Глава 3 (часть 1)

Ана смахнула назойливый будильник с экрана телефона раньше, чем тот успел разразиться вторым, ещё более раздражающим звонком, но так и не нашла в себе сил подняться с постели. За окном ветер швырял дождь в стекло — порывами, зло — небо даже сквозь щель между шторами выглядело так, словно его всю ночь вымачивали в грязной воде, а утром забыли отжать. Серое, тяжёлое, без единого намёка на солнце. «Обычное утро четверга», — констатировала Ана. Ещё один день, который нужно просто пережить. Несколько долгих секунд она лежала и разглядывала тонкую трещину на потолке. Та начиналась почти над изголовьем, раздваивалась, потом снова сходилась, образуя что-то похожее то ли на высохшую реку, то ли на кривую ветку дерева. Ана попыталась решить, на что всё-таки больше похоже. На реку. Нет, на молнию. Хотя, если долго смотреть, можно было разглядеть дракона. Чем угодно заниматься, лишь бы ещё несколько минут не думать о том, что придётся встать. Телефон на тумбочке коротко завибрировал. Она проигнорировала. Ещё раз. — Да что вам всем надо в семь утра… Пришлось протянуть руку — экран вспыхнул в полумраке резко и беспощадно, как допросная лампа, направленная прямо в лицо. Slack. Gmail. Jira. В рабочем чате Лиза что-то прислала глубокой ночью. Даня поставил огонёк в два семнадцать, а минутой позже зачем-то отправил видео с котом, который, не рассчитав прыжок, снёс собой сушилку для белья. Ана посмотрела его до конца — улыбнуться не получилось. Сегодня даже проверенный кошачий контент оказался бессилен. Один из клиентов уже успел отправить письмо с темой «Небольшое уточнение по вчерашнему», что в переводе обычно означало: мы тут подумали всей семьёй, показали соседке, дворнику и собаке, поэтому давайте переделаем половину. Чуть ниже висели два пуша из дейтинг-приложения. Ана скачала его пару месяцев назад, сдавшись под напором Лизы, её закатыванием глаз и безапелляционным: «Романова, хотя бы просто попробуй, господи!» Ана попробовала. Три вечера листала выборку мужчин, подозрительно похожих друг на друга фотографиями у чужих машин, в спортзалах и на фоне Дубая. Один раз сходила на кофе с вполне приличным финансовым аналитиком, который сорок минут рассказывал о собственном разводе и почему-то решил, что это идеальная прелюдия ко второму свиданию. Второго не случилось. С тех пор приложение пылилось на экране между Spotify и банкингом как ещё одно напоминание о том, что когда-нибудь надо заняться личной жизнью. Она уже собралась встать, сделать наконец это мучительное первое усилие, отделяющее её от горизонтального небытия, но холодный прямоугольник айфона в её руке снова ожил, вибрируя и подсвечиваясь. «Вспомни, каким был этот день, два года назад». Можно было смахнуть. Нужно было смахнуть. Нормальный взрослый человек именно так бы и сделал. Ана нажала на уведомление. Море ударило по глазам синим. Настолько ярким, что серое утро вокруг на секунду перестало существовать. Она стояла по щиколотку в воде, босая, загорелая, в белом льняном сарафане. Волосы сбились мокрыми рыжими прядями вокруг лица, нос обгорел, на плече белела неровная полоска от лямки купальника. Она смеялась куда-то в сторону, запрокинув голову, и совершенно не следила за тем, удачно ли получилась. Следующее фото. Макс. Босой, в шортах, с запотевшей бутылкой Corona в руке. Загорелый почти до бронзы, растрёпанный морским ветром. Кончики тёмных волос выгорели до какой-то нелепой рыжины, которая ему совершенно не шла и почему-то делала ещё красивее. Он улыбался в камеру. Нет. Ей. Она это помнила. Тот самый взгляд — тёплый, расслабленный, без привычной сосредоточенности, будто в мире на тот момент не существовало ничего, что требовало бы срочно решить, оптимизировать или разложить по пунктам. Ана почувствовала, как внутри что-то неприятно качнулось. Не рухнуло. Не разбилось на тысячу осколков. Просто качнулось — как плохо закреплённая полка, на которую по неосторожности положили что-то слишком тяжёлое. Следующая фотография была ещё хуже. Они сидели в прибрежном кафе. Она — в огромных серьгах с красными кистями, которые тогда купила на каком-то местном рынке просто потому, что они были совершенно дурацкие и поэтому прекрасные. Макс обнимал её одной рукой за талию, второй пытался стащить креветку с её тарелки. Ана выключила экран и отбросила телефон на другую сторону кровати, словно ядовитую змею. Как будто это могло стереть воспоминание. Как будто её не трясло мелкой, противной дрожью от этой невыносимо резкой, почти физически ощутимой разницы между «тогда» и «сейчас». Как будто… «Ну и чего ты теперь ноешь, дура? Сама же все это выбрала. Сама всё закончила». Ана глубоко вдохнула. Задержала дыхание — выдохнула. — Давай. Ты взрослая самостоятельная женщина. Раз. Два. Три. Встала. Ноги коснулись холодного ламината. Сегодня — просто обычный рабочий день. Четверг. Ничего особенного. Ничего такого, с чем бы она не справилась.

🍒🍒🍒

Через двадцать минут взрослая, самостоятельная и, судя по документам, вполне дееспособная женщина сидела на кухне в растянутой футболке и пыталась спасти отвратный кофе. Первый кубик сахара исчез в тёмной жиже почти сразу. Потом, помедлив, добавила второй. И третий. Несколько секунд смотрела, как белый рафинад медленно пропитывается кофе, темнеет по краям и идёт ко дну. Очень символично. Даже как-то издевательски символично для четверга в восемь утра. Ана сделала большой глоток, но вкуса почти не почувствовала — ни горечи кофе, ни сладости сахара. Просто горячая безвкусная вода. Реанимация не помогла. На тарелке лежал тост, с одного края обугленный до состояния битумной черепицы. Она отломила более-менее безопасный кусок и пожевала. В детстве почему-то казалось, что в тридцать ты завтракаешь свежевыжатым апельсиновым соком, уверенно рассуждаешь про пенсионные накопления и всегда гладишь постельное бельё. В реальности Ана давно пришла к выводу, что человек, добровольно гладящий пододеяльники, либо достиг высшей степени душевного просветления, либо плотно сидит на антидепрессантах. Зато она прекрасно знала, какой стороной повернуть горелый тост, чтобы не видеть катастрофу. За окном дождь окончательно рассыпался мелкой серой пылью, превращая город в декорацию к фильму, где у главной героини обязательно должна быть либо депрессия, либо ипотека. У Аны была ипотека. Диагностировать депрессию она пока не спешила. Она обхватила кружку обеими ладонями и посмотрела на телефон. Instagram открывать не хотелось. Там сейчас обязательно нашлась бы какая-нибудь знакомая знакомой, которая в семь сорок утра уже успела пробежать десять километров, приготовить детям безлактозные сырники, выпить матчу на террасе и подписать фотографию: «Учусь выбирать себя». Ана в семь сорок выбрала не подгоревшую половину хлеба. Тоже, между прочим, навык. Телефон она перевернула экраном вниз и постаралась насладиться тишиной. Но упрямый дождь настойчиво постукивал по стеклу, холодильник время от времени начинал гудеть, как старый ворчливый дед, и где-то наверху сосед зачем-то двигал мебель. В восемь утра. В четверг. Наверное, тоже выбирал себя. Ана усмехнулась и снова отпила кофе. Когда-то, лет десять назад, ей казалось, что к тридцати жизнь каким-то естественным образом соберётся сама. Что она станет той самой «взрослой успешной тётей». Что карьера будет приносить не только стабильный, но и весьма ощутимый доход, а главное — удовольствие и драйв от каждого нового проекта. Что любовь будет настоящей — искренней, безусловной. А не бесконечной, изматывающей попыткой найти компромисс между своими желаниями и чужими ожиданиями. Ане исполнилось тридцать. Красивой, глянцевой жизни не получилось. Зато она научилась платить коммуналку до напоминания, отличать нормальное вино от уксуса с хорошей этикеткой и формулировать «ваша идея — полная хуйня» примерно двенадцатью способами, ни разу не произнеся слова «хуйня» в лицо клиенту. Последнее, пожалуй, действительно можно было считать важным карьерным достижением. Работу Ана знала. Когда-то ещё и любила — той первой, самоотверженной любовью, когда можно просидеть до трёх ночи над одной формой только потому, что не то, а потом внезапно найти правильную линию и почувствовать себя человеком, который лично разгадал устройство Вселенной. Раньше идеи приходили к ней в душе, в такси, среди ночи, в очереди за кофе. Она записывала их на салфетках, чеках, в заметках телефона, однажды — на собственной ладони и потом полдня ходила с отпечатавшимся на щеке словом «ПЛАСТИКА». Сейчас идеи тоже приходили. Просто перед ними обычно успевали протиснуться сроки, бюджет, ограничения, правки клиента, возможности разработки и сакраментальное: «А можно сделать чуть повеселее, но при этом премиальнее? Может поиграть со шрифтами?» Ана всё ещё была хорошим дизайнером. Чёрт, очень хорошим. Она умела посмотреть на разваливающийся проект и за десять минут понять, где именно всё полетело в задницу. Умела вытащить смысл из клиентского бормотания, собрать команду, дожать решение, отстоять его на созвоне. Её работы утверждали. Её звали на сложные проекты. Даня таскал ей макеты со своим вечным: — Ань, одним глазом. Как будто у неё был какой-то специальный запасной глаз для его кнопок. Её ценили. Вот только ценность почему-то прекрасно существовала сама по себе, а должность Head of Design — где-то в параллельной реальности и пересекаться они упорно не собирались. Ана просила о повышении. Не один раз. Макс каждый раз находил хороший ответ, что было одной из его суперспособностей. «Сейчас не лучший момент». «Нужно закрыть квартал». «Основатели пока не готовы менять структуру». «Давай немного подождём». Причины звучали разумно. У Макса вообще редко что-то звучало за гранью логики. Можно было спорить с ним полчаса, беситься, мысленно придушить проводом от зарядки, а потом выйти из кабинета и ещё минут десять подозревать, что, возможно, он действительно прав. Раздражающий талант. Иногда Ана всерьёз думала, что будь манипуляции олимпийским видом спорта, Макс успешно дошёл до сборной. Когда Lumos только начинался, никакой красивой структуры не существовало и в помине. Было две тесные комнаты, три нормальных стула на всех и стол, который шатался, если поставить локоть не с той стороны. Макс обзванивал потенциальных клиентов, искал инвесторов, готовых вложиться в труды юных дарований. Делал всё то, что полагается делать людям, у которых есть амбиции, кредитный лимит и дефицит сотрудников. Ана собирала первый фирменный стиль студии по ночам. Дневное время без остатка сжирали первые клиентские проекты, а собственный бренд держался сугубо на её недосыпе и фанатизме. Однажды они всей командой до двух часов ночи собирали презентацию, потом заказали четыре пиццы, съели их прямо на полу и утром снова явились на работу. Тогда подобный график воспринимался как чистый драйв и увлекательное приключение. Возможно, потому что в двадцать с небольшим любую изматывающую дичь принято было романтизировать. Потом Lumos вырос. Появились нормальный офис, процессы, люди, бюджеты и специальный человек, которому можно было написать, что закончилась туалетная бумага, вместо того чтобы лично идти за ней в магазин. Появился дизайн-отдел, пришёл Даня, а потом уволился предыдущий Head of Design. Часть его работы легла на Ану. Сперва в формате быстрого одолжения, потом под мантру «пока ищем замену». А со временем этот костыль просто превратился в несущую конструкцию, к которой благополучно привыкли все. В том числе и она. Ана проводила ревью, распределяла часть задач, вытаскивала Даню, подключалась к сложным клиентам и принимала решения, которые раньше принимал руководитель. Только в подписи почты по-прежнему стояло Senior Designer. Мелочь, два слова, всего лишь должность. Кого волнует, что эта мелочь последние месяцы царапала её изнутри, как бирка на новом свитере: вроде жить можно, но в какой-то момент хочется снять всё к чёртовой матери и ходить голой. Ана покрутила ложку в чашке. Самое смешное — она ведь могла уйти. Никто не приковал её наручниками к батарее: рынок существовал, вакансии тоже, резюме у неё было хорошее, а портфолио — ещё лучше. Иногда она даже открывала профильные сайты, читала, сохраняла предложения и пару раз доходила до кнопки «Откликнуться», но в итоге всегда закрывала вкладку. Потому что уйти на данном этапе означало бы добровольно признать проигрыш. Будто она пять лет строила этот чёртов дом, собственными руками таскала кирпичи, а в момент, когда оставалось только повесить табличку с её именем на дверь, она должна была собрать вещи и сказать: «Ну ладно, живите». Нет. Хрен им. Она хотела эту должность. Мотив «я это заслужила» был лишь частью правды — Ана успела навесить на этот статус столько дополнительного смысла, что Head of Design давно перестал быть просто строчкой в LinkedIn. Вот получит повышение — и тогда можно будет выдохнуть. Вот тогда она точно поймёт, что всё было не зря: все бессонные ночи, нервные созвоны, отпуска с ноутбуком и воскресенья, начинавшиеся с невинного «Ань, извини, буквально на пять минут». Тогда можно будет наконец жить. Эта мысль была настолько удобной, что Ана предпочитала не задаваться вопросом, что именно изменится на следующее утро после повышения. Риск получить желаемое и обнаружить, что из своего личного дня сурка ей так и не удалось выбраться, делал эту слепую веру её главным, самым охраняемым секретом от самой себя. Ана попыталась вспомнить, когда в последний раз была в нормальном отпуске. Не в командировке, не на конференции и не в отеле с красивым бассейном, возле которого она три часа сидела с ноутбуком из-за «совсем небольших изменений» от клиента. А в отпуске, где худшая проблема дня — песок в плавках и необходимость решить, заказать ещё один коктейль или проявить выдержку. Прошлый год отпал сразу, позапрошлый… Ана прикрыла глаза. Ну да, чёртово море с фотографий. Вот закончу этот проект, вот пройдёт запуск, вот станет посвободнее, вот дадут повышение… Потом. Какое удобное слово. В него можно было сложить вообще всю жизнь, как зимние вещи в вакуумный пакет, и засунуть на антресоль до лучших времён. Потом она сделает нормальный ремонт с теми безумными обоями из сохранёнок, которые выглядят так, будто дизайнер принял ЛСД и оказался в ботаническом саду. Потом заведёт кота, набьёт татуировку, поедет к морю, снова начнёт ходить на свидания и купит себе то малиновое пальто, которое совершенно ни к чему не подходит. Потом начнёт готовить нормальные завтраки. Последнее было откровенной ложью, но всё остальное — когда-нибудь обязательно. Ана вдруг подумала, что это «потом» живёт с ней дольше большинства мужчин. Оно ничего не требует, ни с кем не знакомит родителей, не разбрасывает носки, а просто исправно жрёт годы. Улыбка исчезла сама. Она провела большим пальцем по маленькому сколу на краю кружки. Вот её она тоже собиралась выбросить года полтора, но всё руки не доходили. И почему-то именно эта дурацкая мысль о щербатой кружке-предательнице, которую она каждый день доставала из шкафа при наличии шести целых, оказалась неприятнее всех предыдущих. Доставала просто потому, что привыкла, потому что она «ещё нормальная» и незачем менять то, что пока работает. Ана медленно поставила кружку на стол. — Охуенно. Холодильник загудел в знак полной солидарности. Она усмехнулась, но уже без особого веселья. Макс тоже когда-то казался частью жизни, которая просто работает — надёжно, предсказуемо и правильно. И Ана действительно любила его, иначе утреннее воспоминание не ударило бы так больно. Будь он законченным мудаком, всё оказалось бы гораздо проще: два года можно списать на ошибку молодости и жить дальше с моральным превосходством женщины, вовремя распознавшей красный флажок. Но Макс не был рэдфлагом. Скорее подробной, ламинированной инструкцией по эксплуатации с пунктом «не использовать не по назначению». Он умел заботиться красиво и организованно. Не забывал даты, привозил лекарства, бронировал хорошие рестораны и любил проблемы, которые можно было решить звонком, бронью или переводом денег. С хаосом, не предусмотренным инструкцией, отношения складывались хуже. И точно так же всегда знал, как будет лучше: когда ехать в отпуск, что надеть к его родителям, когда пора задуматься о квартире побольше и когда пора пожениться. Пора. От этого слова до сих пор неприятно стягивало под рёбрами. «Анют, мы вместе уже два года. Я думаю, нам пора пожениться». Даже предложение он сформулировал как логичный следующий этап проекта, абсолютно без злого умысла, что было самым паршивым: Макс не пытался посадить её в клетку, он просто методично строил вокруг них очень хорошую, очень удобную жизнь. Правильную. И однажды Ана обнаружила, что окна в ней почему-то не открываются. Она сказала «нет». А потом ещё долго пыталась понять, была ли это самая смелая вещь в её жизни или самая большая глупость. Ответ до сих пор зависел от дня недели, количества выпитого вина и случайных фотографий, которые телефон считал хорошей идеей показать в семь утра. Сегодня, очевидно, лидировала версия про глупость. Ана потёрла ладонью лицо. Нет. Хватит. Она не собиралась сидеть здесь до обеда и проводить вскрытие собственной жизни над недоеденным тостом. Телефон на столе завибрировал. Очередной рабочий пуш. Ана мельком посмотрела на экран — и почему-то сразу подумала о Третьякове. Вот ведь зараза. После сеанса утреннего самокопания особенно неприятно было признавать очевидное: Алекс просто очень неудачно появился именно сейчас. Никакой гонки никто не объявлял. Это Ана сама услышала воображаемый стартовый выстрел, мысленно надела кроссовки и рванула вперёд, пока Третьяков, возможно, вообще ещё стоял возле гардероба и пытался понять, почему эта рыжая женщина несётся куда-то с ножом в зубах. Картинка получилась настолько идиотской, что Ана улыбнулась. Очень зрелый подход, вполне достойный потенциального руководителя отдела. Кофе к этому моменту окончательно остыл. Она встала, отнесла кружку в раковину и поймала своё отражение в тёмном оконном стекле. Мокрые волосы, старая футболка, след от подушки на щеке. Лицо женщины, которая до девяти утра успела подвергнуть сомнению карьеру, бывшие отношения, собственный характер и жизненную стратегию. А кто-то в Instagram уже наверняка сделал йогу. Сука. Ана показала отражению средний палец и пошла собираться на работу.

🍒🍒🍒

Офис уже работал, хотя большая часть его обитателей ещё только пыталась вспомнить, зачем вообще пришла сюда в такую рань. У входа стекала вода с мокрых зонтов, кофемашина работала практически без перерыва — запах пережаренных зерен неприятно щекотал ноздри — кто-то на ходу листал Slack, пытаясь одновременно снять куртку и не расплескать кофе, а из дальнего конца опенспейса донеслось негромкое, но красноречивое: — Да ну ёбаный в рот. Даня мурлыкал себе под нос очередную вирусную песню из TikTok, которую Ана теперь наверняка будет слышать в голове до самого вечера, лениво потягиваясь в своём огромном кресле и уже вовсю копался в Figma, подтягивая вчерашние хвосты. «Хороший мальчик», — с неожиданной теплотой подумала Ана. Старательный. И, к счастью, абсолютно неконфликтный. — Доброе утро, босс! — ухмыльнулся он, не отрываясь от экрана. Ана поморщилась на последнее слово. — Я не твой босс, Даня, — ответила она быстрее, чем собиралась. — Ну, это пока что. — Спасибо. Очень своевременно. Даня наконец оторвался от монитора и посмотрел на неё с невинностью человека, который только что случайно выдернул чеку и теперь с интересом разглядывает гранату. Ана уже открыла рот, чтобы сообщить подчинённому, которого у неё официально не существовало, всё, что думает о его карьерном планировании, но не успела. — Доброе утро. Она повернула голову. Возможно, через неделю она привыкнет к тому, что Третьяков теперь тоже здесь. Что у отвратительного стола возле двери лежит чужой рюкзак, стоит чужой кофе и светлая макушка время от времени возникает над монитором там, где ещё пару дней назад ничего не было. Ана запоздало кивнула ему в ответ, стараясь не встречаться с ним взглядом, но тут же невольно нахмурилась, приметив кипу бумаг на краю его стола и остановилась. Референсы. Быстрые композиционные пробы. Сетки, типографика, несколько цветовых сочетаний, какие-то схемы и короткие пометки на полях. Всё по вчерашнему брифу. — Это когда ты успел? Алекс проследил за её взглядом. — Вчера. — Вчера когда? — После работы. Он произнёс это совершенно буднично и потянулся за кофе. Ана подошла ближе. Теперь стало видно, что никакой готовой концепции там не было — скорее десяток попыток проверить разные направления. Часть вариантов перечёркнута от руки, рядом жирное «нет», ещё на одном листе — вопросительный знак. Нормальная дизайнерская кухня. Вот только готовить её он почему-то начал без неё. — В первый же день? Алекс поднял глаза. — И? Спокойное «и?» подействовало хуже любого оправдания. — Ничего. Просто не знала, что у нас принято с места в карьер устраивать показательные трудовые подвиги. Он нахмурился. — Показательные? — Ну а как? Первый день, новый проект, сидим допоздна, утром уже есть что показать. Макс любит инициативных. На этот раз пауза была совсем короткой. — Я никого не пытался впечатлить. Мне стал интересен бриф. Я остался, покрутил несколько вариантов. Всё. Ана поставила сумку на стул. — Как удачно совпало. — Что именно? — И тебе интересно, и начальство заодно увидит, какой ты молодец. Алекс перестал улыбаться. — Романова. — Что? — Не приписывай мне херню, которой нет. Сбоку скрипнули колёсики. Даня, проявив совершенно самоубийственную любознательность, подкатился ближе и вытянул шею, разглядывая листы. — Слушай, а здесь ты направляющие специально уводишь? — он ткнул пальцем в одну из распечаток. — Или просто тестировал? Алекс отвёл взгляд от Аны, явно с усилием переключаясь. — Тестировал. Но здесь уже грязь полезла, поэтому половину убрал. — А если паттерн не тащить на весь экран? — Даня наклонился ниже. — Оставить только в этом блоке и дальше дать воздух… — Даня. — М? — Ты уволен. — Да-да, я помню, босс. — Он даже не повернулся. Ана стиснула зубы. Даня, похоже, вообще забыл, с чего начался разговор — снова склонился над распечатками и теперь что-то увлечённо доказывал Алексу про сетку, ведя пальцем вдоль направляющей. Тот слушал, чуть подавшись к листу, и время от времени коротко кивал. — Быстро вы сработались. Даня наконец уловил её тон и выпрямился. — Ань, я вообще-то просто… — Я не тебе. Он благоразумно закрыл рот и отъехал от стола на полметра, освобождая линию огня. Алекс не шелохнулся. Сделал ещё один глоток, глядя на Ану поверх края стакана, и только потом опустил его. Во взгляде уже не осталось прежней утренней расслабленности. — То есть мне? — Тебе. — Тогда скажи нормально, что тебя бесит. По шее поползло раздражающее тепло. Ана задержала дыхание и на выдохе выпалила: — Меня бесит, когда человек приходит в команду и с порога начинает метить территорию, доказывая, что он тут всех сейчас спасёт. — Я никого не спасаю, — Алекс поставил кофе на стол. — Я делаю работу. — Ты лезешь вперёд процесса. — Я сделал несколько поисков, Романова. Не брендбук на двести страниц. — Очень любезно с твоей стороны. — А что я должен был сделать? Сидеть до утра и ждать твоего официального разрешения открыть Фигму? Алекс откинулся на спинку кресла, но расслабленным это движение уже не выглядело. Скорее наоборот: плечи стали жёстче, одна рука осталась на столе, пальцы несколько раз нетерпеливо постучали по краю распечатки. Ана тоже неосознанно подалась ближе к его столу. Разговор давно можно было закончить, но отступить сейчас почему-то казалось почти равнозначным признанию его правоты. — Для начала можно было хотя бы обсудить направление. — Мы его вчера обсуждали. — Мы обсуждали бриф. — И? Опять. Это короткое, невозмутимое «и?» уже начинало действовать как персонально разработанный способ довести её до бешенства. Алекс коротко усмехнулся. — Прости, в следующий раз обязательно выдержу установленный тобой срок интеллектуального созревания. У Аны запылали уши. — Избавь меня от своего сарказма. — Тогда не разговаривай со мной как с джуном. — Улыбка с его губ исчезла окончательно. Даня молча оттолкнулся ногой от пола и вместе с креслом отплыл обратно к своему столу. Очень медленно. Очень тихо. Умный мальчик. Ана уже чувствовала собственный пульс — слишком частый для разговора о нескольких распечатках, отдающий где-то под челюстью, вынуждающий сильнее сжимать зубы между репликами. — Мне прекрасно известно, зачем люди остаются в офисе допоздна в первую неделю, — сказала Ана. Третьяков посмотрел на неё. — Да? Всего одно слово. Его ладонь замерла на столе. Большой палец, до этого машинально теревший край листа, остановился и Ана прекрасно уловила это предупреждение. Можно было закончить диспут. Нужно было. Она продолжила. — Очень хочется произвести правильное впечатление. — На кого? — На кого у нас здесь принято производить впечатление? На уборщицу? На скулах у него заходили желваки — совсем немного, но Ана увидела и внутри мгновенно шевельнулось злое удовлетворение. Так вот где кнопка. Она ещё не понимала, что конкретно его зацепило, но желание проверить оказалось сильнее здравого смысла. — Мне повторить ещё раз? Я никого не пытался впечатлить. — Конечно. — Ты можешь перестать повторять это таким тоном? — Каким? — Как будто уже всё про меня решила. — А что, слово «выслужиться» не нравится? — Ана вскинула брови. Алекс медленно разжал пальцы, отпуская край одной из распечаток, и теперь на бумаге остался неглубокий изгиб. — Не нравится. — Почему? — Потому что это полная хуйня. Жар с ушей уже спустился по шее ниже. Сердце колотилось быстро и зло, подбрасывая в кровь ещё одну порцию адреналина, но вместе с ним пришло совершенно неразумное желание не отступить первой. Никогда и ни за что. — Надо же. Какая болезненная реакция. Даня сидел за своим монитором очень прямо и не двигал мышью. Алекс резко повернул голову: — Ты второй день подряд упорно придумываешь мне мотивы и сама же на них обижаешься. — Я хотя бы не прихожу в чужой отдел с видом человека, который сейчас всех научит жить. — Чужой? — Не цепляйся к словам. — Нет, подожди. Уже интересно. Чужой отдел? Третьяков подался вперёд. Расстояние между ними физически не изменилось, но Ане вдруг показалось, что его стало существенно меньше. Алекс больше не разваливался в кресле, лениво отбиваясь от её выпадов. Локти легли на столешницу, плечи ушли вперёд, взгляд стал жёстким и цепким. — Ты прекрасно понял, что я имела в виду. — Ооо, боюсь, что слишком хорошо. У Аны свело пальцы — она распрямила их, только сейчас заметив, что всё это время сжимала ремень сумки. — Не строй из себя идиота. — А ты не строй из себя начальницу, которой пока не являешься. Жар никуда не исчез — наоборот, ещё секунду назад горевшее лицо словно обдало холодом. Ана замолчала. Алекс тоже. На его лице впервые мелькнуло что-то схожее с пониманием, что ударил он сильнее, чем собирался. Взгляд на долю секунды ушёл в сторону, губы сжались. Он мог бы отступить. Ну же, отступи. Смягчить. Добавить что-нибудь вроде «я не это имел в виду». Упрямый мудак. — Повтори. — Ты услышала. — Нет. Повтори. Алекс снова посмотрел на неё. — Я сказал: я не обязан перед тобой отчитываться за то, что я сделал пару ресёрчей после работы. — Нет, Третьяков. Ты сказал не это. — А ты хочешь услышать что-то ещё? — Я хочу понять, с какого хрена ты решил, что можешь… — Да мне вообще похер на твою должность! Голос ударил по дизайнерской неожиданно громко. За соседним столом оборвался быстрый стук клавиш. Даня медленно втянул голову в плечи. Ана смотрела на Алекса, чувствуя, как пульс теперь отдаёт уже в висках. — Что? — тихо переспросила она. — Мне похер, кто здесь Head of Design. Ты, кто-то другой, господь бог. Я. Пришёл. Работать. — Очень благородно. — Да перестань ты уже! Алекс резко поднялся из кресла. Движение получилось таким быстрым, что край стола глухо стукнул о его бедро, но он даже не заметил. Одной рукой упёрся в столешницу, другой раздражённо дёрнул рукав джемпера выше предплечья. Взгляд Аны зацепился за его руку. Совершенно не вовремя. Чернила начинались почти от самых пальцев. Чёрная геометрия мандалы лежала на тыльной стороне кисти правой руки, расходилась тонкими линиями к запястью и дальше вплеталась в более плотный рисунок на предплечье. Ана успела подумать, что позже рассмотрела бы её с профессиональным интересом. А потом увидела костяшки. 707. Три чёрные цифры. Семь. Ноль. Семь. Взгляд задержался на них всего на пару секунд, но почему-то именно эта короткая последовательность отпечаталась особенно чётко. Может, потому что была слишком простой на фоне всей остальной сложной графики. Может, потому что непонятно было, какого чёрта человек вообще набивает на руке три цифры без очевидного смысла. Дата? Код? Номер? Алекс шевельнул рукой, и мандала вместе с цифрами сместилась по сухожилиям. Ана подняла глаза обратно к его лицу, разозлившись теперь ещё и на себя. Они стояли посреди ссоры, практически готовые перегрызть друг другу глотки, а её мозг зачем-то заботливо запомнил: 707. — Тебе не нужно ничьё одобрение, я поняла, — наконец процедила Ана. — Свободный художник. Сегодня здесь, завтра где-нибудь ещё. — Я по крайней мере честен. — Особенно когда приходишь в место, которое другие строили годами. В серых глазах мелькнуло раздражение. — Вот мы и добрались до твоей настоящей проблемы. Ана мгновенно подобралась. — Не смей… — Ты второй день ведёшь себя так, будто я лично пришёл отобрать у тебя кресло. — Может, потому что со стороны это именно так и выглядит? — Каким образом? — Ты лезешь! — Куда?! Теперь уже оба говорили громче. Ана не заметила в какой момент шагнула ближе. Между краем его стола и её бедром оставалось всего несколько сантиметров. — В мой проект! Алекс замер напротив, всё ещё опираясь ладонью о стол. Потом медленно выпрямился. — Что и требовалось доказать. «Мой проект». Ты воспринимаешь пару распечаток как попытку государственного переворота. Адреналин уже сделал своё: дыхание сбилось, ладони горели, каждое следующее слово просилось наружу раньше, чем Ана успевала его обдумать — Пошёл ты. — С удовольствием. Только перестань защищать от меня свою драгоценную корону. — Какую ещё, блядь, корону? — Ту самую, ради которой ты кидаешься на меня второй день. Ана вскинула подбородок, не отводя от него взгляда. — Ты нихрена обо мне не знаешь. — Взаимно. Но почему-то уже назначила меня карьеристом, подлизывающим начальству и конкурентом за должность, которую тебе даже не дали! Шум офиса будто отодвинулся куда-то далеко, сердце пропустило удар, а холод, возникший несколько минут назад, наконец добрался до живота. Утренний кофе. Щербатая кружка. Все эти «ещё немного подождём». Бессонные ночи, пять лет Lumos, кнопка «Откликнуться», которую она так и не нажала. Должность, которую тебе даже не дали. Алекс всё ещё дышал тяжело, но пальцы на краю стола медленно разжались. На секунду он опустил взгляд на распечатки, будто только сейчас услышал собственные слова. — Ана, я… — Нет. Ты вообще не имеешь права… — АНА! Подруга застыла на пороге — сияющая, довольная собой, с неприлично огромным букетом нежно-розовых роз в одной руке и кислотно-ярким пакетом в другой. Она сделала шаг внутрь, окинула взглядом тяжело дышащую Ану, замершего у стола Третьякова, вжавшегося в монитор Даню — и безошибочно считала диспозицию. — Ты серьёзно собиралась устраивать драку в свой день рождения?! В дизайнерской снова стало пугающе тихо. Ана почувствовала, как адреналиновый жар, только что бивший по вискам, мгновенно сменился ледяным ужасом. Даня, кажется, вообще перестал дышать и старался слиться с креслом, потихоньку сползая под свой стол. Третьяков напротив тоже замер. Ещё секунду назад он стоял, упираясь ладонью в стол, злой и взвинченный, а теперь медленно выпрямился. Посмотрел на Лизу. Потом на Ану. На его лице промелькнуло что-то похожее на… растерянность? Смущение? — Лиз, ты… — начала было Ана, но голос предательски дрогнул. — Да-да, я знаю. Я чудо, я вовремя, я предотвратила кровопролитие. Благодарности потом, — Лиза победоносно вскинула пакет и легкой, танцующей походкой подошла к столу подруги. — С Днём Рождения, моя любимая старая ондатра! Ана закрыла глаза, сделала глубокий, прерывистый вдох. — Лиза… мы же с тобой четко договаривались… никакого шума… — Прости, дорогая, но это ты договаривалась, — отмахнулась Лиза, водружая пакет прямо на её закрытый ноутбук. — А я категорически отказываюсь принимать это дурацкое решение игнорировать собственный праздник! — Что это? — Подарок. Очень личный. Поэтому откроешь дома. — Она выдержала театральную паузу. — Желательно без свидетелей. Или со свидетелями, я не осуждаю. Лиза хитро ухмыльнулась, стрельнув глазами в сторону Алекса. Ана почувствовала непреодолимое желание немедленно выброситься из окна. Желательно вместе с подругой. Третьяков, к его чести, ничего не сказал, но Лизу это ничуть не смутило. С широким, почти королевским жестом она развернулась к нему и сунула ему в грудь огромный букет, словно этот мрачный татуированный парень был её личным пажом или специально нанятым для праздника ассистентом. — Будь зайчиком, организуй вазу с чистой водичкой! В дизайнерской снова повисла проклятая, звенящая тишина — будто на секунду во всём офисе разом выбило пробки. Алекс застыл, на чистом рефлексе перехватив неожиданно тяжёлые цветы. Пальцы крепче сомкнулись вокруг шуршащей упаковки, брови едва заметно сошлись на переносице. Ана резко отступила — кресло отлетело назад с протестующим скрипом и зацепилось колёсиками за ножку стола. — Всё. Цирк окончен. Всем спасибо. Все свободны. Возвращаемся к работе. Не дав никому сказать и слова, Ана быстро развернулась и почти выбежала из дизайнерской, глядя строго перед собой. Лиза успела что-то растерянно крикнуть ей вслед, но догонять не стала, лишь растерянно развела руками. Подарочный пакет так и остался лежать на столе нетронутым.

🍒🍒🍒

Пальцы забегали по клавиатуре почти сразу, как только Ана вернулась за стол. Открыть макет. Увеличить. Подвинуть блок на четыре пикселя. Вернуть обратно. Проверить отступы, которые она прекрасно помнила и без проверки. Сделать хоть что-нибудь, лишь бы не смотреть по сторонам. Боковым зрением она всё-таки уловила движение. Алекс молча поставил на широкий подоконник вазу с розами. Добытая где-то у эйчаров стеклянная махина оказалась слишком низкой для такого количества цветов, и букет расползался над ней огромным бледно-розовым облаком на фоне мокрого серого окна. Третьяков поправил один выбившийся стебель, убедился, что конструкция не рухнет, и, не проронив ни слова, вернулся к своему столу. Ана сильнее сжала мышку и увеличила макет ещё на двадцать процентов, сдвинула текстовый блок на два пикселя вправо. Отменила действие. Сдвинула снова. Шрифт. Сетка. Кнопка. Грёбаные четыре пикселя. Через несколько минут дизайнерская снова зажила обычной жизнью. Даня осторожно вернулся к клавиатуре. Где-то за стеной заработала кофемашина. В Slack один за другим посыпались сообщения по текущим проектам. Только подарочный пакет Лизы продолжал лежать возле ноутбука — своей расцветкой совершенно не вписывающийся ни в интерьер, ни в настроение хозяйки стола. Кроме Лизы, её сегодня не поздравил никто. Это было смешно. Это было жалко и лицемерно, потому что она сама две недели регулярно повторяла всем, кто пытался заикнуться про тридцатилетие, что убьёт любого, кто притащит в офис шарики или попытается устроить хоровод. Никаких поздравлений. Никакого торта, на который потом обязательно придётся дуть под чужие телефоны. Она взрослая женщина. Ей не нужны никакие корпоративные пляски с дежурными открытками и скидыванием по пятьсотке в конверт. Поэтому совершенно непонятно, какого хрена она уже третий раз за последние двадцать минут открывала Slack, хотя новых рабочих сообщений не ждала. Ей тридцать, а не семь. Никто не обязан помнить дату рождения коллеги. Взрослые люди вообще имеют полное право заниматься в рабочий день работой — революционная концепция, но, возможно, когда-нибудь она приживётся. Ана снова уткнулась в макет. Через пару минут курсор завис над кнопкой, которую она уже трижды передвинула туда и обратно. Макс тоже помнил, точнее, должен был. За годы отношений он ни разу не забывал её день рождения. Даже когда они ссорились. Даже когда она однажды три дня демонстративно не отвечала ему после какого-то особенно грандиозного скандала. Ана прикрыла глаза. Под веками внезапно защипало, а где-то в горле собрался плотный, колючий ком. Она надела наушники, включила первый попавшийся плейлист и насильно заставила себя продолжить работать. Минут через десять рядом легла длинная тень. — Ты жива? Ана сняла один наушник и посмотрела на Лизу, которая стояла возле стола с тем самым подарочным пакетом в руках. Она знала, что сейчас последуют утешения, уговоры, и попытки «разговорить». — Лиза, пожалуйста, давай без этого, ладно? — Ты даже не открыла. И пропустила обед. — Потом. — Ань. — Лиз, пожалуйста. Мне нужно поработать. Ана очень старалась, чтобы просьба прозвучала сухо и раздражённо, без единого намёка на жалость к себе, но голос предательски просел на последних словах. Судя по тому, как подруга осеклась и перестала улыбаться, получилось неубедительно. Лиза умела быть невыносимой, умела давить и лезть под кожу без разрешения, но сейчас лишь внимательно посмотрела на Ану, тяжело вздохнула и молча кивнула, оставляя её одну. Дверь закрылась, отрезая коридорный шум, и музыка снова заполнила голову. Один трек сменял другой — алгоритм будто специально решил добить её подборкой песен для людей, которых одновременно бросили, уволили и сообщили о необходимости усыпить собачку. На четвёртой особенно страдательной балладе в углу экрана всплыло сообщение. Макс: Забежишь ко мне на пару минут? Надо кое-какие моменты уточнить. По новому проекту. Ана посмотрела на часы — рабочий день уже почти закончился. Пять лет в компании, тридцатилетие, утренний экзистенциальный кризис, и вот тебе настоящий подарок от судьбы: какие-то срочные «моменты по проекту». Иду, — ответила она. Только пройдя половину пути до кабинета Макса, Ана вдруг поняла, что куда-то исчезли привычные разговоры, хлопанье дверей и вечная возня возле кухни. Ана толкнула стеклянную дверь, ведущую в сторону переговорки и кабинета Макса, и шагнула внутрь. Раздался хлопок, ударивший по ушам так резко, что она отшатнулась назад, а на голову посыпалось что-то шуршащее и золотистое. — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ! Голосов было столько, что первые секунды она вообще ничего не поняла, только застыла в коридоре, глядя в ярко освещённую комнату отдыха. Помещение напомнило последствие взрыва на фабрике праздничного мусора. Кто-то криво прилепил к потолку растяжку «С ЮБИЛЕЕМ», буква «М» уже отклеилась и грустно свисала над кофемашиной. На столе громоздились коробки с пиццей, закуски, бутылки, пластиковые стаканы. Повсюду болтались шары, а среди всего этого праздничного бедлама толпился почти весь офис. Сквозь толпу, широко улыбаясь и старательно балансируя, к ней двигался Даня с тортом в руках. Большим, шоколадным, утыканным горящими свечами. — Осторожно, — предупредил кто-то сзади. — Я контролирую ситуацию! Даня остановился в метре от неё и с преувеличенным достоинством опустил торт пониже, чтобы именинница могла оценить масштаб трагедии. На тёмной глазури кривыми, выдавленными из кондитерского шприца белыми буквами было выведено: ТЫ УВОЛЕН! © Смех вырвался совершенно неконтролируемо — резкий, громкий, сметающий всё то чёрное и липкое, что с самого утра разъедало её изнутри: злость после ссоры, нелепую обиду, молчание Макса, это постыдное ожидание, которое она весь день пыталась не замечать. Всё то, что ещё минуту назад казалось огромным и важным, вдруг съёжилось до размеров собственной глупости. Ана закрыла лицо ладонями, качая головой, пока офис хлопал и свистел. — Вы сумасшедшие. — Мы старались, — гордо сообщил Даня. Лиза тут же возникла рядом и обхватила её за плечи. — Между прочим, я предлагала «Лучшей женщине на свете». — Врёшь. — Конечно. Я предлагала «С юбилеем, стерва». Даня, тем временем, торжественно водрузил торт на центральный стол. — Ну, мы же должны были как-то отразить твой уникальный стиль управления? — подмигнул он. Лиза повисла на ней мёртвой хваткой, Юля водила телефоном из стороны в сторону, снимая происходящее для инстаграма, а из дальнего угла кто-то уже громко требовал открыть просекко. С двумя бокалами в руках, последним к ней подошёл Макс. Один он протянул ей. — Я знаю, что ты сейчас скажешь. Она смерила Макса вопросительным взглядом, принимая бокал: — Неужели? — Твою любимую песню «я же просила ничего не устраивать». — Макс усмехнулся. — Пять лет, Романова. Я всё-таки усвоил базу. — Значит, «моменты по проекту»? — Технически я не соврал. У нас был сложный кейс с декором торта. Из-за его плеча Даня радостно поднял большой палец вверх. Ана фыркнула, а Макс легонько чокнулся своим бокалом о её стекло. — Я без длинной речи. Обещаю. Шум в комнате начал стихать и Ана сразу поняла, что последует дальше. Макс уже сделал тот самый вдох — чуть глубже обычного, перед тем как заговорить на всю комнату, — и она, не успев придумать ничего лучше, поймала его за предплечье. — Макс… — тихо, только для него. — Ну правда. Не надо. Жест вышел рефлекторным и слишком привычным, чтобы успеть подумать, насколько он уместен теперь. Макс, кажется, вообще не увидел в этом ничего необычного, лишь коротко накрыл её ладонь своей. — Поздно. — Он усмехнулся, мягко высвободил руку и уже повернулся к остальным. — Мне есть, что сказать. Ана только закатила глаза и отступила, заранее смирившись с неизбежным. Макс дождался, пока стихнут последние разговоры. — Я пять лет пытаюсь убедить Романову, что не каждый проект — это спасение человечества. Кто-то тихо засмеялся. — Четыре с половиной, — поправила Ана. — Первые полгода ты ещё был мне за это благодарен. Макс только качнул головой с короткой усмешкой, игнорируя упрёк. — Она до сих пор знает половину проектов лучше людей, которые их курируют. Видит кривой кернинг с противоположного конца комнаты, а клиенту за десять минут может объяснить то, что мы всей командой пытались донести неделю. И, судя по статистике, увольняет Даню примерно три раза за рабочий день. По комнате прокатились смешки. Сам Даня расплылся в довольной улыбке, будто речь шла как минимум о квартальной премии. — Короче… — Макс дождался, пока снова станет тише. — Иногда с ней невозможно работать. Ана вскинула брови: — О. Спасибо. — Иногда с ней невозможно спорить. — Неправда, — беззлобно запротестовала Ана, скользнув взглядом по притихшей комнате, и неожиданно встретилась глазами с Третьяковым. Он стоял ближе к окну, чуть в стороне от общей толчеи, со стаканом в руке и не сводил глаз с Аны. Пойманный на этом наблюдении, Алекс даже не подумал отвернуться. — А ещё иногда хочется просто отключить ей рабочие чаты после девяти вечера, — продолжил Макс. — М-м… Вот это, кстати, можно обсудить, — отозвалась она, по-прежнему глядя на Алекса. Уголок его рта едва заметно дёрнулся, и почему-то именно эта почти-улыбка заставила её собственные губы дрогнуть в ответ. Макс продолжал говорить — что-то про дедлайны, проекты, её неспособность оставить в покое то, что, по её мнению, можно сделать лучше. В комнате несколько раз засмеялись, кто-то тихо вставил реплику, но слова проходили мимо — отдельными кусками, не складываясь в цельную речь. Между ней и Алексом то и дело мелькали чужие плечи. Юля прошла с телефоном в поднятой руке, Даня зачем-то потянулся через весь стол, кто-то отступил в сторону, на секунду полностью перекрыв обзор. Пространство снова открылось — Третьяков всё ещё смотрел. Ана чуть приподняла подбородок. Не вызов. По крайней мере, ей не хотелось превращать это в очередную схватку. Взгляд Третьякова оставался спокойным и внимательным, разительно отличаясь от того утреннего желания прожечь друг друга насквозь. Впервые Ана позволила себе просто смотреть в ответ. Вместо привычного поиска скрытых смыслов или попытки отвести глаза, она выдержала этот контакт. Возникло странное ощущение: вся комната с её голосами, смехом, звоном бокалов, Лизой под боком и тостом Макса продолжала существовать, но на несколько секунд словно отодвинулась куда-то на задний план. — …но когда всё летит к чертям, почему-то первым делом все идут к тебе. Последнюю фразу Ана всё-таки услышала, нехотя возвращая внимание к Максу. Лицо его стало серьёзным. Он стоял напротив, глядя слишком прямо и открыто для дежурного праздничного тоста, заставляя Ану опустить свой бокал чуть ниже. — Так что я, пожалуй, рад, что за пять лет так и не смог убедить тебя относиться ко всему проще. Макс медленно провернул ножку бокала между пальцами, выдерживая паузу. — И… да. Я очень рад, что ты всё ещё здесь, Ань. Внезапная неловкость от выставленного напоказ личного прошлого вызвала привычное желание отшутиться. Однако подходящие слова напрочь исчезли из головы. Макс поднял бокал. — С днём рождения. Ана открыла рот для благодарности, когда взгляд помимо воли снова ушёл к окну. Алекс всё так же стоял в стороне, теперь его стакан был чуть приподнят. Едва заметный салют через всю комнату — ей одной.