Fourth turn

Это… оказывается немного сложно, наверное?  Чимину кружит голову. Позорно и наивно. В его-то тридцать с дюжим хвостиком.  На работе он порхает. Детишки непоседливы, но очень-очень сладкие. Больше омежек, чем альф, но это и логично. С ними Чимин больше играет, чтобы удерживать на занятиях фокус внимания. Учит правильно слышать музыку, учит самовыражению, потому что у них тут не унылый балет, а свободный контемп, учит позициям, выдумывая стишки и аналогии к каждому движению.  – …Большой-большой арбуз! – тянет он, наблюдая за потешно старательными малышами в зеркало. – Крепко-крепко держим!.. И тут – бам! Уронили! Ручки выше-выше-выше!.. Он работает с поднятыми шторами. И когда ходит среди детей, чтобы поправить им спинки и локти, с перманентным постоянством замечает в окнах курящих внизу альф. Своих, вроде как, альф. Либо по одному, либо двух сразу.  Они выбирают себе замечательный угол обзора на танцевальный класс, базируясь теперь не под козырьком автосервиса, а через дорогу, у бара. И нисколько не смущаются того, что их каждый раз ловят на слежке. Только мордами сытыми мелькают.  …И по вечерам, когда из зала забирают последнего довольного дитенка, а снаружи сгущается тьма, Чимин меняет личину, превращаясь из статного хореографа в простого увлеченного омегу. Со своими маленькими омежьими потребностями.  Сегодня после работы он прыгает в черный пикап.  – Завтра ко мне придут старшенькие, – хвастает, протягивая к Чонгуку руки. Альфа обнимает его одной за талию, тепло целуя в мягкую щеку.  – Мда? Набралась-таки группа?  – Да. Семеро – уже хорошо. Дальше само пойдёт. А зимой на конкурс их запульну. Уже взял на заметку парочку мероприятий.   – Устали?  – Нет. – Богема забирать нужно?  – Нет, с ним сегодня мой папа.  – Голодны?  – Голоден. Чонгук коротко улыбается, тут же дергая рычаг.  Чимин… целовал каждого пару раз. Без лишней спесивости, просто вдумчивые, аккуратные поцелуи, хоть душа и просила другого…  Но он ощущал, как Чонгук накрывает ладонью его бедро, мягко поглаживая самыми кончиками, и брал на заметку – нужно завтра. То же самое. С Тэхеном.  Он позволял Тэхену уткнуться в свои плечи, когда они сидели на капоте Мустанга, разглядывая мигающий огнями город с высоты обзорной площадки, и невольно вел между альфами счет. Никого не обделить, никого не обидеть. Улыбнуться им – с одинаковой лаской. Потрогать их – выверено, Чонгук, кстати, шире, а Тэхен немного повыше…  Чонгук любит гладить, а Тэхен – сжимать и притискивать.  У Чонгука в фетишах целовать и перебирать его пальцы, Тэхену нравится терять себя в его шее.  Он грязный, грязный испорченный омега, и очень жадный… Но ему кажется, что пазл так не сложится. Его сердце все равно между ними мечется, как бы его не заверяли, что все в порядке.  Его не торопят – ни один, ни второй. Дают обвыкнуться, дают притереться.  Он сидит у них в гараже в своей танцевальной светленькой форме – купальник, леггинсы и шифоновая короткая юбка – и ему почти что свивают в кресле гнездышко. Чимин наблюдает за визгом шин, за грубой работой четырех сильных рук, за перекатывающимися мускулами, и почти слюнями капает. Ловит чмоки и ласковые словечки, то один подойдет, то второй.  Стыдно. И сладко.  Лето – сезон любви. К нему записываются несколько пар молодоженов, чтобы он поставил им свадебные танцы.  Тэхен приглашает Чимина в их с Чонгуком квартиру, сажает после ужина на обеденный стол и целует впервые так мучительно-томно, глубоко, что Чимин на него почти запрыгивает.  Но он этого не делает. Потому что тогда его славный заяц останется не у дел.  Сердце. Мечется.  – …Кто в теремочке живет, кто в невысоком живет?  – Я, мышка-нолушка!  – Я, лягушка-квакушка! – Я, зайчик-побегайчик! – И я, лисичка-сестричка! – Я… ммм…  – Волчооок?.. – Я, волчок-селый бочок! – А ты кто? – А я мишка косолапый!  – Иди к нам жить! Медведь и полез в теремок. Лез-лез, лез-лез — никак не мог влезть. И говорит… – А я лучше у вас на клыше буду жить!  – Да-а, умница, Богем! Влез медведь на крышу и только уселся — бах! И развалился теремок. Затрещал теремок, упал набок и весь развалился. Еле-еле успели из него выскочить мышка-норушка, лягушка-квакушка, зайчик-побегайчик, лисичка-сестричка, волчок-серый бочок… – А потом новый телемок – лучше плежнего выстлоили!  – Уже всю сказочку наизусть знаешь. Тебе, может, уже другую пора, а?  – Не-ет! Я эту люблю.   То-то и оно. Чимин закрывает книжку, целует сына в лоб, помогая ему устроиться в кровати, и сам думает – к чертям его теремок развалится, если он туда задумает в один момент пускать и зайчика-побегайчика, и мишку косолапого. Как-то так.  Сокджин быстро понимает, что у него кто-то появился. С хитрой мордахой в экране айфона предлагает забрать Богема на выходные, выспрашивает, а Чимин и не знает, что ему сказать. Да, мам, у меня, кажется, появился любовник… То есть еще не любовник, пока что просто ухажер… Он помоложе меня на десять лет… Ну и, если совсем уж честно, их, вообще-то, двое. И они, вроде как, не против друг друга. То есть у нас не тройничок, но… Но что? Но Чимину бы этого… хотелось? В один момент это становится уже каким-то чертовым выверенным расписанием. Выходит за рамки допустимого. Вчера один, завтра второй, сегодня он пускает Чонгука домой, и альфа ворчит, порыкивая, прямо ему в грудь, нетерпеливо потираясь щекой об соски сквозь ткань шелковой майки, а послезавтра Тэхен нагрянывает к нему в опустевший после занятий зал и поднимает на руки одним рывком, вжимая спиной в потеющее за ними зеркало.  Омега изводит и себя, и двух лбов здоровых. И, когда совсем уж невмоготу становится, он решает, да где бы наша не пропадала.  Что он, на двух щенков управы не найдет, а? 

***

О ворвавшемся в сервис урагане в виде миниатюрного омеги в голубом болеро парней предупреждает сначала колокольчик, а потом и изображения на камерах. Тэхен, отвернувшись от мониторов, дожевывает за обеденным столом свой хот-дог, Чонгук прекращает бросать в стену баскетбольный мяч.  Чимин залетает к ним в бытовую комнату без стука.  – Знаете что? – говорит он, сложив на груди руки. Обвинительно почему-то слегка. – Я устал разрываться между вами двумя. Нет, Тэхен, сядь на место и проглоти сначала все. Умница. Так вот, я не хочу между вами разрываться. Я хочу сразу двух – или вообще никого. И когда я говорю сразу двух – это значит не по-отдельности.  Тэхен и Чонгук переглядываются в каком-то молчаливом переговоре. И переговор этот затягивается как-то.  Что ж, Чимин и не надеялся получить от них внятного молниеносного ответа.  Он уж было поворачивается, чтобы уйти так же стремительно, как он пришел, но дверь перед его носом закрывают. Омега ведет взглядом по татуированной руке, упершейся в древесину, и весь вытягивается, когда с другой стороны над его ухом раздается бархатное: – Уверены, что понимаете, что от нас требуете, господин Пак? Да, черт побери. Да. Он уверен. Уверен, как никогда. Потому что внизу, между ног, мгновенно становится ужасно мокро и горячо, хотя до него даже еще никто не дотронулся. Только нависли двумя большими жаркими телами за спиной.  Чимин быстро поворачивается к альфам и, не дав себе передумать, обнимает их за шеи. Тянется сначала к Чонгуку. Целует быстро, сразу с языком, цепляет губами колечко в его губе, мягко оттягивая. А потом, не раскрывая глаз, прижимается и к Тэхену. Прямо этим же самым порочным раскрасневшимся ртом с поблескивающими следами от чужой слюны.  Тэхен отзывается на омежьи выкрутасы надломленными бровями и зычным стоном прямо в мокрый поцелуй. Чонгук давит прерывистый выдох, спускает руку Чимину на бок, трет с силой выступающую тазовую косточку большим пальцем.  – У нас такой хороший омега, – шепчет, целуя Чимина в удобно подставленную шею. – Решительный.  Чимин запрокидывает голову, выгибаясь. Тэхен гладит его большой ладонью по холке, оттягивая волосы, наблюдает темным удовлетворенным взглядом, как тонсен легонько покусывает белую кожу натянутого тонкого горла.  – Знаете, чего хотите, – продолжает он слова Чонгука, залипая. Вторая его ладонь накрывает поджатый омежий живот. – Вы нам этим и нравитесь, Чимин-щи.  Чимин затуманенно смотрит на Тэхена снизу вверх, уже готовый похныкивать. Чонгук стягивает с него болеро, оголяя плечи, ласкает хрупкие косточки языком.  Вот так правильно. Вот так все на своих местах.  Чимин зарывается в кудри Тэхена всей пятерней и клонит к себе обратно. Тэхен умеет целоваться как-то так, на грани чего-то совершенно грязного, с языком, почти достающим до гланд, сминать губы так, что почти больно. Его рука стискивает Чимину шею до легкого головокружения. Чонгук подпирает своим коленом его промежность, позволяя течь сквозь леггинсы прямо на свои джинсы.  – Потритесь, господин Пак, – в голосе Чонгука слышится чуть ехидная сбитая улыбка.  Вот же ж. Будут припоминать ему этого господина Пака во веки веков. Щенки паскудные. Чимин трется – послушно – но царапает младшего под майкой, прямо над кромкой штанов. Румяный такой. Оба румяные. Такие хорошие альфочки. Заведенные, с бушеватыми феромонами, с дикими широкими зрачками. Ароматные. Крепкие. И руки их, по телу гуляющие, ни разу друг с другом не сталкиваются. Сжимают с двух сторон маленькую грудь, а потом синхронно спускают тонкие лямки боди вниз по плечам.  Чимин удушливо вдыхает. Какая же грязь.  Как ему нравится.  – Блять, как же красиво, – бормочет негромко Тэхен. Придерживает одной рукой мягкую округлость, покручивая большим пальцем по вставшему розовому соску, убирает ткань тонкой шифоновой юбки в сторону, чтобы было лучше видно, как трется с оттягом омега своей киской сквозь ткань об бедро Чонгука. – Эта форма, все эти ваши юбочки, гетры и топы. Вы в них как зефирка. Так бы и сожрал.  И он правда наклоняется и жрет. Накрывает пылким клыкастым ртом ореолу, сжимает в ладони, посасывает с таким рвением, что омега не сдерживается и стонет, стукаясь затылком об древесину двери за собой.  Чонгук склоняется ко второй груди, больше полизывая, чем целиком накрывая губами, и медленно спускается пальцами за пояс леггинсов, ловко расстегивая там боди.  Накрывает влажную промежность всей рукой…  Стискивает мягкие половые губы сквозь ткань тоненького белья…  Чимин заполошно ахает, обнимая две склонившееся к нему головы, вжимает в себя, подставляется…  В помещении гаража звякают колокольчики. Тэхен гневно выругивается, отрываясь от Чимина так, словно его на живую прилепили и теперь отдирают.  Он целует его во влажные распахнутые губки, целует, не удержавшись, еще раз прям в сердцевину соска, ерошит руками свои сбитые кудри и раскрывает дверь, двигая распластанного по ней Чимина. Исчезает снаружи, незаметно поправляя вздыбленную ширинку.  Чонгук прихватывает капризно мякнувшего Чимина прямо на руки.  – Он вернется, – увещевает, перенося заведенного омегу к дивану. Только усадить успевает – Чимин сам выпрыгивает из кроссовок, стягивает с себя опостылевшие леггинсы, оставаясь лишь в юбке и свернутом купальнике, и хватается пятерней за крепкий стояк перед своим носом.  Гладит.  Урчит удовлетворенно.  Чонгук жмурится, на мгновение вскидывая к потолку голову. Когда омега уже оперативно забирается в его ширинку, мотает головой и тяжело отнимает от себя его руки. – Потерплю, – буркает. И валит Чимина на диван грудью, задирая юбку и сдвигая налипшую на складки ткань тоненьких светлых стринг.  Чимин задирает повыше таз. Чонгук упирается в диван одним коленом, гладит его двумя пальцами, размазывая омежий сок по всей промежности. Не мучая, проникает внутрь сразу двумя пальцами.  – Только не кричите, – тихонько улыбается над ушком. – А то нам всем будет очень неловко. И начинает работать рукой не хуже отбойного молотка. Чимина на диване всего аж сотрясает. Он даже не стонет, послушно глотая звуки, из распахнутого рта только поскуливания какие-то срываются. Он мечется, поджимает пальцы, прячет лицо в руках. Чонгук тяжело дышит ему в затылок, между их тел чавкает и хлюпает, настолько омега мокрый. Наверняка татуированная лапа Чонгука в смазке уже по самое запястье.  Альфа выпрямляется, давя ему ладонью на поясницу. Заставляет еще сильнее задрать зад, заглядывает в полный беспорядок между омежьих ног, восхищенно матерится сквозь зубы и подключает вторую ладонь, стимулируя теперь и клитор.  Чимин весь замирает, вытягиваясь. Только дышит быстро-быстро, уперевшись в диван влажным лбом.  Большая ладонь зачесывает ему от лица длинную светлую челку. Вернувшийся незаметно Тэхен, присев возле дивана на корточки, жадно всматривается в его поплывшую от вожделения физиономию.  – Вот так, – тянет, целуя Чимина в горячую щеку. – Чонгук-и не дал вам тут соскучиться без меня, правда же?..  Второй мужчина, второй жизненно необходимый ему сейчас феромон – возможно, организм Чимина лишь этого и ждал. Потому что, стоит только Тэхену слитно спустить руку по его выгнутой спине и звонко шлепнуть по вскинутой попке, Чимин мелко взвивается и кончает.  Чонгук аккуратно вынимает из него руки, встряхивая их от лишней влаги, и помогает осторожно опустить на диван затекшую поясницу, очень правильно разминая ее большими пальцами.  – Так красиво кончаете, – продолжает вожделенно шептать ему под Тэхен, неспокойно потираясь всем лицом о шею и виски. И вправду как большой ласкучий кот.  – Ты долго, хен, – доносится тяжелый голос Чонгука из-за их спин.  – Еле всех не прогнал нахрен.  Чимин приподнимается на диване, не стесняясь ни оголенной груди, ни все еще задранной юбки. Переворачивается, облизывая пересохшие губы, и непримиримо дергает Чонгука за пояс джинс, все еще не насытившись.  – Расстегивайте. Оба.  Изведенных альф дважды просить не нужно. Чимин подбирает под себя колени, сжимая их члены в обеих своих руках, взвешивает, ласкает темным взглядом, а потом и губами прямо по вздутым венкам.  – Это пиздец, – проникновенно делится Тэхен откуда-то сверху. Чувственно надламывает брови, излюбленно зарывается пальцами Чимину в загривок.  – Пиздец, – Чонгук не спорит. Ему, маленькому зайцу, наверное, больно уже. Терпел тут все это время, заботился об омеге.  Ну ничего. Омега тоже сейчас о нем как следует позаботится.  Чимин пускает его член себе за щеку, поднимая ласковый взгляд. Сжимает в другой руке достоинство Тэхена, быстро работая кулаком, и почти в такт начинает насаживаться ртом, все глубже и глубже, умело расслабляя горло и пропуская соленую головку как можно дальше.  Чонгук от обнимающих его ощущений стонет почти жалостливо, хватается неустойчиво за плечо Тэхена. Тэхен тоже стонет, но уже просто, кажется, от зрелища, аккуратно придерживая Чимину волосы и гладя его по втянутым щекам.  Этому омеге даже помогать не нужно. Он знает свое дело получше альф.  Как он там говорил?.. Разрываться не хочет между ними?  Что-то пошло не по плану. Он все же немного разрывается. Хорошенько обласкав Чонгука, тут же разворачивается, чтобы вобрать в себя Тэхена, переключается между ними сбито, порывисто. Ему не жаль поделиться глубинами своего гостеприимного рта. И совсем не жаль совершенно перепачканной слюной и предсеменем майки, сдвинутой под обнаженную мягко подпрыгивающую грудь.  Сверху клекот, мрачные жгучие взгляды и напряженные челюсти. Чонгук кончает раньше – ахает, словно от боли, и моська у него очаровательно потрясенная делается.  Чимин ловит почти все его семя языком.  – Пиздец-пиздец-пиздец… – кулак Тэхена в его волосах все же сжимается, натягивая пряди до неприятного. Чимин понятливо приставляет к своим губам теперь уже его член, сильнее стискивая на нем свой кулак.  На спинку дивана он откидывается совершенно разрушенным. С катастрофически затекшей челюстью и перепачканным… всем. Оттирает губы и щеки тыльной стороной ладони и поднимает взгляд на двух альф.  Чонгук падает перед ним на колени, ловит лицо в ладони и крепко целует в рот, нисколько не побрезговав. Утыкается носом в висок, загнанно сопит в него. Улыбается мечтательно.  Альфочка. Что за альфочка.  Тэхен опускается грузно на диван рядом. Еле справляется со своей ширинкой.  – Вот это да… – тянет он потерянно. Гладит омегу по согнутой ножке, любуясь изгибами. – Мы, наконец, осквернили нашу берлогу.  Чимин разбито смеется.