина предстала удручающая и в то же время по-своему величественная. Автомобиль сидел в яме. Не в луже, не в выбоине, а в настоящей яме. Глубиной метра полтора, шириной с хороший диван, и длиной – так, чтобы машина поместилась в нее задними колесами с запасом. Края ямы были рваные, зияющие, словно пасть какого-то подземного Левиафана, проголодавшегося по автомобильным покрышкам и выхлопным трубам. Вода на дне блестела маслянисто, отражая мутное небо Новогорска. Запах стоял специфический – смесь старого асфальта, гнилой воды и чего-то химически-неприятного.       Рядом, как по мановению волшебной палочки бюрократического абсурда, уже материализовался страж дорожного порядка – регулировщик в не первой свежести форме. Он смотрел на яму и машину с философским спокойствием человека, видавшего виды.       – Ну вот, – произнес он не без некоторого удовлетворения, – угодили. Яма-то знатная. Сегодня уже третья машина. Добро пожаловать в клуб «Провалившихся».       – Как же так вышло? – спросила Гёте ледяным тоном, хотя ответ был очевиден. – Знаков нет, ограждений нет. Это же ловушка!       – Знаки? – регулировщик усмехнулся, поправляя фуражку. – Знаки, гражданка, вчера сняли. На ремонт, говорят. А яма… ну, яма образовалась. Самообразовалась, понимаете ли. Геология, плиты тектонические, или просто асфальт устал от вечного прогресса. Жаловаться будете? – спросил он с едва уловимой надеждой, видимо, предвкушая интересное отвлечение от монотонного стояния на перекрестке.       Жаловаться? Гёте мысленно усмехнулась. Ее опыт общения с востокесийской бюрократией за последние недели уже мог бы составить увесистый том под названием «Как выжить вампиру в аду формальностей». Но деваться было некуда. Машина требовала эвакуатора, а эвакуатор требовал официального протокола и признания ямы форс-мажором.       Так началось паломничество в местное Жилищно-Коммунальное Хозяйство, или попросту ЖКХ, которое располагалось в здании, напоминавшем то ли заброшенный дворец пионеров, то ли склад конфискованного энтузиазма. Очередь там была не просто длинной – она была многослойной, как пирог «Наполеон» из жалоб, заявлений и горьких вздохов. Воздух был пропитан запахом дешевого табака, пота и безысходности. Граждане разных мастей и сословий – от бабулек с авоськами до мужчин в потрепанных пиджаках – терпеливо ждали своей участи у окошек, за которыми сидели существа, похожие на уставших от жизни богов мелкого Олимпа.       Когда через два часа (время, за которое Гёте успела мысленно перечитать первую главу своего украденного романа и разработать три плана мести Мольцову) подошла ее очередь, она изложила суть проблемы служащему ЖКХ. Тот, человек с лицом, напоминавшим невыспавшуюся луну, выслушал ее с видом глубокого профессионального страдания.       – Яма? На Бульваре Национального Единства? Ага, знаем, – пробурчал он, не глядя на Гёте, а уставившись в экран монитора, который, судя по синему экрану смерти, знал еще меньше его. – Проблема зарегистрирована. Номер ИЖБ-774-39-ДР. Категория: «Критическое дорожное несоответствие».       – И что же будете делать? Когда залатаете? – спросила Гёте, стараясь сохранять ледяное спокойствие.       Луна-лицо подняло на нее усталые глаза, в которых читалась вся мудрость советов квартальных комитетов и постановлений о зимней уборке снега.       – Делать, гражданка? – он тяжело вздохнул, как паровоз, трогающийся с места. – Бюджет, понимаете ли. Денег нет. Средства на дорожное хозяйство текущего квартала исчерпаны в полном объеме на закупку светоотражающих наклеек для велосипедистов и патрулирование тротуаров на предмет несанкционированного выгула козлов в черте города. Ремонт ямы запланирован… – он ткнул пальцем в какую-то невидимую таблицу на стене, – …в рамках программы «Дороги Будущего-2035». Приоритет – низкий.       – То есть моя машина так и будет сидеть в этой… «Критическом несоответствии» до 2035 года? – в голосе Гёте зазвенели опасные нотки. Она почувствовала, как древняя ярость начинает подниматься из глубин, угрожая сжечь дотла этот оплот коммунальной бесхозяйственности.       – О, нет, что вы, гражданка! – служащий даже оживился, увидев возможность продемонстрировать знание современных механизмов. – У нас теперь инновационное решение! Программа «НашГородБюджет»! Свежо, демократично, народно!       Он с гордостью выдвинул из-под стола листовку, пестревшую патриотическими лозунгами и схематичными рисунками счастливых граждан, бросающих монетки в копилку с надписью «Наш Двор».       – Суть проста и гениальна! – продолжил он с пафосом пионервожатого, объявляющего сбор макулатуры. – Город выделяет 30% от сметной стоимости ремонта! Остальные 70% должны собрать сами граждане, чьи интересы затрагивает объект ремонта! То есть вы, уважаемые жители окрестных домов, проезжающие водители и все неравнодушные! Через специальное мобильное приложение или терминалы «Народной Кассы»! Добровольно! По зову сердца и совести! Сбор открыт! Номер вашей ямы – ИЖБ-774-39-ДР. Желаем успеха в народной стройке!       Гёте молча взяла листовку. На ней была изображена все та же яма, но уже аккуратно залатанная, а вокруг нее – толпа сияющих людей, держащихся за руки. Подпись гласила: «Вместе мы сильнее! Залатаем все ямы!». Абсурдность ситуации достигла космических масштабов. Город не мог починить дорогу, но с радостью предоставлял гражданам возможность починить ее за свой счет, прикрываясь патриотической риторикой и модным словечком «краудфандинг». Это было даже не воровство, а какая-то изощренная форма общественного самообложения под соусом прогресса.       Выйдя из душного здания ЖКХ, Гёте вдохнула воздух, пахнущий выхлопами и безнадегой. Она подошла к месту аварии. Машину уже пытались вытащить приехавшие по вызову «мужа» товарищи-таксисты, но тросы лишь жалобно поскрипывали, а яма неумолимо держала свою добычу. И тут ее внимание привлекла фигура у тротуара.       У края злополучной ямы, прямо на ящике из-под тех самых светоотражающих наклеек для велосипедистов, сидела девушка. Лет двадцати пяти, в простеньком платьице, с лицом, распухшим от слез. Перед ней на картонке был аккуратно разложен товар – домашние пряники, румяные, в форме сердечек и звездочек. На другой картонке было крупно написано корявым, но искренним почерком: «ПРЯНИКИ НА АСФАЛЬТ! ПОМОГИТЕ ЗАЛАТАТЬ ЯМУ! ВСЕ ДЕНЬГИ – В «НАШГОРОДБЮДЖЕТ»! Номер ИЖБ-774-39-ДР».       Девушка, которую соседи-зрители называли Мариной, негромко всхлипывала и безуспешно пыталась привлечь внимание прохожих.       – Прянички, свежие прянички… – голос ее дрожал. – Пятьдесят рублей штучка… Все деньги пойдут на дорогу… Очень нужно… Мой малыш в садик через эту яму не пройти, коляску не провезти… Машины ломаются… Пожалуйста…       Люди проходили мимо. Кто-то бросал сочувствующий взгляд, кто-то усмехался, кто-то, причмокивая, рассуждал вслух: «Дура девка! Сама виновата! Надо было голосовать за установку памятника начальнику ЖКХ в прошлом месяце – тогда б баллов набрала, может, льготу дали бы!». Бизнесмен в дорогом пальто, выходя из «Мерседеса», бросил презрительно: «Филантропия? В наше время? Ха! Пусть государство чинит, я налоги плачу!». И сунул в рот купленный у Марины пряник, не заплатив.       Гёте наблюдала эту сцену. Ее бессмертные глаза, видевшие взлеты и падения империй, кровь войн и слезы поколений, теперь видели слезы одной девушки из-за ямы в асфальте и продажу пряников ради призрачной надежды на ремонт. Абсурд достиг своей кульминации. Голодная ярость, клокотавшая в ней из-за Мольцова, внезапно нашла новый, неожиданный выход. Ей опостылела эта система, эта безнадега, это лицемерие, прикрытое цифровыми платформами и патриотическими лозунгами. Она хотела действия. Быстрого, решительного, пусть и не совсем законного, но эффективного. Как в старые добрые времена, когда проблемы решались не приложениями, а силой воли… и особыми способностями.       Ее взгляд, холодный и пронзительный, скользнул по толпе зевак, задержался на нескольких солидных мужчинах, стоявших чуть поодаль. Они явно были местными «китами» – владельцами магазинов, ларьков, возможно, маленькой мастерской. Они обсуждали яму, Марину и программу «НашГородБюджет» с видом знатоков и скептиков.       – Полный бред, – ворчал один, толстый, с лицом заправского кабатчика. – Деньги соберут, а яма останется. Знаем мы эти сборы. Начальству на новые «мерседесы» пойдет.       – Маринку жалко, – вздыхал другой, потоньше, с хитринкой в глазах. – Дура девка, искренняя. Но бизнес есть бизнес. Пряники у нее, говорят, хорошие, но я ж не благотворительность.       – Вот именно! – подхватил третий, с золотой цепью толщиной в палец. – Я плачу налоги! Пусть ЖКХ чинит! А то собрали тут «народную стройку»… Ха!       Гёте незаметно подошла ближе. Ее фигура в скромном, но хорошо сидящем плаще (купленном, естественно, с помощью гипноза и «социальных баллов») не привлекала особого внимания. Она сосредоточилась. Веками отточенная сила вампирского внушения, обычно использовавшаяся для добычи скромного пропитания или проникновения сквозь бюрократические дебри, теперь была направлена на новую цель. Она посылала не просто приказ, а мощный импульс, перекраивающий сиюминутные желания, пробуждающий внезапный, неудержимый порыв… филантропии. Специфической, «добровольно-принудительной» филантропии.       Толстяк-кабатчик вдруг резко замолк. Его маленькие глазки расширились, в них загорелся нездоровый, фанатичный блеск. Он громко крякнул, ударил себя кулаком в грудь.       – Черт возьми! Да как же я раньше не подумал?! – заорал он так, что Марина вздрогнула и перестала плакать. – Эта яма – позор нашему району! Позор Новогорску! Позор Востокесии! А Маринка… – он устремил на девушку взгляд, полный внезапного умиления, – …Маринка – герой! Настоящий патриот! Продает пряники на благо Отечества! Это надо поддержать! Обязательно! Я ж не какой-нибудь жмот! Я вношу… – он выхватил толстую пачку купюр из кармана, не глядя отсчитал несколько, – …сто тысяч! Сто тысяч в «НашГородБюджет»! Номер ямы! ИЖБ-что-то там! Пиши, Маринка, пиши! От Николая Петровича, владельца магазина «Уют»! Для будущего наших детей!       Толпа ахнула. Марина остолбенела, рот ее открылся от изумления. Хитроватый бизнесмен рядом с Николаем Петровичем вдруг схватился за сердце.       – Сто тысяч?! – прошептал он. – Николай Петрович, да вы… герой! Но я… я тоже патриот! Я вношу… – он лихорадочно полез в портфель, – …пятьдесят! Нет, семьдесят тысяч! От ИП «Быстрорезка»! За асфальт! За Маринку! За светлое дорожное будущее!       Цепной магнат закатал рукав, демонстрируя часы дороже иномарки.       – Мелко плаваете, господа! – провозгласил он басом. – Такое начинание требует солидных вливаний! Я, Сергей Аркадьевич, владелец сети «Золотой Гвоздь», вношу двести тысяч! Пусть знают, что наш район – самый передовой! Самая лучшая яма… то есть, самая быстро залатанная яма будет здесь! Маринка, герлс, держи пряник! Я его в рамку поставлю! Символ народного единства!       Это было похоже на эпилептический припадок коллективной щедрости. Еще несколько мужчин, на которых неявно подействовал гипнотический импульс Гёте, бросились наперебой объявлять свои взносы – тридцать, сорок, двадцать пять тысяч. Кто-то сунул деньги прямо в руки ошеломленной Марине, кто-то требовал немедленно показать, как перевести через приложение. Толпа ликовала, забыв про яму и машину. Это было зрелище! Настоящее народное чудо! Журналист местной патриотической газетенки, случайно оказавшийся рядом, лихорадочно строчил в блокнот: «Пряник как символ! Бизнесмены сплотились во имя дорог!».       Гёте стояла чуть в стороне, наблюдая за этим сумасшедшим домом, который она же и спровоцировала. На ее губах играла тонкая, едва уловимая улыбка. Это было цинично? Безусловно. Противозаконно? Абсолютно. Но чертовски эффективно. Пусть эти напыщенные индюки думают, что их осенил прилив патриотизма или желание потешить самолюбие. Главное – цель будет достигнута.       Эффект не заставил себя ждать. Весть о «пряничном феномене» и взносах бизнесменов долетела до ЖКХ быстрее, чем курьерская ракета. Уже через час на место прибыла бригада дорожников. Не обычных усталых работяг, а каких-то подчеркнуто бодрых, в новенькой форме, с логотипом «НашГородБюджет в действии!». Они работали с лихорадочной скоростью, словно за ними гнались фурии бюрократии. Асфальт валился в яму горячими черными пластами, катки утрамбовывали его с таким рвением, будто закапывали государственную тайну. Наблюдать за этим действом собралась чуть ли не половина окрестных жителей. Даже старушки на лавочках оживились, обсуждая невиданную прыть коммунальщиков.       Марина стояла рядом со своим ящиком. Пряники были почти все распроданы в порыве всеобщего энтузиазма. Деньги, настоящие, хрустящие купюры, лежали у нее в сумке – те, что не успели перевести через приложение. Она смотрела на работающих дорожников, на быстро исчезающую яму, на сияющих бизнесменов, принимавших поздравления, и на толпу, ликующую по поводу залатанной дыры в асфальте. Но в ее глазах не было радости. Было лишь глубочайшее, неподдельное изумление, граничащее с шоком. Она как будто не верила ни своим глазам, ни сумке с деньгами.       – Как… как так? – прошептала она, обращаясь больше к себе, чем к кому-то конкретному. – Вчера говорили – денег нет до 2035 года… А сегодня… за несколько часов… И яма… и эти деньги… Николай Петрович, который всегда торговался за каждую копейку за пиво… Сергей Аркадьевич, который даже на чай дворнику скупился… Что с ними? Они с ума сошли? Или… или это… чудо?       Она посмотрела вокруг растерянным взглядом, словно ища разгадку. Ее взгляд скользнул по спокойному лицу Гёте, стоявшей чуть поодаль. Вампирша встретила ее взгляд. Ничего не сказала. Лишь едва заметно кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то древнее, понимающее и чуть насмешливое. Затем Гёте развернулась и направилась к своей машине, которую наконец-то вытащили из уже почти засыпанной ямы. Ей нужно было ехать дальше. К Мольцову. Чудо, даже такое мелкое и абсурдное, как залатанная яма, было приятно, но не отменяло главного.       Марина осталась стоять посолько заасфальтированного пятачка, держа сумку с деньгами и последний непроданный пряник в форме сердечка. Шок медленно сменялся каким-то странным, невесомым чувством. Яма исчезла. Дорога была гладкой. Но мир вокруг внезапно показался ей еще более непонятным и странным, чем вчера, когда она плакала над ящиком с пряниками. Чудо случилось. Но почему от этого стало так не по себе?