21

      Даже бессмертие, как выяснила Гёте Гейне, имеет свои пределы выносливости. Не физической – её древняя сила клокотала под кожей, холодная и неистраченная. Нет. Истощилась та тонкая, но прочная нить, на которой держится терпение любого разумного существа, столкнувшегося с системой, где здравый смысл был объявлен вне закона, а квитанция об уплате налога на личную тень считалась краеугольным камнем мироздания. Череда востокесийских бюрократических кошмаров – от слияния цифрового следа с браконьеркой Алевтиной до лифта, проповедующего аскезу пешего восхождения – вытянула из неё что-то важное, некую душевную субстанцию, замены которой не было даже в её вампирском арсенале. Она чувствовала себя не древним хищником, а загнанной лисицей, у которой отняли нору и заставили проходить квесты в лабиринте, нарисованном сумасшедшим чиновником на клочке бумаги от НДС.       Однако сквозь эту усталость, густую, как смог над Новогорском, пробивался стальной луч целеустремленности. Она была близка. Очень близка. Последняя наводка, вырванная с боем из цепких лап цифровой слежки и подкупленного (гипнозом и парой сотен «социальных баллов») клерка сервиса «КосмоСмотр», привела её на окраину города. Туда, где кончался асфальт, заменяемый вечными лужами и осколками советской мостовой, а стеклянные башни центра уступали место унылым коробкам заводских общежитий и покосившимся заборам частного сектора. И вот оно, место назначения: бывшая киностудия «Восточный Луч».       Некогда, видимо, это было место, где рождались грёзы. Судя по выцветшей вывеске в стиле сталинского ампира с позолотой, облупившейся, как чешуя больной рыбы, и гигантским буквам «ВОСТОК-ФИЛЬМ». Теперь же здание напоминало не столько храм искусства, сколько руину, которую забыли снести из-за бюрократической ошибки в номере приказа. Фасад был серым, подернутым вечной копотью и пылью. Окна – частью забиты фанерой, частью зияли пустыми глазницами. Скульптуры муз на фронтоне утратили не только носы, но и всякое подобие вдохновения, напоминая скорее каменных прокажённых. Воздух здесь пах не творчеством, а затхлостью, машинным маслом и подгоревшей проводкой. У ворот, вместо строгой вахтёрши, восседал на табуретке древний сторож в ватнике, с лицом, напоминающим высохшую грушу, и неспешно ловил рыбу в ведре с ржавой водой, используя вместо удочки согнутую проволоку. Прогресс, как видно, сюда так и не добрался, заблудившись где-то между умным мусорным контейнером и лифтом-проповедником.       Гёте, миновав сторожа-рыбака (который даже не пошевелился, лишь крякнул что-то невнятное в сторону «Отдела кадров, третий подвал слева»), шагнула внутрь. Внутри царил полумрак, прорезаемый редкими, мерцающими лампами накаливания. Воздух был густым, пропитанным запахом старой бумаги, пыли времён, плесени и дешёвого растворимого кофе. Стены коридоров были увешаны афишами фильмов, снятых, судя по датам, ещё до того, как Гёте впала в свой многовековой сон. «Трактористы Ждут Победы», «Свинарка и Комбайнёр в Космосе», «Бриллиантовая Рука Шахтёра» – названия и суровые лица героев смотрели на неё с немым укором из прошлого. Пол под ногами скрипел и проваливался местами, грозя отправить путника прямиком в угольный склад эпохи развитого социализма.       Последняя наводка вела в подвал. Гёте нашла лестницу – узкую, крутую, с перилами, покрытыми липкой, сомнительной субстанцией. Спускаясь, она чувствовала, как слой городской копоти на её плаще уступает место более древним наслоениям пыли и забвения. Внизу царил почти полный мрак, нарушаемый лишь тусклым светом из открытой двери в конце длинного, заставленного рухлядью коридора. Воздух здесь был ещё тяжелее, с явным привкусом сырости и чего-то кислого – возможно, забродивших остатков чьего-то давнего обеда.       Дверь в конце коридора была приоткрыта. Оттуда лился тусклый, мерцающий свет старого монитора и доносилось отчаянное клацанье клавиатуры, прерываемое тяжёлыми вздохами. Гёте бесшумно подошла и заглянула внутрь.       Помещение походило не на кабинет, а на свалку снов, потерпевших крушение. Небольшая комната была завалена до самого потолка (который, кстати, был покрыт копотью и паутиной так густо, что напоминал негатив киноплёнки) стопками бумаг. Повсюду громоздились сценарии – в синих папках, в жёлтых, в картонных коробках, перевязанных бечёвкой. Листы валялись на полу, на единственном столе, на развалившемся диване, проросшем пружинами наружу. Многие были испещрены пометками, зачёркнуты целые страницы, на полях ползли каракули отчаяния. В углу пирамидой высились пустые стаканчики из-под кофе – памятники бессонным ночам. Воздух был густ от запаха макулатуры, пыли, пота и дешёвого табака.       За единственным относительно свободным местом у стола, заваленного бумагами и окружённого крепостной стеной из папок, сидел он. Игорь Мольцов.       Тоткий. Это слово первым пришло в голову Гёте. Не просто худой, а именно тоткий – как будто его вытянули и высушили под прессом постоянного стресса и недоедания. Он сидел сгорбившись перед мерцающим экраном старого компьютера, его костлявые плечи напряжены, пальцы с длинными, грязными ногтями бешено стучали по клавиатуре, затем замирали, сжимаясь в кулаки. Седые, неопрятные пряди волос падали ему на лоб. Лицо, обрамлённое небритыми щеками цвета грязного снега, было измождённым, с глубокими тенями под глазами, похожими на синяки. Весь он был – нервный сгусток, обёрнутый в мятый свитер и потрёпанные джинсы. Руки его мелко дрожали даже в моменты затишья между яростными атаками на клавиши.       Он что-то бормотал себе под нос, бессвязные обрывки фраз:       «…нет, не так… черт… мотивы… а если он… нет, клише… опять клише… проклятая середина…»       Гёте стояла на пороге, наблюдая за ним. Века поисков, ярость, жажда возмездия за украденное детище – всё это сжалось в её груди в тугой, ледяной шар. Она не издала ни звука, но её присутствие – древнее, нечеловеческое, наполненное холодной мощью – внезапно ощутилось в душном воздухе подвала. Как падение давления перед ураганом.       Мольцов резко обернулся. Он не услышал шагов – она не ступала, а словно материализовалась из самой тени. Его глаза, красные от бессонницы и напряжения, расширились до невероятных пределов, отражая мерцание экрана и… немой, животный ужас. Он вскочил так резко, что старый стул с грохотом опрокинулся назад, угодив в башню из пустых кофейных стаканов. Та рухнула с жалобным дребезжанием, рассыпая пластиковый прах по бумажному полу.       – Кто… кто вы?! – вырвалось у него хрипло, голос сорвался на визгливую ноту. Он отпрянул назад, прижался спиной к стене из папок, сбивая ещё одну стопку сценариев. Бумаги веером разлетелись у его ног. – Вы… вы из налоговой? Из ЖКХ? Я… я ничего! Я плачу! Вернее, не плачу, но… но скоро! Сценарий допишу, гонорар получу… Я…       Он заикался, его трясущиеся руки метались, пытаясь найти опору, защиту. Он смотрел на неё не как на человека, а как на призрак, на воплощение всех своих кошмаров и неудач, материализовавшееся в этом проклятом подвале. Его взгляд скользил по её безупречной, но чужеродной в этой разрухе фигуре, по лицу, скрытому частично тенью, но излучающему такую концентрацию холодной, безжалостной силы, что у него перехватило дыхание.       Гёте не шевелилась. Она стояла, как изваяние из тёмного мрамора, лишь её глаза, казалось, светились из глубины капюшона или просто тени, падающей от дверного косяка – холодным, пронзительным, нечеловеческим светом. Этот взгляд буравил Мольцова, проникал сквозь дрожь, сквозь страх, сквозь тонкую ткань его изношенного свитера, прямо в самое нутро. Взгляд, в котором читалось всё: века ожидания, горечь потери, ярость плагиата и теперь – ледяное торжество охотника, нашедшего наконец свою добычу в самом грязном, самом жалком её логове.       Мольцов съёжился. Его худое тело сжалось в комок, руки инстинктивно поднялись, как бы защищаясь от невидимого удара. Его дыхание стало частым, поверхностным, свистящим.       – Не… не подходите… – прошептал он, голос его был слаб, как шелест падающей бумаги. – Я… я не виноват… Я не знаю… кто вы? Что вам нужно? Денег? У меня нет… ничего… только… только сценарии…       Он махнул дрожащей рукой вокруг, указывая на горы бумаг – немых свидетелей его таланта, его мук, его краха. Гёте медленно, очень медленно сделала шаг вперёд, в комнату. Её плащ не шелохнулся. Шаг был бесшумным, как скольжение тени. Она ступала по разбросанным сценариям, не глядя на них, её взгляд не отрывался от Мольцова. Каждый её шаг заставлял его съёживаться ещё больше, вжиматься в бумажную стену, словно он пытался раствориться в собственных нереализованных сюжетах.       – Игорь… Мольцов, – произнесла она наконец. Голос был тихим, низким, без видимой эмоции, но он прозвучал в тишине подвала, как удар гонга. Каждое слово падало с ледяной чёткостью. – Тот самый сценарист. Автор «Теней Вечности».       Мольцов вздрогнул, услышав название своего сериала. Но не с гордостью, а с новым приступом страха. Он кивнул, коротко, судорожно, не в силах вымолвить ни слова. Его глаза, полные ужаса и немого вопроса, всё так же были прикованы к её лицу, к этим пронзительным, светящимся в полумраке глазам, которые видели, казалось, не только его, но и всю его жизнь, все его тайные мысли, все его неудачи.       Гёте остановилась в двух шагах от него. Она была выше, величественнее, несмотря на его рост. Аура бессмертной силы и холодной, накопленной веками ярости заполнила крошечное пространство комнаты, давя на Мольцова, как атмосфера на дне океана. Бюрократические кошмары Новогорска, налоги на дыхание, умные мусорки и лифты-проповедники – всё это отступило на задний план. Осталось только это: древняя ярость и жалкий, дрожащий от страха человек, укравший её сон. Её Великий Роман. Её трёхсотлетние муки творчества. Он стоял перед ней – воплощение всего, что ненавидела её бессмертная душа в этом новом, абсурдном мире. И теперь настал момент расплаты.