Глава четвертая. Становление Севики

Глава четвертая. Становление Севики

20 лет назад

Внутренний мир маленькой Севики был наполнен болью и одиночеством. Не то чтобы другим детям в нижнем городе жилось легче, но у многих из них были семьи или друзья, у Севики же не было никого. Маму она помнила хорошо — ее уставшее лицо, кашель, который не утихал неделями, и ту выученную улыбку, застывшую на лице, чтобы хоть немного успокоить дочку. Мать умерла, когда Севике было шесть. Болезнь легких в Зауне считалась приговором — лекарства стоили дорого и их было практически не достать. Своего настоящего отца она никогда не знала и после смерти матери, осталась с отчимом. Говорили, он когда-то был неплохим инженером, но жизнь подкосила его, он запил, скатился на дно и теперь его пристанищем был старый подвал покосившегося дома, а работой — продажа найденого на свалке. Когда Севика немного подросла, отчим и вовсе перестал работать, взвалив на девочку задачу зарабатывать на пропитание им обоим. Днем она стояла за прилавком, ночью — шныряла по каналам, развалинам, складам, таща домой всё, что хоть как-то можно было продать: линзы, шестеренки, жестяные крышки, банки с остатками химикатов. Временами, ей удавалось отыскать что-то по-настоящему ценное, но чаще — просто мусор. От тяжёлой работы тело Севики стало крепким, жилистым, словно выточенным из камня. Плечи у неё были широкие, руки — сильные, с плотными, как у ремесленника, ладонями. С годами она только крепла и в ней была та выносливая, угрюмая сила, что часто встречается у тех, кому с детства приходилось бороться. С ней почти никто не общался, мальчишки сперва дразнили ее или пытались стащить что-то с прилавка, но получив отпор — отступали. Может быть кто-то и хотел докопаться до Севики, только знали, если она разозлиться — беды не миновать, девочка дралась каждый раз, как в последний, не зная жалости. Даже местные задиры, обычно отнимавшие деньги у младших — обходили её стороной. Но если на улице она была грозой, то дома — просто мишенью. Крик начинался, как только она переступала порог. Отчим кричал на неё, будто это она была виновата в их нищете, мешая ему жить. Со временем одних криков ему стало мало, и он начал избивать ее. Севика пыталась молчать и не смотреть ему в глаза, надеясь, что это сдержит его ярость. Но с каждым разом удары становились сильнее, а передышки между ними — короче. Девочка не могла противостоять взрослому мужчине, поэтому выбрав тактику быть незаметной — часто убегала и ютилась в пустых ангарах, вентиляционных шахтах. Заун был полон укрытий, но ни одно из них не было ее домом. Ночью она сжималась в комок под гудящими трубами, а утром, будто ничего не случилось, снова выходила на рынок. Вандера и Силко она знала. Первый — высокий, улыбчивый, с громким голосом, второй — тихий, как будто всегда в тени, но с пронизывающим взглядом и острым умом. В тот день, пряча от любопытных глаз синяки и разбитую губу — “подарок” отчима, Севика заметила, как они подошли к её прилавку. — Есть шестерёнки? Пилтоверские, с маркировкой, — спросил Вандер. — Пятнадцать медных за штуку, — буркнула она, не поднимая глаз. — Ого, дорого, — усмехнулся Вандер. — Даю десять. Севика зыркнула на него исподлобья и повторила, как отрезала: — Пятнадцать. — Она тебе врежет, если будешь торговаться, — усмехнулся Силко, расстегивая кошель из темной кожи и неспешно отсчитывая монеты. Он всегда платил без спора — будто деньги не имели для него значения. — Как тебя звать, здоровячка? — Севика. Он бросил монеты на стол, забрал товар, и уже собирался идти, как послышался голос Вандера: — Слышал, ты парней на улицах метелишь. Если надоест торговать — приходи на бои. В субботу, в семь, в «Разлом». Там явно побольше сможешь заработать.

***

10 лет назад

Когда Севике исполнилось семнадцать, бои прочно вошли в ее жизнь. За один выигранный бой платили немного, а проигравших не жалели. Иногда после особенно жестких поединков, Севика едва могла дойти домой, но чаще даже не пыталась. В зале, за самодельным рингом, всегда находилось свободное место на матах. Там она и ночевала под гул труб, завернувшись в старую куртку. Она была первоклассным бойцом. Упрямство, сила и накопившийся за годы ярости гнев делали своё дело: Севика не отступала, не плакала, не просила пощады. Благодаря тяжелой работе, она была вынослива, а жизнь так закалила ее характер, что она не знала жалости ни к себе, ни к сопернику. Постепенно, в Зауне она приобрела репутацию той, кто бился до последнего. Однажды, после очередного ожесточённого боя, к ней лично подошёл Силко, протянув холщовый мешочек. —Это тебе за победу, я ставил на тебя. Севика недоверчиво приподняла мешочек, заглянула внутрь и затаила дыхание. Золото. Намного больше, чем ей когда-либо платили. За выигранный бой обычно давали два, максимум три золотых, а тут звенело не меньше тридцати. — У меня есть к тебе предложение, Севика, — сказал он спокойно, намеренно назвав ее по имени. — Мне нужен телохранитель. Кто-то, на кого можно положиться. Кто умеет драться и не дрогнет в нужный момент. Думаю, ты подошла бы. Что скажешь? — Спасибо, но мне и тут хорошо. — соврала Севика. Хорошо ей не было, но связаться с Силко — значило навсегда потерять право на спокойную жизнь. Она знала: ему служили либо те, кто не боялся умереть, либо те, кто не умел жить иначе. Мужчина усмехнулся, будто прочитав ее мысли. — Предложение остаётся в силе. Подумай, — вкрадчиво сказал он и вышел, оставив её одну.

***

С того разговора прошло несколько месяцев. Силко по-прежнему держался в тени своего друга, но дела шли в гору: с кем-то он договаривался, кого-то шантажировал, кого-то подкупал. Он выстроил хрупкий, но устойчивый мост между Зауном и частью пилтоверской верхушки, сделку, которая позволяла поставлять редкие химикаты в лаборатории в обмен на доступ к пилтоверским технологиям. Поздней ночью, мужчина сидел за столом, вчитываясь в документы о продаже ресурсов, когда раздался стук в дверь. Он не ждал гостей и насторожился. Стук повторился более настойчивый. Раздраженно вздохнув, мужчина взял нож, бесшумно подошел к двери, прислушавшись и произнес “Кто?” — Это я… пожалуйста… открой, — голос, глухой и надтреснутый, прозвучал с той стороны. Почти шёпот, срывающийся, надломленный. Он сразу узнал его. Севика. Он откинул засов, приоткрыл дверь и посмотрел сквозь щель. На пороге стояла девушка, мокрая, дрожащая, с лицом, перекошенным от слёз. Несколько секунд он просто смотрел, не шевелясь. Она чуть подалась вперёд, будто боясь, что он сейчас захлопнет дверь. — Пожалуйста… — прошептала она ещё раз, со страхом и мольбой в голосе. Силко приоткрыл дверь, впуская ее внутрь. Севика вошла и сразу же осела у стены, словно ноги перестали её слушаться. Руки — в крови. На лице — следы ударов и кровоподтеки. Она не смотрела на него — только в пол, хватая ртом воздух. — Он… снова начал, — голос её дрожал — Кричал, как всегда… схватил меня… я пыталась вырваться… — она сглотнула, закашлялась. — Я просто… оттолкнула его и не рассчитала… — Она резко всхлипнула, зажав рот рукой. — Военные найдут меня… ты знаешь, они найдут и казнят, — её голос дрожал и срывался, будто каждое слово давалось с усилием. — Мне нужно уйти. Я бы хотела попросить у тебя немного денег, чтобы подкупить их и выбраться из города. Мне больше не к кому обратиться. Она подняла на него глаза — влажные, растерянные, с тем детским ужасом, которого не было видно ни на ринге, ни на улице. Это был взгляд совсем не той, кто росла среди отбросов и не отводила взгляда даже перед самым сильным противником. Сейчас перед ним сидела не боец — девочка. Загнанная, дрожащая и израненная изнутри сильнее, чем снаружи. Она замолчала, бессильно уронив голову. Всё, что оставалось в её власти — просить. Она знала характер Силко и не могла предугадать, как тот себя поведет: развернется и уйдет или сдаст ее властям — все это было в его духе. Силко подошёл ближе. Медленно, размеренно. Его взгляд был холодным, лишённым сочувствия и от этого ее бросало в дрожь. Он встал перед ней и продолжал смотреть сверху вниз. — Я знал, что он когда-нибудь доведёт тебя, — произнёс он тихо, почти буднично. — Но знаешь, Севика… ты могла бы прийти и раньше. Она опустила взгляд, не зная, что ответить. — И всё же, — он повел плечами, — ты пришла. И теперь хочешь, чтобы я решал твои проблемы. Девушка ничего не сказала. Она продолжала затравлено смотреть на него, губы ее дрогнули. Силко выдержал паузу. Затем протянул руку — спокойно, без резких движений. — Моё предложение всё ещё в силе. Работаешь на меня — и ты под защитой. Военные? Я решу. Кровь на руках? Никого это не волнует, если ты полезна. Он говорил ровно, как человек, привыкший выносить приговоры. Севика выжидающе посмотрела на его ладонь. А потом, медленно, будто признавая свое поражение, нужду и зависимость — вложила в неё свою руку. Силко крепко сжал её пальцы и помог подняться. Жест был обманчиво прост, но Севика почувствовала: именно в этот миг что-то необратимо изменилось. Как будто, он не просто помог ей встать — он вытащил её из той жизни, в которой выбора у нее никогда не было. Мужчина достал с полки небольшой холщовый мешочек и бросил ей. — Купи себе нормальную одежду, — произнёс он ровно. — Завтра получишь оружие. С сегодняшнего дня ты живёшь здесь. Ходишь всегда со мной. Смотришь и слушаешь. Учишься видеть то, что другие пропускают. Он наклонился чуть ближе, глядя ей прямо в глаза. — И больше — не плачешь. Севика смотрела на него в полумраке. В руках — тёплая тяжесть золота. В груди — опустошение. За порогом той двери, откуда она пришла, осталась прежняя жизнь, грязная и беспомощная. Впереди была новая, еще более опасная и непредсказуемая.

***

Первый раз она спасла ему жизнь спустя два месяца. В тот вечер Силко возвращался домой после особенно удачной сделки, но в дурном настроении. Вандер снова вступил с ним в спор — он не одобрял торговли с Пилтовером, считал, что такие сделки мешают борьбе за независимость Зауна, делают город зависимым от тех, кто годами вытирал о него ноги. Силко же видел в этом ресурс. Да, грязный, опасный, но зато действенный. Деньги были нужны, чтобы кормить людей, чтобы строить, чтобы покупать оружие. Но идеалист Вандер этого не понимал. — Ты мне еще на голову залезь, — прошипел он Севике, не оборачиваясь. — Держись на расстоянии. И ходи тише, раздражаешь своим топотом. Его эмоциональный раздрай сыграл с ним злую шутку. Он слишком углубился в свои мысли и не позволил Севике идти рядом, велев держаться сзади.Он заметил движение, но на миг позже, чем следовало. В свете тусклых, мигающих ламп мелькнула тень, и уже в следующую секунду к его горлу прижалось лезвие. — Гони денежки — прогнусавил мужской пьяный голос. Силко даже удивился такой наглости. Нападавший, судя по акценту и поведению, не был местным — ни один из тех, кто жил в Заунe, не осмелился бы так напасть на него ночью, в одиночку. Удивление длилось секунду. Затем — короткий щелчок. Негромкий, с едва различимым эхом. Тело нападавшего безжизненно рухнуло к его ногам, лезвие зазвенело о камни. Севика стояла чуть поодаль, держа в руках пистолет с глушителем. Одним точным выстрелом, она уничтожила угрозу. Без предупреждения, без колебаний. Силко обернулся, взглянул на неё одобрительно, не произнеся ни слова. Наклонился к телу, пошарил по карманам — пусто, документов при нем не оказалось. — Узнай, местный он или нет, — бросил он, вставая. — Если он отсюда и посмел на такое, значит, город выходит из-под контроля. И тогда нам понадобятся совсем другие меры. Севика кивнула. Пальцы, сжимавшие пистолет, все еще дрожали. Ей хотелось отвернуться, сбежать от тела, от запаха пороха, от взгляда Силко, но она осталась. Выпрямилась, сделала вид, что всё под контролем. Это было её второе убийство. Ее поразила собственная готовность убить ради него. Это был не долг телохранителя и не рефлекс бойца, а желание спасти. Инстинкт, в котором не было расчёта, только отчаянная, обжигающая мысль — лишь бы с ним ничего не случилось. Он не был ей близким человеком. Не был другом, наставником или возлюбленным. Он никогда не касался её ласково, не говорил ничего, что могло бы утешить. Всё, что он давал — это оплата, оружие и цель. Он просто выдернул её из одной жизни и поставил в другую, сделав частью своей системы. Он не обещал безопасности и не притворялся спасителем. Но всё равно — она спасла его, без раздумий. Потому что сама мысль, что с ним может что-то случиться, была для нее невыносимой.

***

Шли месяцы. Первое время они почти не разговаривали. Севика выполняла приказы точно и быстро, Силко не повторял дважды. Она сопровождала его на встречах, оставалась в тени, как и полагалось телохранителю, запоминала лица, жесты, угрозы, даже когда они звучали в обёртке вежливости. По утрам, пока он был сосредоточен на своих делах, Севика уходила на тренировки. Из подпольного бойца, она превратилась в оружие, охраняющее его каждый шаг. Научилась стрелять, точно, хладнокровно, без колебаний, различать типы взрывчатки, читать маршрутные карты, действовать в команде и в одиночку. Освоила приёмы рукопашного боя, в которых не было зрелищности, только эффективность. Она знала, как незаметно вытащить человека из толпы, и как устранить угрозу прежде, чем та осознает себя угрозой. Всё, чему она училась, имело одну цель — защита его жизни. День за днем, сделка за сделкой, мощь и влияние Силко нарастали снежным комом. Он встречался с торговцами, с посредниками от Совета, с химиками и поставщиками оружия. Заключал сделки, выстраивал маршруты, наращивал прибыль и с ней —  власть. Вскоре под его контролем оказались склады, лаборатории, транспортные узлы. Деньги хлынули в город, и вместе с ними — перемены. Жителям Зауна стало легче дышать, появились новые фильтры, купленные на средства, которые Силко выбивал из Пилтовера — официально, как «плату за химические ресурсы». На рынках стало появляться больше еды, а лекарства хоть и оставались дорогими, но достать их стало легче. Но под лоском города, Силко готовил Заун к войне. Те же маршруты, по которым шли продовольствие и лекарства, тайно использовались для перевозки оружия, боеприпасов, химических реагентов. В закрытых тренировочных пунктах, подальше от любопытных глаз, люди собирались в отряды, учились стрелять и драться,. Всё происходило бесшумно, будто весь город стал частью одного большого механизма, скрытого под маской возрождения. Силко строил новый порядок и готовил старый к разрушению. В ночь перед очередной сделкой, Севике не спалось, что-то внутри тревожило ее, она будто чувствовала, что день выдастся скверным. Встреча должна была быть рутинной. Торговцы оружием — знакомые, не слишком надёжные, но достаточно заинтересованные. Они приехали со стороны Сумрачных островов, старый маршрут, хорошо охраняемый, якобы под флагом нейтралитета. В грузе был товар: винтовки, боеприпасы, кое-что из химического вооружения и пара экспериментальных орудий, Зауну это было нужно, а Силко всё устраивало — суммы внушительные, но не запредельные. Он сидел за столом уверенно, вел переговоры и  улыбался своей хищной, небрежной улыбкой, за которой всегда прятался расчёт. Севика стояла сразу за ним, словно продолжение его тени, не упуская ни одного движения за столом. Один из торговцев постукивал пальцами по подлокотнику — слишком ритмично, будто считал внутри себя. Второй потирал виски, а взгляд его всё чаще срывался в сторону двери. Что-то в их телах, интонациях, паузах между словами было фальшивым. Севика чувствовала это всем нутром, улавливая опасность, но не понимая, откуда она придёт. Ощущение нарастало, липло к коже, что-то было не так. Силко это видел, но продолжал гнуть своё — сумма, по его мнению, должна была быть снижена. Он говорил об условиях, о поставках, об объемах спокойно, почти вежливо. Торговцы не возражали вслух, но их раздражение копилось, оно висело в воздухе, словно предгрозовая туча. Нервная система Севики выла: каждый скрип пола резал слух, каждый жест торговцев отдавался в ней ударом. Даже пыль, оседающая в воздухе, казалась слишком тяжёлой. Именно это напряжение, доведённое до предела, и спасло их. Севика почувствовала движение раньше, чем оно произошло. В следующую долю секунды она толкнула Силко вниз, к полу, так, чтобы он оказался под защитой тяжёлого деревянного стола. Раздался выстрел. Один из охранников рванулся к Севике. В помещении вспыхнул хаос: сквозь удушливую духоту послышались выстрелы, вопли, металлический лязг. Севика выхватила пистолет, отпрыгивая в сторону, прикрывая собой Силко. Два быстрых выстрела — один в голову тому, кто был ближе всех, второй — в грудь тому, кто тянулся за ножом. Кровь брызнула на деревянную перегородку. Кто-то рванулся к выходу, но дверь оказалась заперта и именно в этот момент Севика поняла: это не случайный конфликт, а просчитанная засада. Она нырнула за стеллаж, сердце билось отбойным молотком. Силко оказался рядом, с абсолютно непроницаемым выражением лица, будто не происходило ничего из ряда вон выходящего. Секунда, и он уже выстрелил в того, кто подкрадывался сзади — тому даже не хватило времени испугаться. Вынырнув из укрытия, она прикрыла его спину и открыла огонь. Двое упали сразу, третий успел лишь дёрнуться. Затем — снова укрытие, короткая передышка, перезарядка. Оставался один. Последний. Когда она шагнула вперёд из укрытия, открывая себя и прицеливаясь — пистолет щёлкнул пусто. Осечка. Рука дрогнула. Паника прорезала холодную решимость. Она перевела взгляд на пистолет — глупое решение, занявшую долю секунды но этого хватило на ответный выстрел. Раскаленная пуля вошла в плечо, распарывая плоть. Она вскрикнула и рухнув на колени, выронила оружие. В глазах потемнело. Боль вспыхнула и расползлась по телу, затягивая голову туманом. Она перестала чувствовать пальцы и слышать собственное дыхание. Мир вокруг сужался до пульса в ушах, и в этом стуке дрожало осознание: она может умереть. Прямо здесь. На миг всё стало размытым. Шорох ткани, царапанье сапог по полу, мужской голос — и вдруг совсем другое. Тёплое. Родное. Голос, которого она не слышала уже много лет: «Ты ведь обещала мне. Что пойдешь учиться, уедешь в верхний город. Что станешь кем-то другим». Мама. Севика почти увидела её — тонкую, с усталыми глазами, улыбающуюся сквозь слёзы. Ту, что всегда гладила её по голове, даже когда ее руки были совсем слабыми. Ту, что так отчаянно хотела, чтобы у дочки была другая жизнь и она покинула Заун. Но Севика осталась. И теперь — лежит в крови, на грязном полу, среди трупов, готовясь к смерти. Выстрел. Она зажмурила глаза, боясь боли. Но боли не было. Потому что Силко выстрелил первым. Мужчина напротив замер, затем, рухнул на пол, как марионеточная кукла. — Вставай, нужно уходить— произнёс Силко. В этот день, Севика впервые услышала в его голосе тревогу. Она попыталась подняться, но плечо вспыхнуло болью, она зажмурилась и стиснула зубы, чтобы не простонать. Мужчина шагнул ближе, обхватил ее за талию, дав опереться на себя. Их спасло то, что они знали эти улицы. Узкие проходы, скрытые ходы, лестницы, ведущие в никуда — в Зауне выживают только те, кто умеет исчезать. Люди Силко нашли их быстро. Севика почти не соображала, что происходит — боль стирала границы между временем и реальностью. Всё слилось в одно: чужие лица, грубые руки, вспышки света. Но сквозь этот туман она услышала его резкий приказ: — Позови лекаря. Быстро. Она — под твою ответственность. Затем он подошёл к ней, дотронулся ладонью до её щеки — тёплой, влажной от крови и пота. — Ранение не серьезное, поэтому не вздумай умирать, Севика. У меня на тебя ещё планы. Она попыталась улыбнуться, слыша в его голосе иронию, но в голове уже стучал гул, будто кто-то гасил свет внутри неё, и вскоре не осталось ничего: ни боли, ни мыслей, только темнота, обволакивающая, как густой смог. Он бросив на нее взгляд — долгий, тяжёлый. Затем развернулся и ушёл. Потому что засада означала одно: кто-то их предал. А предательство, требовало одного — расследования. И зачистки виновных.

***

Это случилось ночью. Не в разгар боя, не в момент слабости. А в той тишине, что бывает только между двумя одинокими людьми. Севика лежала на полу, глубоко дыша, прислонившись лбом к холодным доскам. Прошло не меньше двенадцати часов с момента засады. Пулю вытащили, рану зашили, накачали обезболивающим, но сейчас боль начала возвращаться — настойчивая, тянущая. Ампула с лекарством лежала на столе, но ей не хватало сил дотянуться. Силко вернулся поздно. Пальто мягко соскользнуло с его плеч, шаги стихли в полумраке. Он остановился у входа в комнату, увидев её на полу, замерев на несколько секунд. Затем подошёл ближе и присел рядом, бесшумно, как хищник. Она ждала осуждения: за то, как сплоховала сегодня, за осечку, за то, что его чуть не убили. Ждала сарказма, насмешки, ледяного «ты даже не можешь встать». Всё, что угодно, но не того, что случилось дальше. Он провёл ладонью по её волосам, задержавшись чуть дольше, чем требовалось, и осторожно помог ей сесть. Его взгляд скользнул по лицу — бледному, измученному, но всё ещё упрямо живому. Подойдя к столу, он молча взял ампулу, наполнил шприц и ввёл ей обезболивающее. Севика прикрыла глаза, и уже сама мысль о том, что скоро станет легче, вызывала у нее благодарность. Она попыталась улыбнуться, слабо, но в ее улыбке сквозила боль и невыносимая, почти болезненная привязанность к нему. — Как все прошло? — спросила она, думая, что он расскажет ей, кто стоял за предательством. — На какой-то момент я подумал, что потеряю тебя. — Ответил он, совсем не то, что она ожидала, — Тебе нужно поменять повязку, она уже пропиталась кровью, — произнёс он без права на возражение, протягивая руку к её плечу. Севика чуть повернулась, чтобы ему было удобнее. Её движения были осторожными от боли, напряжения и неясного ожидания. Повязка действительно промокла, ткань прилипла к коже. Силко поджал губы, не говоря ни слова, встал, чтобы достать аптечку. Он не спеша обработал руки, пропитал бинты водой и спиртом, сел рядом и начал сосредоточенно и бережно, будто боясь сделать ей еще больнее, смывать кровь с раны. Затем он наклонился ближе, чтобы осмотреть шов, в этот момент, девушка почувствовала его дыхание у себя над ключицей — и что-то в ней дрогнуло. Севику накрыло внезапно, с головой. Всё, что она старалась не замечать, вытеснять, сжигать в себе — пронеслось сквозь неё в один миг. Забота. Его близость. Тишина, в которой он был рядом. Она не знала, что с этим делать, не привыкла, что кому-то нужна и не верила, что заслуживает заботы. И всё же, склонилась вперёд. Осторожно, как будто боялась разрушить это хрупкое ощущение, прижалась щекой к его руке и замерла. Она почти не дышала. Просто пыталась запомнить этот момент, в котором, впервые за долгое время не было страха. Это было больше, чем благодарность, больше, чем привязанность. Это была зависимость, та, что прорастает из пустоты и цепляется за любую крупицу тепла. Севика каждую секунду ждала, что он оттолкнёт её или скажет, что она перегибает. Но он не шевелился — и тогда она прижалась к нему чуть сильнее, неуверенно, как человек, которому всю жизнь отказывали в праве нуждаться. И какое-то мгновение в этой комнате не было ни прошлого, ни боли, ни крови. Только прикосновение двух разбитых одиноких душ. И странная тишина, в которой что-то навсегда изменилось для них двоих. — Ты снова ничего не ешь, — тихо сказал он, будто это не упрёк, а сожаление. — Я с детства так. Когда долго голодаешь… привыкаешь к пустоте. Перестаёшь чувствовать голод. Силко посмотрел на неё чуть дольше обычного, в его взгляде она впервые уловила сочувствие. — Я плачу тебе достаточно, чтобы ты приучилась нормально питаться, — мягко сказал он. — Начни хотя бы с этого, это положительно скажется на твоем здоровье. Она слабо усмехнулась, первая нарушив эту близость и отстранившись от него. Он отложил спирт, бинты и уже собирался встать, когда снова посмотрел на неё. — Почему ты спишь на полу? — Тоже привыкла с детства, мне удобно. — Не этой ночью, — тихо сказал он. — Ложись в постель. Она посмотрела на него с лёгким напряжением. — А ты? Он улыбнулся уголком губ. — Я не трону тебя. Если ты сама этого не захочешь. Она молчала слишком долго, чтобы это было просто паузой в их разговоре. Ей хотелось отвести взгляд, спрятаться за привычной грубостью, отшутиться, свернуться на полу, как раньше и сделать вид, что ничего не изменилось. Но они оба знали, что это не так. Он помог ей подняться, шаги давались тяжело. Боль от раны блекла сравнению с тем, что поднималось в ней из глубин. Это был голод, не телесный и не жажда удовольствия, а желание быть увиденной, нужной и любимой им.

***

Ночь опустилась на Заун, тяжёлая и вязкая, словно та недосказанность, что была между ними. В этой раскинувшейся тишине, Севика слышала только собственное сердце — безудержно рвущееся наружу. Он лежал рядом, но не нарушая ее границ. Она чувствовала его каждой клеточкой своего тела и не смела пошевелиться. Хотела повернуться, прижаться, положить голову ему на грудь, спрятаться в нем от всего, что когда-либо причиняло ей боль. Но не знала, имеет ли на это права — страх быть отвергнутой оказался сильнее даже боли от свежей раны. Затаив дыхание, она прошептала: — Спасибо, что не прогнал меня в ту ночь, когда я пришла. И за то, что спас мне жизнь сегодня. Он промолчал, но в следующую секунду его ладонь легла ей на живот, сквозь тонкую ткань, тихо, почти осторожно, как будто он чувствовал, что любое резкое движение разрушит хрупкое равновесие, на котором держалась она сама. Севика, не задумываясь, накрыла его руку своей, с той жаждой близости, почти болезненной, в которой боялась признаться даже себе. В этой тишине, в этом простом прикосновении сошлись и уязвимость, которую она прятала годами под броней силы и злости, и её глухая, отчаянная надежда, что хоть кто-нибудь сможет полюбить ее и дать то тепло и заботу, в котором она так нуждается. Она встретилась с ним взглядом и всё внутри сжалось от бессилия, от того, как легко он мог сейчас отвернуться и навсегда оставить её в той тьме, из которой она не смогла бы себя уже вытащить сама. Он придвинулся ближе, медленно, сдержанно, давая ей время отступить, слыша, как колотиться ее сердце. Она потянулась ему навстречу. Была ли эта близость ее слабостью или утешением? Севика понимала одно — то была потребность, выстраданная, выношенная где-то глубоко под слоями лояльности и службы. Она не знала, когда начала нуждаться в нём и когда чувство долга переросло в нечто большее. И если бы этой ночью весь Заун рухнул в бездну, если бы улицы за окнами наполнились огнём и криками — она бы даже не заметила. Потому что вся её вселенная сжалась до одного человека, лежавшего рядом.

***

Утро в нижнем городе — лишь продолжение ночи. Здесь не бывает солнечного света, только серый, вязкий туман ползет по улицам, становясь безмолвным свидетелем и открывая неприглядное, будто сумрак устал прятать обнажённое. Севика проснулась раньше. Она лежала на краю постели, отвернувшись, сжавшись, будто пытаясь занять как можно меньше пространства. Тело ломило от непривычной близости. Она понимала: случившееся было не про желание, не про признание её значимости и даже не про его слабость, ей дали ровно столько тепла, сколько было нужно, чтобы привязать ее покрепче. Она боялась повернуться. Боялась увидеть в его глазах пустоту, но ещё больше — отголоски той ночи. Потому что тогда уже точно, ей не хватит сил вырваться из этой зависимости. Он пошевелился, тяжело вдохнул, встал, не глядя на неё, молча накинул рубашку, медленно застёгивая пуговицы. Все его движения были выверены и собраны, будто он уже вернулся туда, где чувства мешают делу. — Тебе не стоило, — произнёс он, будто между прочим. Севика вздрогнула. Она прижала колени к груди, пытаясь спрятаться от самой себя. Стыд накрыл её — не потому что она сделала что-то недопустимое, а потому отдала себя слишком честно. Раньше она не знала, как это — быть рядом с мужчиной не в бою, не в споре, а в близости, позволяя принимать чьи-то прикосновения и не сжимаясь в ожидании боли. Позволить себе быть беззащитной не из-за слабости, а потому что доверилась. И пусть ночь прошла между ними почти без слов, она успела выстроить из тишины целый мир, придумала себе все обещания, которых он даже не собирался давать. Утро должно было стать началом, хотя бы намёком на что-то большее, ей хотелось верить, что он увидит в ней не только инструмент достижения целей но и ту, кого можно полюбить. Но он молча одевался и в его лице не было даже намёка на любовь. — Почему? — спросила она, и голос её едва не сорвался. Он не сразу ответил. Повернулся, пристально посмотрев на ее, вздохнул. Она ещё долго прокручивала этот момент в памяти, пытаясь понять, что скрывалось за усталостью в его глазах. — Потому что ты начнёшь ждать. А я не могу дать обещаний. Ни тебе. Ни себе. Она приподнялась, обняв себя руками, натянув одеяло повыше, чтобы скрыть от него наготу, чувствуя себя уязвимой и заглянула в его лицо — он смотрел на нее спокойно и от этого стало еще больнее, рыдания подкатывали к горлу, у нее защипало в глазах. — Я ничего не жду, — прошептала она, и сама услышала, как слабо это прозвучало. — Не лги мне, — сказал он мягко, почти с теплотой, которая ранила. Он подошёл ближе и сел рядом. Она не отпрянула, но и не двинулась — застыла, затаившись, будто любое движение могло разрушить остатки достоинства. Просто зажмурилась, чтобы не расплакаться прямо перед ним. Он погладил рукой по её волосам, медленно, почти задумчиво. Его пальцы скользнули к шее — и задержались там дольше, чем нужно. Он делал так и ночью, но тогда это было для нее актом нежности, сейчас — будто проверял, на месте ли тот невидимый ошейник, который она сама выбрала надеть, отдав ему власть над собой. — Мы же договаривались, — его голос стал тише. — Больше ты не плачешь. Севика не ответила. Только зажмурилась еще сильнее, будто это могло защитить её от того, что уже случилось. — Мне нужно идти. Отдохни сегодня, считай, что у тебя выходной. Он уже был у двери, когда задержался на мгновение и обернулся. — И не забудь поесть, — добавил он с лёгкой усмешкой. Он ушел, не оборачиваясь, а Севика продолжала лежать в его постели, в абсолютной тишине. Всё, на чём она держалась до этой ночи, рассыпалось. Вместо любви и тепла, на которое она так надеялась, он оставил в ней только пустоту, звенящую болью при каждом вздохе. Она даже не пыталась убедить себя, что всё в порядке: её захлестнуло острое, всепоглощающее чувство одиночества и ненужности. И когда оно стало невыносимым, она впервые за долгое время позволила себе разрыдаться. -------- Ваши лайки и отзывы о работе, всегда приятны и вдохновляют на написание этой истории <3