I. Глава двадцатая. Тридцать поцелуев

      Эрик снова едет переводчиком, Готье и Тони ведут себя так, будто ничего и не случилось. Снова клацанье клавиш ноутбука, вежливый немецкий голос, аббревиатуры, значение которых Ксавье не объясняет, и пистолет на поясе.       В конце вечера, когда клиент уходит, Готье опять приносит шоты и пьяно рассказывает Эрику про «мамзель Мими» из отеля «Розовый тополь». Ксавье вежливо просит его не упоминать о своих похождениях в приличных ресторанах.       Эрик смеётся.       Он уже не помнит о ссоре, почти не думает о Карен и вновь расслабляется, прислушиваясь к интимным подробностям личной жизни Готье. Некоторым вещам стоит прятаться за железными замками, к недовольству Ксавье пьяные руки находят ключи.       Они пьют. Слушают. Снова пьют.       Готье клеит официантку, Эрик клеит мистера К. Ему надо бы вернуться домой, но настроения нет, карие глаза напротив довольно поблёскивают в полутьме столика.       Тони открывает дверь джипа, Готье уезжает в «Тополь». Вместо возвращения в трущобы они едут слушать Моцарта и Rammstein в пустую квартиру без фотографий. Пока Ксавье флиртует, Эрик борется с тошнотой, смущением и ощущением, что лифт перестал ехать. — Может, поломка небольшая, давай позвоню консьержу.       Одна палочка связи, горечь во рту и бесконечные сожаления об алкоголе. Глупость идёт рука об руку с молодостью, карие глаза смеются. — Быстрее, пожалуйста, — полустон-полувсхлип. — Цена каждого слова — поцелуй, деньги вперёд, — Ксавье улыбается и наклоняет голову, пряча телефон в карман.       Свет в лифте жутковато мигает. — Не хочу играть, — Эрик прикладывает ладонь ко рту и прикрывает глаза. Его мелко потрясывает, чёлка спадает на влажный, бледный лоб. — Позвони им ещё раз. — Семь поцелуев и три штрафных, — одеколон смешивается с удушливым запахом пота, жары и тёплого пива. — Уже звонил. — Из меня сейчас… сейчас полезет всё обратно, — Эрик мучительно стонет, вытягивает руку вперёд и пытается нащупать локоть Ксавье. — Такая романтика на пятом свидании, я покорён, герр Вебер. Когда вас вести под венец? — ухмылка переплетается с состраданием; неповторимая гамма эмоций.       Красивые мужчины редко склонны к жалости. — Точно не сейчас, иначе блевану на твои дорогие туфли. — Не переживай, я куплю новые, — Ксавье дразнит его расстоянием в узком пространстве, смеётся над пьянством и пахнет сладостью вишнёвых сигарет.       Лифт шатается, будто пьяный он, а не Эрик, на светло-голубых джинсах подтёки «Пина Колады» и брызги грязи. О рубашке лучше не думать — она сегодня прижималась к унитазу чаще положенного, наверняка что-то да засохло.       И в таком виде идти под венец?       Кло бы умерла со стыда. Дважды, впрочем, не умирают. Свет вновь мигает, вынуждая открыть глаза. От поломок электричества мутит сильнее. Жизнь до ужаса несправедлива: Эрик рядом с мужчиной своей мечты, но желудок так и норовит вернуть проглоченное на пиджак от Армани.       Чёртов пиджак! Люксовая ткань пахнет сексом, предстоящими свиданиями и серебряным колечком от Луи Виттон. У Эрика впереди — лишь очередная рвота в чужом туалете. — Не думай о тошноте, а то стошнит, — Ксавье наконец делает шаг вперёд и накрывает его глаза прохладной ладонью. Сквозь руку не просачиваются мигания. — Помнишь про нашу игру? С тебя тридцать поцелуев, но, так уж и быть, их подарю тебе я.       Ксавье дарит походы в бар, модные часы, жилетку под цвет своих глаз, многочисленные поцелуи и минеты. Эрик пока может предложить лишь перегар и сломанный пополам косяк. Отношения не равны не только по деньгам. — Первый поцелуй — за грязную шлюшку, которая продалась за бургер, — щеки касается гладко выбритое лицо. — Второй поцелуй — за симпатичного немца, который клеился ко мне весь вечер. — Это ужасно, — Эрик то ли о своём состоянии, то ли о моменте в целом.       Лифт не трогается с места. — Третий поцелуй — за твой специфический французский акцент, четвёртый поцелуй — за дрочку на рабочем месте, — Ксавье целует его в висок, не убирая руки с глаз. — Пятый поцелуй — за разбитый стакан с недопитым коктейлем, шестой поцелуй — за почти обоссанное колесо моего джипа.       По щекам плывёт румянец, дышать становится всё тяжелее. В воздухе витает стыд, одеколон и насмешливая забота. Эрика всё ещё тошнит, но в случае, если лифт больше никогда не поедет, он переживёт.       Пусть Ксавье не останавливается. Седьмой поцелуй принадлежит двум фотографиям без брюк, восьмой — минету в туалетной кабинке ресторана.       Они знакомы меньше четырёх месяцев, у них тонна общих воспоминаний; тридцати поцелуев мало.       Девятый — за лохматые волосы, десятый — за сон без трусов. Ксавье может быть грубоватым и насмешливым, но сейчас его губы целуют в тысячу раз мягче обычного, голос отдаёт хриплой любовью. — Одиннадцатый — за несданные отчёты, двенадцатый — за потрясающую задницу, — с закрытыми глазами атмосфера ощущается куда интимнее.       Они стоят в застрявшем лифте, тошнота застывает в горле кислым привкусом, а у Эрика чувство, что Ксавье его медленно трахает. Цепляет рукой обнажённые бёдра, осторожно ускоряет темп, оставляя засосы на открытых ключицах. — Тринадцатый поцелуй — за «мсьё К.», четырнадцатый — за бесконечно возбуждённый член, — внизу живота разгорается огонь, языки пламени лижут яйца. — Пятнадцатый — за твои стоны в моей машине. — Шестнадцатый — за «герра Вебера», — шепчет Эрик и подаётся вперёд, мягко задевая губами острый подбородок. — Семнадцатый — за твои красивые скулы. — Восемнадцатый — за взгляды недотраханного мальчика, — Ксавье улыбается, гладит его по волосам. — Девятнадцатый — за абсолютную непунктуальность. — Двадцатый — за стол из красного дерева в твоём кабинете, — лифт резко дёргается, но Эрик даже не замечает, полностью погрузившись в соитие. — Двадцать первый — за минет под этим столом.       В штанах напряжение размером со вселенную, больше только любовь, которой пахнет от Ксавье. Член внутри двигается всё быстрее, секунды до оргазма растекаются смазкой на влажной головке. Эрик стонет, двигается ближе, чувствует ладонь на талии. Ксавье держит его двумя руками, как фарфоровую куколку, которую боится разбить. — Двадцать второй — за красные отпечатки на ягодицах, двадцать третий — за доверчивые слова. — Двадцать четвёртый — за пальцы на глазах, двадцать пятый — за хриплый голос, — лифт куда-то едет, свет наконец перестаёт мигать, кабина погружается в полутьму.       Ксавье дышит ему в шею, обсасывает мочку с пошлым причмокиванием. Эрик думает о том, как откроются двери и их найдут рабочие в до ужаса откровенной позе. Они голые или джинсы перестали ощущаться на коже? — Двадцать шестой — за твой жуткий латте с кленовым сиропом, двадцать седьмой — за цепочку, забытую в гостинице, — ласковый поцелуй на грани губ. — Двадцать восьмой — за то, что я бесконечно хочу тебя, Эрик Вебер, в любом положении, ситуации и самочувствии. — Двадцать девятый — за пиджак от Армани, — Эрик тяжело дышит, сотрясаясь в экстазе. — Тридцатый — за твой дурашливый пьяный вид, от которого хочется кончить, — Ксавье наконец целует его в губы, прижимает к нагретой металлической стене.       Эрик кончает одновременно с прибытием лифта на этаж. Тридцать поцелуев за тридцать минут. Он не блевал, но джинсы всё равно грязные, а во рту привкус тошноты. Запах пива сменяется запахом секса, Ксавье несёт его до квартиры на руках, прижимая к груди, как невесту.       Немецкий мальчик влюбился в своего начальника и испачкал лифт в его доме спермой. Французский коллекционер куколок никогда не отпустит бледную руку своей лучшей статуэтки.       В пламени страсти сгорает лифт, дом и двое несчастных влюблённых, заляпанных любовью.