Часть 2

      — После стольких лет разлуки я, наконец, могу рассказать тебе о своих чувствах, — Юра обхватывает двумя руками усыпанные веснушками щёки, бегло смотря в карие глаза. — Скажи, скажи, что тоже любишь меня! — лицо принимает выражение искренней надежды.       — Прости меня, — правая рука касается мягкой бледной щеки, а левая сжимается в кулак, пока Илья старательно пытается отвести взгляд. — Ты знаешь, как они к этому отнесутся. Я не могу заставить себя произнести эти слова, пока народ строит мой образ, как человека, дающего любовь ему и только ему. Будет слишком эгоистично не оправдать ожидания.       — Не говори, что бросишь меня вот так! — Расстояние между лицами становится всё меньше, а голос переходит на крик. На глазах выступают слёзы, на что Тихонов лишь увиливает от чужих прикосновений, переходивших к шее, разворачивается и, хватаясь за голову, неспешно уходит, стараясь не оборачиваться, а Юра падает на колени, громко захлёбываясь рыданиями.       — Отлично! Я же говорил, что вы хорошо сработаетесь. И не зря вас вместе поставили, молодцы. Можете отдыхать, раз первое действие уже от зубов отскакивает. — Постановщик поднимается со своего места и вальяжно уходит. Эмоции на лицах ребят быстро сменяются, Исаковский вытирает реально выступившие слёзы, а Илья просто ложится на пол рядом, глубоко дыша.       — Настолько в роль вжился? — С лёгкой, уже не такой враждебной усмешкой, но всё ещё таящей в себе желание куда-то уколоть, произносит Тихонов.       — Ой, да заткнись. Тебе даже вживаться некуда, твой персонаж просто бездушный камень. Хотя, с твоим-то характером, такого сыграть ещё постараться надо. — С надменной ухмылкой он произносит, а затем хватает бутылку с водой, дабы после таких криков горло увлажнить.       — Между прочим, у него реальная проблема: выбор между своим народом и любимым человеком. А ты поаккуратней со словами про мой характер, я и втащить могу. — В словах не так чувствовалась угроза, как тогда, шесть недель назад. Но перекидываться колкостями они от этого не прекращали.       — Ну-ну, а я о чём. — Посмеиваясь, Юра делает ещё глоток, — Помню я, как ты можешь. — указывает на пластырь на щеке, после чего Илья поднимается, принимая сидячее положение и всматривается в чужое лицо.       — Ты до сих пор прячешь шрам? — Он аккуратно склоняет голову к плечу.       — А ты за всё это время не заметил? — Карие глаза невольно отвелись, а губы поджались. — Да всё нормально, просто так привычнее. Когда вижу себя в зеркале без пластыря, ощущения странные. — Под тихий вздох он берётся за телефон и быстро просматривает уведомления, останавливаясь на одном и после поднимая голову. — Рома с Костей зовут погулять сегодня. Пойдешь?       — Если не буду видеть там твоё тупое лицо. — Он резко поворачивается и смотрит в голубые глаза исподлобья.       — Какая жалость, секунду назад ты печально вздыхал, узнав, что мне не нравится мой шрам. — Губы слегка растягиваются в ухмылке, а сам Юра подходит и аккуратно садится на корточки рядом. — Мозолю тебе глаза своим «тупым лицом». — Вырывается в ответ на непонимающий взгляд и изогнутую бровь. — Пойдём, они всё равно ждут нас обоих. — Поднимается и зачем-то протягивает руку, чтобы помочь встать. Почему-то с такого ракурса при тёплом освещении еле работающих ламп он выглядит как-то по-особенному. Красиво, что ли. Брр, нет, этого засранца даже объективно оценивать не хочется. Но Илья руку кладёт в чужую, встречаясь с теплом аккуратных пальцев. Странно, за всё это время они так много раз касались друг друга самыми разными частями тела и в самых разных местах, в рамках постановки конечно, но именно сейчас ему в голову бросается это прикосновение, пока он, поднимаясь, невольно греет свою всегда замерзающую руку. — Выглядишь жутко, убери это выражение лица. — Юра отпускает холодную конечность, оставив незамеченным контраст температур и в принципе не придав значения случившемуся, и хватает свою сумку, оставленную рядом из-за лени идти несколько лишних шагов до гримёрки, скрываясь в выходе. Илья мысленно ударяет себя по лбу, а после идёт в том же направлении, взяв свои вещи тоже.

***

      Общение в одной компании показалось... не таким уж раздражающим? Да, похоже на то. Юра был довольно интересным человеком, пусть Илья и не старался показывать этого. Но некая заинтересованность не осталась незамеченной, что сподвигло Исаковского на очередные колкости в его сторону, на которые Тихонов отвечал по желанию, если было настроение. А иногда просто не хотелось как-то его задевать, что показалось ещё более странным, чем всё происходящее.       С момента одобрения постановщиком первого действия прошёл примерно месяц и куча практически ежедневных репетиций, проходивших в театре. Но в один случайный день из-за ограниченного времени с Юриного языка сорвалось неожиданное предложение продолжить у него дома, что ввело Илью в секундный ступор и неспособность придумать какую-нибудь колкость в ответ, но желание отточить всё до идеала заставило дать согласие.       Стоя на пороге и завороженно рассматривая чужие хоромы под довольное мяуканье, он чувствует лёгкий толчок локтем, заставляющий перевести взгляд на Юру.       — Чего застыл? Разувайся и пойдём уже. — За этим последовала резкая смена направления взгляда на ластящегося к ногам котика, заставившего хозяина квартиры отвлечься от товарища и забравшего всё внимание себе.       — Не знал, что у тебя есть кот, — он аккуратно присаживается рядом, поглаживая радостный комочек шерсти, и, невольно повторяя его выражение лица, полностью пускается в нежности. — Как его зовут?       — Я не думал об этом, просто Кот. — Слегка приподнимает уголки губ и облокачивается о шкаф рядом, совершенно забыв об изначальной цели их прибытия сюда и засматриваясь на умиротворённое веснушчатое лицо. Наверное, за всё время их знакомства он впервые видит его таким... спокойным, что ли. Он мог объяснить его постоянную напряженность с первого дня учёбы вплоть до крайнего дня работы погоней за идеалом, а сейчас почему-то так приятно смотреть на расслабленного нежно улыбающегося Илью. Неловко повернувшись к нему в профиль, он продолжил мысль. — Голодный?       — Вау, волнуешься? — Уже полностью сидя на полу, скрестив ноги и отдавая всё свое внимание пушистому чуду, он на время отводит взгляд на Юру, ехидно прищуриваясь и ухмыляясь, обнажая зубы. Мило.       — Нет, просто хочу, чтоб ты отравился. — Он склоняет голову к плечу и скрещивает руки на груди, копируя выражение лица напротив. Но Илья, наконец, отлипает от Кота и, разувшись, следует за Исаковским на кухню.       Взглядом пройдясь по помещению, он заприметил работающую духовку, размораживающуюся рыбу в раковине, переполненную посудомойку и ещё кучу посуды рядом. Вдруг на столе перед ним появляется тарелка с куском шарлотки на ней.       — Нормального у меня пока ничего нет, так что, что имеется. Надеюсь, ты такое ешь. — Приговаривает Юра, наливая чай и ставя сахарницу в середину стола.       — Ты готовишь? — Ещё раз оглядывает кухню.       — Иногда. В последнее время много времени свободного, вот и занимаю руки, чем есть. — Наблюдает за тем, как первый кусок отправляется в чужой рот, а после сам берёт вилку. — Сорян, если слишком сладкая, мог сахара пересыпать.       И опять извиняется. Илья заметил, что он часто так делает из-за любых мелочей, это «сорян» уже въелось и в его голову, и, как ему казалось, в Юрин язык. Причём это не выглядело искренне, скорее просто привычка. Но отчего-то было приятно слышать хотя бы такие извинения от него.       — Нормально. — Не хотелось хвалить его, а то ещё зазнается. Мысль о том, что это вкуснейшая вещь в его жизни, останется неозвученной, хотя Юра и без слов всё понимает. Не умеет Тихонов эмоции скрывать, не умеет.       Сменив тему на какую-то более незамысловатую, они провели ещё некоторое время за столом, а после, переместившись в комнату, Илья и её принялся рассматривать. Двуспальная кровать в углу рядом с окном, в другом углу — стол со всякими случайными вещицами, на стенах — неработающие часы и плакат какой-то неизвестной ему группы, а на полу мирно расстелен белый пушистый коврик. Пустовато, что ли.       Наконец, они занялись тем, из-за чего собрались. В принципе, надобности ещё раз репетировать уже наизусть выученное второе действие смысла не было, но раз их прервали прямо на середине, чисто для галочки стоило. А потом и вместе с первым прогнать неплохо было бы.       И с того дня они как-то негласно стали собираться только у Юры, лишь изредка проводя время в театре, если до этого были заняты чем-то там. Часто репетиции плавно перетекали в простые разговоры, чего никто не замечал, пока не становилось очень поздно, из-за чего принималось решение остаться вдвоём и на ночь, и, если повезёт, продолжить на следующий день. Костя как насчёт завтра погулять :ьь вчетвером 23:54 Рома Можно Илья, Юра? 23:56

Вы

Не раньше двух только если

02:16

Исаковский такого же мнения

02:18

Костя ??? 02:19

Вы

Я у него на ночёвке

И раньше часа не проснусь

02:19

Костя ЧЕГО 02:19 Рома Что прости 02:20       А потом в него прилетает подушка, а перед ним красуется сидящий рядом на кровати довольно ухмыляющийся Юра, подпёрший щёку рукой и заколовший волосы. Почему-то выбивающиеся из пучка прядки и горящие в свете стоящей рядом лампы глаза обратили на себя особое внимание.       — Ты не рассказывал разве? — Наконец подал голос, а в ответ получил отрицающее покачивание головой. — Странно, я думал, ты им всё рассказываешь.       И спустя время вспоминая этот диалог, он задумывается. Хотя первые недели Юра был самым обсуждаемым Ильёй человеком и каждое их взаимодействие или лично его деяние не оставалось без внимания, действительно странно, что он не придал этому значения и не посчитал нужным рассказать тем, кто знал его лучше, чем он сам. Причём взаправду не понимал, почему.       На самом деле, он много чего не понимал. Не понимал, почему их поставили вместе. Не понимал, почему его друзья так быстро его приняли и теперь они общаются вчетвером. Не понимал, почему он так себя вёл и так напрашивался на ненависть. Не понимал, почему ему хочется больше времени до тошнотворной точности отрабатывать каждую сцену. Не понимал, почему именно с ним. Не понимал, почему каждый его рассказ слушал с неподдельным интересом. Не понимал, почему каждый раз засматривался на его красивый, нет, привлекательный, да нет же, очаровательный, да блять, профиль. Не понимал, почему замечал каждое изменение блеска в глазах. Не понимал, почему в принципе заглядывал в них. Не понимал, почему уже какой по счёту день думает только об этом придурке. Ничего не понимал. Не понимал? Нет. Всё понимал.       Осознание ударило по голове, как тяжеленный кирпич. Делая бредовые пометки о планах на ближайшую неделю, он вдруг вздрагивает и замирает, пытаясь... Что пытаясь? Отвергнуть? Обмануть себя? Смириться? Вот уж не думал, что за такой короткий, как ему казалось, промежуток времени, проведённых бок о бок с этим идиотом, он вляпается... в это. Теперь надо что-то с этим делать, потому что просто так это оставлять нельзя, ибо сам знает, что у него всё всегда на лице написано.