Глава пятая. Пепел и порядок

Глава пятая. Пепел и порядок

Пламя разрушило старое, но даже среди пепла можно найти то, что стоит защищать. На развалинах былого каждый впервые выбирает: уйти или начать всё заново.

После взрыва, устроенного Джинкс, Заун захлебнулся в хаосе. Лаборатория Синджеда лежала в руинах, а вместе с ней, практически весь запас Мерцания. По улицам расползались слухи: о смерти Вандера, о девочке с синими волосами, устроившей взрыв, о пустоте, зияющей на месте старого порядка. Люди прятались, химбароны выжидали, город замер. Силко стоял на обрушенной смотровой платформе старой насосной станции — одной из немногих точек, откуда открывался вид на центр Нижнего Города. Внизу клубился дым, медленно оседая на ржавые крыши. Хрупкий мир, заключённый Вандером с энфорсерами, умер вместе с ним. Это была насмешка над городом и его жителями — позволять миротворцам творить, что угодно, взамен на мнимую свободу. Силко сжал зубы. Теперь всё это сгорело в том же огне, что поглотил мост, лабораторию и остатки того, что ещё держало Заун от бездны. Компромиссы, договоренности и иллюзии равновесия исчезли. Ушли последние тени порядка: каждый шорох стал потенциальной угрозой, каждый взгляд — вызовом. Улицы говорили на языке страха и предательства, и каждое спокойное мгновение там могло стать последним. Севика стояла рядом. Внешне спокойная, как всегда, но взгляд, скользивший по развалинам, выдавал напряжение. — Что теперь? — коротко спросила она. — Если хочешь изменить порядок, — тихо произнёс Силко, — сначала утопи прошлое в крови. Только делай это молча, без истерик. Пусть никто не догадается, что война началась, пока не станет слишком поздно. Он на мгновение замолчал, прислушиваясь — то ли к далёким звукам города, то ли к собственным мыслям. В голове уже выстраивалась новая карта — из рычагов, долгов, уязвимостей и страха. Он мысленно расставлял фигуры: бароны были пешками, которых можно было обменять, принести в жертву или возвысить — если это давало нужный результат. Старая игра закончилась. Теперь правила принадлежали ему. Он обернулся к Севике. — Отправь сообщение всем химбаронам. Скажи, у них есть ровно час, чтобы собраться на нейтральной территории. У кого хватит ума прийти — останутся в игре. Остальные… — он чуть склонил голову, — пусть уходят красиво. Или быстро.

***

Нейтральная территория находилась в старом перерабатывающем цеху, когда-то отданном под место переговоров. Уже много лет здесь договаривались о партиях оружия, судьбах людей, границах влияния и цене предательства. Свет просачивался сквозь пыльные стеклянные панели под потолком, окрашивая пространство в приглушённые, почти призрачные оттенки. Это был храм, но не веры, а власти. В нем не звучали молитвы, не возносили просьбы, не искали прощения. Здесь строили новые иерархии, ковали союзы, приносили в жертву имена и судьбы. Равновесие — на зыбкой грани, шаткое, как мост над бездной, но всё же державшееся за счёт страха, расчёта и молчаливых соглашений. Химбароны уже ждали. Финн — безупречный костюм, ленивый взгляд, усмешка игрока, которому наскучила игра. Но стоило заговорить о деньгах и в его глазах вспыхивало хищное внимание. Ренни сидела особняком. Её недолюбливали и шептались за спиной. Говорили, что она выстроила целую сеть шахт, где трудились похищенные дети и подростки. Среди прочих — Кросс, выходец из Пилтовера, управлявший сетью информаторов; Рената, наследница алхимического рода и глава оружейного производства; Смич, йорлд, известный своими неординарными модификациями; и Марго, хозяйка борделей, державшая в руках секреты и слабости половины Зауна. Присутствовали и другие — менее известные, но не менее опасные. Их влияние не бросалось в глаза, но именно такие нити и удерживали хрупкое равновесие. Пока. Силко вошёл последним. Ни охраны, ни оружия на виду. Только он и Севика на полшага позади. — Поздравляю, — начал он ровно. — Теперь вы снова можете свободно дышать. Севика усмехнулась, уловив в его голосе едва заметную язвительность. Свободно дышать — в городе, где воздух годами был отравлен. Он знал, о чём говорит. — Прежняя власть пала. А с ней и законы, на которых она держалась. Теперь у нас есть шанс выстроить свой порядок. Прежде чем Пилтовер потянется сюда со своими правилами. Он сделал короткую паузу, позволяя им ощутить эту мысль. Ровно столько, сколько нужно, чтобы кто-то начал верить, будто власть действительно стала принадлежать им. — Только есть один нюанс. Свобода без порядка — это анархия. А анархия, как вы знаете, очень плохо продаётся. Он скользил взглядом по лицам, выискивая тех, в чьих глазах пряталось несогласие. Те, кто уже мысленно ставил себя выше. Таких следовало запомнить и избавиться от них раньше, чем они успеют встать поперёк горла. — Пилтовер не будет ждать. Их взгляды уже обращены и если в ближайшее время здесь не будет порядка, который они признают, в Заун хлынут миротворцы со своими законами. Он на мгновение замолчал. — А тогда выбирать уже будет не из чего. Сейчас у нас есть шанс. Либо мы удержим власть, либо её отдадут тем, кто не станет спрашивать. Один из баронов — плотный мужчина с золотой серьгой скривился. — И чья это будет власть? Твоя? Силко слегка улыбнулся. — Это будет наш город. Я всего лишь первый, кто понял, как его удержать, пока остальные ещё спорят, кому он должен принадлежать. У меня есть связи в Пилтовере — достаточно крепкие, чтобы оттянуть их вторжение, и достаточно гибкие, чтобы использовать их в нужный момент. Вы можете сомневаться во мне — это ваше право. Но пока вы спорите, я уже построил щит, под которым мы все стоим. И если он рухнет — рухнет и всё, что у вас осталось. Он сделал шаг вперёд, и голос его стал тише. — Я не предлагаю вам подчиниться. Я предлагаю выжить. Каждый, кто поддержит новый порядок, сохранит свои зоны влияния. Более того, восстановив Мерцание, мы не просто удержим контроль, а сделаем Заун сильнее, чем когда-либо. — И какой ценой? — подал голос другой барон — молодой, высокий и плечистый, с тонкими губами и бесцветными редкими волосами. Его звали Кел. Он занял место своего отца, умершего несколько недель назад, и теперь ему не терпелось заявить о себе. — Ты говоришь о порядке, но на деле хочешь единоличную власть. Что помешает тебе завтра перекроить зоны, отрезать нас от ресурсов и убрать одного за другим? Плечи Севики напряглись — пальцы легли на кобуру под полой плаща, но лицо осталось бесстрастным. В зале повисла тишина. Силко чуть повернулся, встретившись с ней взглядом. Едва заметное качание головы  и Севика вновь замерла, растворившись в тени. — Справедливый вопрос, — произнёс он спокойно. — Но подумай сам. Вы все здесь. В одном месте, без охраны, без прикрытия. Если бы я пришёл за вашей кровью — она бы уже пролилась. Но я пришёл за другим. По залу пронёсся короткий шёпот — бароны ощутили, как земля под ногами на мгновение стала зыбкой. Без охраны, собранные в одной точке, они поняли: если бы Силко хотел их уничтожить — они были ли бы уже мертвы. Севика чуть приподняла бровь, понимая, насколько тонка была манипуляция Силко: он дал им возможность испугаться самим и дождался той самой паузы, когда испуг превращается в готовность слушать и принимать правила игры. Силко выпрямился и посмотрел на остальных: — В хаосе нет выгоды. И Заун нельзя удержать одной рукой.

***

Он стоял один, под железным куполом старой электростанции, давно выведенной из строя. Воздух здесь был густым от ржавчины, пыли и воспоминаний. Сквозь треснувшие стеклянные пролёты крыши пробивался зелёный свет от вывесок соседних зданий, мерцая, словно отблески глубоких вод. Ни охраны, ни шума улиц — только звуки собственного дыхания и равномерное капание воды. Силко позволил себе прикрыть глаза. Он всё ещё слышал гул взрыва на мосту, видел, как осыпаются стены лаборатории, как задыхается Заун под весом своей ярости. Но теперь — он стоял в тишине. И тишина эта была не пустой: она была знаком того, что город выжил. Пока Заун захлёбывался в страхе, а бароны с жадностью цеплялись за обломки власти, пытаясь вырвать друг у друга последние крохи влияния, он оставался в тени, давая им поверить, будто у них ещё есть выбор. Он не сражался за трон — он выжидал, пока старый порядок сам не рухнет под весом предательства и крови, и когда улицы стали глухи к мольбам, а пепел сгоревших договоров забил рты тем, кто ещё вчера называл себя хозяевами, он шагнул вперёд не с оружием, а с предложением нового мира. Силко вытащил зажигалку — пламя на миг вспыхнуло и рассыпалось в отражении оконных стёкол на сотни дрожащих бликов. — В хаосе нет выгоды, — медленно проговорил он, почти беззвучно, как напоминание самому себе. Из темноты появился силуэт. Севика. В её присутствии утихала даже одичавшая ярость последних дней. В этом безумии, Севика оставалась тем, на кого можно было положиться. Холодная голова, твёрдый голос, ни паники, ни лишних слов. Силко знал цену такой устойчивости и ценил её. — Кел должен исчезнуть. Не сейчас. Подождём, пока в город придут миротворцы с очередной “проверкой”. Пусть это будет на их совести. — Хорошо. Он и не ждал другого ответа. Спорила она с ним редко, разве что в том разговоре, когда речь шла о девочке. Но тогда перед ним стояла не та Севика, что держала улицы под контролем и могла безмолвно загасить любую вспышку недовольства, а та испуганная девочка, которую он впервые увидел много лет назад, стоящую у прилавка на рынке. Так много лет минуло… Силко стряхнул пепел с пальцев, будто стирал с них призрак былого. “Стареешь, друг? Что это за ностальгия к тебе подкралась?” Голос в голове был тягучим, с ноткой насмешки. Этот голос всегда знал, где пряталась его уязвимость. — Вернись к девочке, — сказал он, не оборачиваясь, — Не нужно пока оставлять ее надолго одну. А мне нужно встретиться с людьми из Пилтовера. — Ты пойдёшь один? Сейчас? — Севика сдвинула брови. Он повернулся. Во взгляде дрогнуло нечто едва уловимое — в её голосе он слышал страх за него. — Переживаешь? — спросил он негромко. Севика хмыкнула, отвела взгляд, но это движение вышло чуть резче, чем нужно. — Я просто не люблю разгребать последствия твоей самонадеянности. Силко подошел ближе и легко коснулся её плеча — почти невесомый жест, в котором пряталась невысказанная забота. — Мне нечего бояться, Севика. Всё, чего я боялся, уже случилось. Всё, что было слабым, уже рухнуло. Осталось построить то, что выстоит под любым натиском. Она кивнула — с заминкой, в которой боролось два импульса: отойти и раствориться в улицах, где её ждали оружие и приказ, или остаться, напомнив ему, что он всё ещё не один. — Присмотри за ней, — сказал он уже на полпути к выходу. — Я знаю, тебе это не по душе, но это важно. Севика вздохнула сквозь стиснутые зубы. — Я всё ещё не уверена, с кем из вас двоих опаснее находиться, — проговорила она. — С тобой и головорезами Зауна или с девочкой, что за одну ночь стерла полквартала с лица земли. Он не остановился. И Севика не видела, как в уголках его губ вспыхнуло нечто, напоминающее улыбку, а в глазах мелькнула гордость.

***

Ночь в Пилтовере была тиха и размеренна. Свет фонарей вырисовывал чёткие линии аккуратных домов, мощёные улицы — чистые и ухоженные. Всё дышало порядком и контролем. Воздух был прохладным, прозрачным, и даже тишина казалась не пустой, а умиротворяющей. Маркус стоял на краю пирса — в месте, давно вычеркнутом с карт. Когда-то отсюда вывозили руду, теперь же прибрежная зона лежала в запустении. Патрули сюда не заходили, а местные обходили стороной. Он озирался, сжимая кулаки. Никто не должен был его здесь увидеть. Силко появился из сумрака, мягко ступая по каменистой дорожке. Тишина не нарушалась даже эхом шагов — будто ночь сама провела его к цели. Он выглядел так, будто бы прошедшие дни — с революцией, огнём, кровью и дымом обошли его стороной. Ни следа бессонных ночей, ни отпечатка боли, что разъедала тело всякий раз, когда Мерцание теряло силу. Только взгляд — спокойный, по-ледяному пронизывающий насквозь. Взгляд человека, которому теперь принадлежал нижний город. — Маркус. Как приятно видеть того, кто ещё помнит, что значит слово «контроль». Голос Силко — ровный, нарочито спокойный, прозвучал хуже угрозы. В нём не было ни спешки, ни злости, но Маркус напрягся. Он знал этот тон, за которым следовало неизбежное. Силко начал давно просчитанную игру. — Чего ты хочешь? — процедил он, не пытаясь скрыть того, что на грани. Всё рушилось. Заун охвачен хаосом, в Пилтовере — напряжение. Его махинации в верхнем городе вот-вот раскроют. Он был на краю и не понимал, как выбраться. Силко чуть склонил голову: — Девчонка мертва? — Да. Её тело вывезено из Зауна, никто не найдёт в любом случае. — Ты меня не разочаровываешь, Маркус. А теперь, — он сделал шаг ближе, — настало время поговорить о новом порядке. Голос оставался ровным, почти неторопливым, с той мягкой, почти обволакивающей интонацией, от которой становилось только тревожнее. — Вандер мёртв. Сделка, которую он заключил, канула в лету вместе с ним. А теперь Пилтовер смотрит вниз — в бездну. Или… на меня. Маркус дёрнулся. Пальцы на миг сжались в кулак, дыхание сбилось. Здесь, на краю пирса, где патрули не ходили, всё казалось зыбким. Он чувствовал, как капли пота стекали по вискам, и ненавидел себя за этот страх. За дрожь, за тревогу, за то, что больше всего он боялся даже не разоблачения, а человека, стоящего перед ним. Силко видел это. И это было то, чего он добивался. — У тебя есть выбор, — сказал он, не повышая голоса. — Ты можешь идти со мной. Или можешь завтра предстать перед Советом. И объяснить, почему партии Мерцания просачиваются в город. Почему ты покрывал поставки, а возможно — и получал за них долю. Он выдержал паузу и шагнул ближе, Маркус инстинктивно отпрянул. — Я знаю, кто в Совете получает Мерцание, — голос Силко оставался ровным, почти ленивым. — Кто из них использует его, как спасение. У меня есть всё: имена, лица, маршруты поставок. Хочешь — передам тебе. Или… кому-нибудь другому. Маркус сжал челюсти, выслушивая ультиматум, по нарративом свободы. И он понимал: выбор есть — но оба пути ведут вниз. Силко знал это. И знал другое: страх — не вечен. Он сковывает, но не держит. Поэтому он дал ему другой повод — весомее страха. — Я предлагаю тебе место шерифа полицейского управления Пилтовера. Героя, что спас город от мятежа. Человека, который справился с Зауном. Репутация. Поддержка Совета. Он сделал паузу, давая словам осесть. — И всё это — в обмен на простую вещь: ты закрываешь глаза. Позволяешь мне взять под контроль нижний город и делаешь так, чтобы миротворцы не вмешивались. Маркус побелел. Мысли метались, сменяя друг друга, не давая ни за что зацепиться. Силко наблюдал спокойно, склонив голову. Ни злости, ни давления — только холодная, лишённая сомнений, уверенность. Он видел перед собой человека, который уже сделал выбор, просто ещё не осознал этого. — Мне нужно, чтобы поставки продолжались, — тихо сказал он. — Чтобы ты помогал в их защите. Отвлекал взгляд Совета, когда потребуется. Я не прошу невозможного. Он сделал полшага вперёд. Слова звучали мягко, но за каждой фразой проступала сталь. — Я прошу то, что ты и так делал. Только теперь — официально. Маркус не двигался. Взгляд его был прикован к пустоте между ними — словно именно там, в узком зазоре тени и света, решалась его судьба. Силко выдержал паузу и заговорил вновь, ровно: — У Зауна не должно быть других хозяев. Только я способен удержать его от распада. Если туда войдут миротворцы — оба города захлебнутся в крови. Ты это знаешь. Он приблизился ещё немного, почти вплотную. — Я — их лучший шанс. И твой тоже. Последний шанс сохранить границу между нашими мирами. Маркус глубоко втянул воздух, но в груди будто не хватало пространства. Он ощущал, как его втягивают внутрь сделки и понимал — все уже решено. Силко сделал шаг назад. Дымка окутывала пристань, будто вуаль, тонкая и неспособная скрыть суть. — Завтра город проснётся в новом порядке. Если вы не вмешаетесь — все пройдет тихо. Попробуете вмешаться — оба города утонут в пламени. Выбор за вами. Секунда и Маркус остался один на пристани. Силко исчез, будто его и не было, но оставил за собой ощущение необратимого. Отныне — в Зауне главенствуют его правила, его расстановка сил, его порядок.

***

Зайдя в дом, Севика сразу услышала резкий, срывающийся плач. На мгновение она застыла, сердце ухнуло — инородный звук в привычном пространстве всегда предвещал беду. Поднимаясь по лестнице, она прислушивалась: голос дрожал, захлёбывался слезами, будто кто-то не мог отдышаться от боли. Внутри она ожидала увидеть что угодно — только не это. На полу, прямо у кресла Силко, лежала Джинкс. Руки были крепко прижаты к ушам, будто она пыталась заглушить собственный крик. Она уткнулась головой в колени, содрогаясь в мелкой дрожи и раскачиваясь, будто пытаясь успокоить себя. — Нет… не надо… я не хотела… — бормотала она сдавленно, едва слышно, срываясь на всхлипы. Слова повторялись, цеплялись друг за друга, теряя смысл. Севика застыла в дверях. Она, привыкшая действовать быстро, жестко и без лишних раздумий, та, что силой решала любой конфликт, не могла сдвинуться с места. В любой другой ситуации она уже бы навела порядок, но сейчас перед ней была не угроза и не враг. Севика застыла в нерешительности — любое движение могло разрушить остатки хрупкой реальности, за которую Джинкс пыталась держаться. Она стояла, не в силах отвести взгляд. Вдруг, где-то в глубине памяти, мелькнуло то, о чём она давно запретила себе думать. Слишком болезненным было это воспоминание и от того, она спрятала его глубоко в себе, дабы оно не делало ее слабой. Пока мама была рядом, в жизни Севики оставалось место для покоя. Даже в тесной комнате, где пахло сыростью, несмотря на враждебную атмосферу, она чувствовала себя под защитой. Мама садилась рядом, гладя по голове, шептала что-то едва слышное. И не столько слова, сколько само ее присутствие звучало в каждом прикосновении. Этого было достаточно, чтобы страхи Севики отступили, чтобы мир за дверью хоть на время переставал быть угрозой. После смерти матери чувство безопасности исчезло навсегда. Не было рук, что обнимали, не стало голоса, что утешал. Осталась только тишина — глухая, холодная, заполнявшая всё вокруг. И в первые недели, когда по ночам накатывал страх, она тихо плакала свернувшись в углу, потому что знала — теперь никто не придет ее утешить. Смотря на Джинкс, лежавшую на полу в этом отчаянии, Севика вдруг увидела себя, и в это мгновение будто стёрлась граница между прошлым и настоящим. Она медленно выдохнула, позволив себе сделать шаг вперёд, потом ещё один, присела, облокотившись спиной к стене, осторожно дотронулась до плеча девочки, та вздрогнула, подняв на неё огромные, полные слёз глаза. — Иди ко мне, — тихо сказала Севика, протягивая руку. Джинкс не шелохнулась, только испуганно смотрела, будто не понимала, можно ли доверять. Тогда Севика осторожно притянула её к себе, устроив на коленях. Девочка зарылась лицом в её плечо, её истерика будто стала тише. — Что случилось? — мягко спросила Севика, поглаживая по голове. — Голоса… они пришли за мной, — прошептала Джинкс, судорожно цепляясь за Севику. — Майло пришёл. Он сказал, что я виновата. Что всё произошло из-за меня. Её голос дрожал, казалось, она всё ещё видит их — тени прошлого, тех, кого потеряла. — Тебе просто приснился кошмар, мелкая, вот и все. — Нет… — Джинкс слабо мотнула головой. — Я не спала. Я просто сидела, а потом… вдруг услышала их. И стало так ярко, как будто лампочки в глазах включились. Очень ярко и громко. Я пыталась спрятаться и закрыть уши, но этот шум не исчезал. Сердце Севики болезненно сжалось — лекарство начало действовать. Никто из них не знал, чего ждать, они надеялись на пустяки — бессонницу, или раздражительность, но не это. Не голоса. Не чужие тени, пробравшиеся в её сознание. Севика встряхнула головой, будто прогоняя плохие мысли и снова сосредоточилась. — Вот что, мелкая, — тихо сказала она. — Если ты будешь реветь, твои кошмары только сильнее на тебя навалятся. А ты должна напугать их первой. Она на секунду замолчала, потом кивнула, словно приняв решение: — Пошли. Покажу тебе одну штуку. Научишься — и больше никто не посмеет тебя пугать. Глаза девочки вспыхнули. Что-то знакомое мелькнуло в её взгляде — то самое нетерпеливое волнение, с которым раньше она шла за Вай. Маленькая искра жизни, пробившаяся сквозь мрак. Они вышли во двор — просторный, утопленный в полумраке между высокими стенами дома. Всё здесь было строго, выверено и чисто: никакого мусора, ржавчины или случайных предметов. Гладкий каменный пол, металлические решётки, свинцовые трубы, по которым стекала дождевая вода — в этом дворе не было ни уюта, ни хаоса. Лишь порядок, как в голове у Силко, наведённый намеренно, с холодной точностью. Севика наклонилась, достала из ящика под навесом пару пустых жестяных банок и выставила их в ряд у дальней стены. — Смотри, — сказала она, протягивая девочке тяжёлый револьвер, некогда модифицированный для одной из её стычек на подпольных арене. — Главное — держи крепко. Он громкий. И отдача у него ощутимая. Не испугаешься? Джинкс осторожно взяла оружие, затаив дыхание, чувствуя, как холод металла проникает под кожу. Пистолет оказался тяжелее, чем казался, она смотрела на Севику, стараясь повторить каждый её жест, а потом — перевела взгляд на мишень. — Прицелься, — тихо сказала Севика. — Видишь? Не торопись. Выдох — и стреляй. Джинкс медлила. Поднесла пистолет, прищурилась. Выстрелила и зажмурилась от громкого звука. Грохот. Пуля ударила в стену рядом, не задев банку. Эхо от выстрела закружилось в узком дворе, многократно повторяясь. Севика уже открыла рот — похвалить или может, успокоить, — всё же девчонка держала в руках оружие впервые. Но Джинкс уже повернулась к ней с ликующим лицом. — Я почти не слышала их голоса, — быстро заговорила девочка, не дожидаясь, пока та что-то скажет. — Они стали тише… но всё равно шептали. Где-то внутри. А потом я выстрелила — и стало тихо. Совсем. Как будто они испугались и убежали. Она вскинула голову, в глазах блестела настоящая радость, какая бывает только у детей. — Я их напугала! — воскликнула она. — Они больше не придут! Севика ничего не сказала. Просто кивнула. И смотрела, как Джинкс, сосредоточенная и почти спокойная, снова поднимает пистолет. И целится уже увереннее. Когда они вернулись в дом, девочка шла почти вприпрыжку. Щёки разрумянились, глаза блестели, впервые за долгое время, она улыбалась. Севика шла следом, не отставая, и в её лице читалось удовлетворение.

***

Вскоре вернулся Силко. Он вошёл бесшумно, словно тень. Взгляд скользнул по комнате, задержался на Севике и остановился на Джинкс. Та тут же замерла. Весёлый блеск в глазах померк, в плечах проскользнуло едва заметное напряжение. Она чуть подалась назад, будто хотела спрятаться за Севику. Та, уловив движение, мягко сместилась, не заслоняя, но давая понять — она рядом. — Что тут у вас? — спросил Силко, переводя взгляд с одной на другую. — Мы были во дворе, — робко отозвалась Джинкс. — Севика учила меня стрелять. Силко вскинул бровь и пристально посмотрел на Севику, но не стал комментировать. Просто подошёл ближе и, достав из кармана небольшой свёрток, положил его на стол. — Раз уж ты тут обжилась… — произнес он с усмешкой, — я подумал, тебе может понадобиться что-то, чтобы не скучать. Зашёл в одну лавку в Верхнем городе. Джинкс неуверенно шагнула вперёд, развернула свёрток и застыла, будто не веря своим глазам. Внутри лежали цветные мелки. Новый набор, десяток ярких оттенков, аккуратно уложенных, ещё пахнущих воском. — У меня были почти такие…— прошептала она, пальцем коснувшись одного из мелков. — Откуда ты знаешь, что я люблю рисовать? Конечно, эти яркие, новые, явно дорогие мелки, которые Силко привёз из лавки в Верхнем городе, совсем не были похожи на те, что когда-то достал для неё Вандер — всего несколько стёртых обломков. Но тогда, в тесной кухне среди смеха и голосов, даже они казались девочке настоящим сокровищем. Джинкс бережно взяла один мелок, потом второй, словно боялась сломать. Уселась за стол, поджала под себя ноги и начала водить ими по деревянной поверхности. Севика машинально приоткрыла рот, чтобы что-то сказать — Силко был ещё тот поборник чистоты. Стоило ей однажды забыть выбросить остатки рыбы, которую она, между прочим, заботливо выпотрошила для него, и он полдня драматично вещал, что отправит её в рыбные доки на бессрочную каторгу. С ночными сменами. И без обеда. Но он всего лишь поймал её взгляд, прищурился и одними губами произнес: — Оставь. Пусть рисует. Севика удивлённо подняла бровь, но промолчала. Такого она не ожидала. Силко… разрешил? А Джинкс уже творила. На поверхности стола проступали яркие линии — вихри, фигуры, солнечные круги и пятна. Мелки оставляли пыль на пальцах, и в комнате стало светлее, казалось, кто-то впустил туда солнце. Севика снова взглянула на Силко и будто увидела его впервые. Он молча наблюдал за девочкой и взгляд его был мягким и заинтересованным. Сейчас, он совсем не был похож на того, кто держал окружающих в страхе, манипулировал, приказывал, угрожал и никогда не давал поводов думать, что под всем этим может быть что-то ранимое. И Севика чувствовала это слишком ясно — даже если он изо всех сил пытался это скрыть.

***

Ночь была тёплой и тихой. Где-то далеко стрекотали механические сверчки, а воздух имел привкус сырости, что впрочем, было лучше запаха химикатов. На заднем дворе всё ещё лежали перекошенные от выстрелов банки — молчаливые свидетели того, что произошло днём. Севика стояла, прислонившись к перилам, глядя в темноту, в её руке тлела сигара. Позади скрипнули половицы, Силко вышел на крыльцо, тоже закуривая. — Ну ты даёшь, — усмехнулся он, выпуская тонкую струйку дыма. — Сначала обвиняешь меня, что я собираюсь сделать из неё оружие, а потом сама суёшь ей в руки пистолет и учишь стрелять. И кто из нас псих, напомни? Женщина фыркнула, не оборачиваясь. Сигара всё ещё горела между пальцами, рассыпая тёплые искры. Во дворе было тихо — высокие стены отсекали мир снаружи. — Не начинай, — пробормотала она. — Ты привязываешься к девочке, Севика? Это ведь не было в твоих планах. Она промолчала, выжидая паузу, а потом, не глядя на него, усмехнулась краешком губ: — Кстати… Ну так и откуда ты знал, что она любит рисовать? Силко бросил взгляд в сторону дома. В тёплом свете окон всё ещё угадывались яркие каракули на столешнице — нечто среднее между солнечным взрывом и абстрактным монстром с крыльями. Он промолчал, прищурившись. В памяти яркой вспышкой, против его воли, возникло воспоминание: звонкий женский смех, темные волосы, заплетенные в косу, музыка из старого проигрывателя. На полу рядом — девочка в голубой футболке, слишком большой для неё, рисующая мелками что-то на полу. Всё это — из жизни, которой больше нет. — Тебе не кажется, что она не может вечно торчать у меня в кабинете? — наконец сказал он, игнорируя предыдущий вопрос. — А что нет? Особенно, если ты разрешишь ей рисовать и там. Представляю, как она разрисует твой стол единорогами, облаками и твоим, Силко, портретом в короне. Подозреваю, химбароны оценят. Останови её, пока не поздно. Он хмыкнул и сделал ещё одну затяжку. — Ты сегодня подозрительно разговорчива. На тебя так ребёнок действует? Севика повела плечами. Откуда ей было знать, что на нее действует, если впервые за долгое время на душе стало тихо, как будто ненадолго затих гул войны, и в этой тишине появилось давно забытое ощущение, будто всё ещё может быть иначе. — Это не я разрешила ей рисовать на столе — парировала она. — Что с тобой вообще происходит? Помнится, ты как-то заявил, что бардак — первый шаг к анархии и заставил меня чистить лестницу зубной щёткой. Силко закатил глаза. — Потому что ты, дикарка, первое время ходила в обуви по дому. И да, зубной — это ты выбрала. Я просто сказал, что там грязно. Он выдохнул дым, глядя в небо. — Займись её комнатой. Пока она не добралась до моего кабинета и не расписала его от и до. Севика усмехнулась, повернувшись к нему: — У неё должно быть детство, Силко, — сказала она тихо, затушив сигару. — Настоящее. Мужчина задержал выдох. — Как мы можем дать ей то, чего не было у нас самих? Он докурил и исчез в доме, не оглянувшись. В тишине его слова зависли между ними — слишком личные, чтобы повторять, слишком хрупкие, чтобы просто отмахнуться. Севика не сдвинулась с места, лишь долго смотрела в темноту, не зная, как будет правильнее поступить.