entropy

Утро обрушилось на Минхо ярким солнечным светом через незанавешенное окно, ароматом роз, разбавленным приятной сладостью возбуждения, и крепкими объятиями, которые, если бы стали еще сильнее — не позволили бы ему дышать. Он начал шуршать одеялом и морщиться, потираясь носом о подушку. Сзади раздалось хриплое дыхание прямо в шею, в то место, где проходит линия волос, и по коже сразу же пробежали мурашки. Джисон, заметивший пробуждение своего омеги, прижал перетянутую через его талию руку крепче к телу, придвигая к себе ближе. Наивно полагающий, что альфа желает утренних обнимашек перед работой, Минхо жался ближе, совсем не осознавая того, что проезжался ягодицами по паху Джисона снова и снова, раззадоривая того. Альфа чуть заметно двигал бедрами, потираясь о задницу омеги. И когда едва пробудившийся мозг омеги пронзило понимание, он замер. Казалось, что даже перестал дышать, пока ждал ответных действий своего альфы. Минхо слышал удары сердца в груди, что так тесно прижималась к спине, чувствовал потоки воздуха, выходящие изо рта Джисона и щекочущие его затылок, ощущал жар от крепких рук вокруг его тела. Он провокационно подвигал задом, чтобы подтвердить догадку, но выбил лишь хриплый выдох и усилившуюся хватку. Джисон опустил руку, останавливаясь на тазовой косточке, выпирающей так сильно, что иногда это пугало, и потянул на себя омегу, прижимая его ягодицы к своему вставшему члену, заявляя о своем желании. А получив расслабленный выдох Минхо, сжал пальцы и опустил их ниже, пробираясь под резинку пижамных шелковых штанов, липких с изнаночной стороны от выступившей смазки. Внутрь медленно, но уверенно протолкнулись два пальца. И Минхо прогнул поясницу, предоставил больше места для маневров, открылся. Губы Джисона легли на его шею, сначала чмокая, а когда тело сотрясло от дрожи, приоткрылись, чтобы выпустить язык, не упускающий ни одного сантиметра чувствительной кожи. Минхо, не желающий снова услышать, что он принцесса подушек, протянул руку за спину и погладил член своего альфы, поиграл пальчиками там, где должна находиться головка, прогнулся сильнее и откинул голову назад, проезжаясь нежной кожей щеки по мягкой ткани наволочки. Его ушко чуть прикусили зубы Джисона, а язык сразу же зализал укус. Приложив достаточно усилий, чтобы удержать мысль и сделать задуманное, а не начать скулить, Минхо вытащил член альфы и сразу же направил его к своей дырочке. Он водил влажной головкой рядом со входом, который таранили пальцы, обмазывал предэякулятом часть ягодицы, двигал ладошкой вдоль ствола. Ему так хотелось этот член внутрь, но так смущающе-сложно было признаться в этом словами, поэтому он делал так, как привык — подавал сигналы своему альфе: извивался, тоненько стонал и хныкал, словно оставался чем-то недоволен. И это действительно было так. Он был недоволен Джисоном, что прожигал драгоценные минуты перед работой, толкая в него пальцы, а не член. Омега знал, что Джисон выучил его наизусть, поэтому сменил требовательный скулеж на довольное мурчание, чувствуя, как пальцы покинули его, а член выскользнул из ладошки, чтобы быть приставленным к судорожно сжимающемуся колечку мышц. Он наивно пытался спрятать звуки от резкого проникновения в ладони, но укус в шею служил приказом отпустить себя и насладиться. И Минхо так и сделал. Он опустил руку на подушку, полностью опустошая голову от мыслей, и сконцентрировался на члене, что так приятно скользил внутри. Он переживал, что кончить хотелось уже сейчас, но знал точно, что альфа никогда не посмеялся и не упрекнул бы его в той малой выдержке, которой он обладал. Минхо лишь однажды сказал Джисону о том, что выдержка его крошится, когда дело касается его истинного альфы и только, и тому стоило бы радоваться такой реакции на него. Он повернул голову, выворачивая шею, чтобы попросить поцелуй, не заботясь об утренней гигиене. Минхо выставил мягкие губки так, чтобы удобнее было получить губы Джисона, а почувствовав касание, тело его сжалось до размера крошечного атома, хранящего внутри все теплые чувства к своему альфе. Когда Джисон оторвался от сладких губ и скользнул на шею, зная точно, как заставить омегу забыть обо всем, Минхо, не стесняясь, простонал. И, почувствовав укус в том месте, где шея переходила в плечо, он внезапно взорвался, высвобождая мощную волну энергии при каждом новом толчке. И его тело пронзил заряд, будто он с головой прыгнул в воду, в которой оголенный провод лежал. Он пачкал свои пижамные штаны, крепко сжимая альфу в себе, заставляя того повержено застонать и постараться кончить до того, как его движения начали бы приносить омеге дискомфорт. — Не хочу уходить, — тихонько говорил Джисон, заправляя член обратно. Справившись с этим, он размазывал собственную сперму по ягодицам Минхо. — Но тебе нужно, — сообщал Минхо, пытаясь увернуться, потому что сперма остывала, начинала застывать, неприятно стягивая нежную кожу. На кухне их, приведших себя в порядок и прилично одевшихся, встретил Феликс. Он смотрел на них из-подо лба, спрятав половину лица за чашкой, из которой громко хлебал кофе. — Ненавижу вас, — говорил он, и звуки терялись в сосуде, превращались в низкие и глухие. — Людям нужен секс, — отвечал ему Джисон, пока Минхо смущенно переминался с ноги на ногу у дверного косяка. — Это физиология. — Это несправедливость, — ныл Феликс в ответ. — Моя течка начнется вот-вот, но провести ее не с кем. — Фу, перестань мне рассказывать об этом. Перекривив выражение лица брата, Феликс снова тяжело вздохнул и обмяк на деревянном стуле, позволяя рукам безвольно повиснуть вдоль спинки, запрокидывая голову, чтобы уставиться глазами в потолок. — Я могу помочь тебе, — подал Минхо голос, чем приковал к себе внимание братьев. — Точнее, повеселить между приступами. Он произнес последнее чуть спешно и ощутимо громче, чтобы в голове Джисона не успели завязаться ненужные мысли. — О, эм… Это хорошая новость. Приятно знать, что меня поддерживают, — говорил Феликс, бросая камень в огород Джисона. Джисон в несколько глотков выпил свой до приторности сладкий кофе и сделал несколько шагов в сторону выхода из кухни, но застыл на мгновение, за которое успел взглянуть на Феликса, уловить его изменившийся запах, который теперь почти на языке чувствовался, отчего становился еще более противным, а после перевел взгляд на Минхо, что краснел, опуская глаза в пол. Омега переживал, что Джисон мог бы задать вопрос, на который он не готов ответить, поэтому оттягивал рукава рубашки ниже и делал шаг вперед, произнося то, что точно могло сбить поток мыслей альфы. — Господин Хан, вы опоздаете, — голос его был напитан мягкостью и сладостью. Такой, как любил Хан — приторной. — Я проведу вас, позволите? Глаза Феликса закатились обратно в череп так же стремительно, как и растянулась улыбка на лице Джисона. — Не выносите свои ролевые игры из спальни, — снова ныл он. — Я же завидую. Хихикая, Минхо дождался, пока его альфа покинет кухню и пошел следом, чтобы сладко поцеловать и попрощаться на весь день. — Люблю тебя, мотылек, — шептал Джисон ему на ушко, пока обнимал крепко, до хруста в костях, а после поправил галстук с пиджаком, и покинул квартиру. Минхо вернулся на кухню, обнаруживая Феликса в той же позе, но с одной из рук, закинутой на низ живота. — Начинается? — поинтересовался он участливо. — Бля, да. Ненавижу течки, честно. Может быть, если бы я хоть одну из них провел с альфой, то говорил бы по-другому, но одинокие дни в агонии и не спадающем возбуждении сводят меня с ума. Минхо кивнул на его ответ, оповестив, что внимательно слушал и согласился с каждым словом, а сам посмотрел на календарь, прикрепленный милым магнитиком к холодильнику. От ярких цифр становилось грустно, потому что папы не было с ним уже почти год. И хотелось бы сейчас запереться и выплакаться, рассказать любимому родителю о прекрасном альфе, о том, сколько счастья он дарит и как сильно изменил его жизнь в лучшую сторону, но он обещал себе, что возвращаться к прошлому не станет. Был бы его папа в восторге от того, что Минхо разговаривает с пустотой, льет слезы и чувствует вину за то, что так быстро обрел счастье? Абсолютно точно нет. И Минхо грустно улыбнулся, вспоминая, как журил его отец за дерзкий характер за несколько дней до смерти. А еще его очередная течка должна была начаться через несколько дней. — Что вспомнил? — поинтересовался Феликс. — Тоже болезненные течки? Минхо скривился, действительно вспоминая ту первую и единственную течку, что заявила о себе внезапно за полгода до ухода папы. Он корчился от резкой боли в животе и мучительного чувства, что вытесняло все мысли, заполняя лишь одной единственной — «хочу». Он бесконечно тек в белье, не в силах контролировать свое тело. Но папа гладил его по мокрым от пота волосам между приступами, понимающе оставлял его одного, как только чувствовал, что запах становился сильнее и насыщеннее, и помогал пережить эти несколько дней легче. И самым обидным было то, что Минхо пропустил прослушивание, которого ждал так долго, к которому готовился днями и ночами. — Ты можешь мне рассказать, — заверил Феликс. — Я никому не расскажу. Мне попросту некому. Но это здорово отвлечет меня от нарастающей боли в животе. Минхо заварил себе черный кофе и уселся напротив старшего омеги. Он с нежной улыбкой смотрел на окрашенное веснушками лицо, на длинные светлые волосы и пухлые губы, надутые от надвигающейся несправедливости. — Мне было шестнадцать, — начал он, а Феликс удивленно поднял брови. — Папа всегда называл меня своей маленькой омежкой, а я думал, что я бета или какой-то дефектный, потому что мои одноклассники проявились несколько лет назад, а я оставался все таким же — без запаха и вот с этим, — он обвел рукой свое лицо. — А потом, перед самым важным событием, я почувствовал температуру и напился противовирусных, которые сделали только хуже. Папа очень помог мне тогда, а отец дома не появлялся эти дни, чем очень облегчил мое моральное состояние. — Ух ты, — удивлялся Феликс. — Ты такой невероятно прекрасный. Твой папа был прав, ты настоящий омежка, — хихикнул он. — Как вообще твой мозг повернулся подумать, что вот с этим, — он повторил жест Минхо, обводя его лицо рукой, — ты можешь быть бетой? — Ах, — решил продолжить Минхо, опуская подбородок на подставленную руку, — мне было так больно. Я дрочил, как умалишенный. Благо, что папа все понимал и давал мне время и уединение. И до того мне было мало, что после приступов я обнаруживал себя почти с ладонью внутри. Феликс запнулся, подавившись воздухом. Он нечитаемо уставился на Минхо, поджимая свои алые губки. — Когда я тебя встретил, то мне казалось, что ты настолько девственный, что даже от слова «член» краснел. А ты тот еще шалун. — Это было лишь единожды, — сказал Минхо, не подумав. — Так что ты прав, я стеснительный. — Не надо мне брехать. Я жил с вами все эти четыре месяца, — он сощурил глаза. — И что значит единожды? Минхо предпочел не отвечать. Он соскользнул со стула и потащился к раковине, чтобы вымыть чашку. Уже к вечеру запах Феликса забивал легкие. Каждая частица его кричала о том, как же омеге было плохо в моменты, когда он не делал себе хорошо. После первого приступа он вышел в гостиную, устало упав на диван и придавливая собой Минхо, что смотрел сериал. Он тяжело дышал, постоянно ерзал, и Минхо начинала злить его неуемность. Он повернулся на бок, отодвигаясь к спинке дивана, позвал Феликса к себе. А когда старший омега улегся на свободное для него место и отвернулся задом к телевизору, уткнувшись носом в рубашку Минхо, младший омега успокоился. Обвив своими тонкими руками голову Феликса, Минхо притянул его ближе к себе и принялся перебирать его волосы, пытаясь сосредоточить внимание на приятном массаже кожи головы и отвлекая внимание от спазмов внизу живота. К приходу Джисона Феликс спал, обняв Минхо, в том же положении, которое они приняли. Омега виновато посмотрел на своего альфу, вытягивая губки в желании получить приветственный поцелуй, и Джисон не стал отказывать своему омеге в этой прихоти. Он перегнулся через спинку дивана и затянул того в сладкий, медленный поцелуй. Заведенный с пол-оборота, Минхо не заметил, как сильнее сдавил старшего омегу в своих объятиях, от чего тот поежился, открывая глаза. — Слюней на меня не напускайте, — прозвучал он хрипло. Носиком он снова уткнулся в грудь Минхо, но резко содрогнулся, отодвигаясь. — Думаю, мне пора. Увидимся утром. — Тебе нужна моя помощь ночью? — поинтересовался Минхо. — Ему помоги, — бросил Феликс, покидая гостиную чуть согнувшись. Озорной взгляд Джисона не позволил мыслям в голове Минхо разрастись. Он приподнялся, становясь коленями и упираясь ладонями в мягкую спинку дивана и снова вцепился в губы своего альфы. Не растерявшийся Джисон подхватил его, перетаскивая через препятствие словно тряпичную куклу, и понес на второй этаж.

***

Следующим днем Минхо вытащился на кухню около полудня. Он задумчиво крутил пуговки на атласной бежевой рубашке, ковырял ниточку, что умудрился вытащить из шва, и со стороны выглядел словно душевнобольной, что витал в собственном мире. Мысли и правда заполнили его прекрасную головушку, сбиваясь в отвратительные кучи. Одна его часть кричала о том, что рядом альфа, что течка его пройдет легко и безболезненно, если верить урокам полового воспитания, которые он посещал в школе. Но другая его часть противно шептала о том, что все это время ему так хорошо жилось и не стоило бы этого лишаться. А вдруг все это вранье, и боль будет такой же сильной? Именно в таком положении его застал Феликс, выползший из своей комнаты в полусогнутом виде. Он смотрел на омегу, не выдавая своего присутствия и пытался понять, о чем тот так глубоко задумался. И простояли бы они так еще бог знает сколько, если бы не сигнал дверного замка. Минхо дернулся, прижимая руки к груди. Его испуганный взгляд блуждал по кухне, пока не упал на испуганное лицо Феликса. Старший омега сделал шаг навстречу, протягивая руку. — Это Шэнен, — сказал он, и Минхо выдохнул, но не расслабился. Каждую секунду после сигнала дверного звонка он до смерти боялся, что за ним пришли. И даже после беседы с Джисоном, который заверил о том, что этому не бывать, что бояться не стоит, потому как в этом доме он под надежной защитой, Минхо не мог привыкнуть к посетителям. Женщина влетела в квартиру, словно вихрь. Она быстро разложила продукты, которые притащила в своих хрупких на вид руках, пробежалась по квартире с пылесосом и влажной салфеткой протерла все поверхности. А когда закончила, низко поклонилась обоим омегам и ушла, попрощавшись до следующей недели. Все это время Минхо прятался в комнате своего альфы на втором этаже. Его запах успокаивал, дарил ощущение безопасности и обещал не дать омегу в обиду. Он прижимал к себе подушку, обнимая ее так крепко, что мышцы болели от напряжения, а тело слабло. После непродолжительного копания в мыслях и анализирования состояния, Минхо пришел к выводу, что скоро начнется. Он спустился вниз и почти согнулся от едкого запаха Феликса. Тот пробирался в ноздри настойчиво и нагло, оседал на языке и выворачивал внутренности. В этот момент Минхо точно понял, что уж точно не хочет проходить через такое. Омега тихонько подошел к комнате Феликса, постучался и принялся ждать ответ. Потом постучал снова. — Я… немного занят, — прозвучало из-за двери жалостливо и тоненько. Минхо улыбнулся, предполагая, чем тот занимается. — Я съезжу в театр, — предупредил он. — Через часа два вернусь. С той стороны промычали, и Минхо позвонил Джисону с просьбой прислать водителя.

*** В театре актеры и музыканты бегали по сцене, громко переговаривались и воняли. Минхо так сильно скривился, как только вошел в зал, что поймавший его взглядом господин Чон сменил приветственную улыбку на настороженную. — Рад вас приветствовать, — проговорил омега на одном дыхании, когда мужчина приблизился. От него приятно и едва заметно пахло парфюмом и ни капли феромонов. — А я уж как рад. Ты давно здесь не был. — Прошу меня простить. Я не имею перед вами оправдания. — Ты не мой работник, чтобы я мог требовать их от тебя. Хочешь потанцевать? Минхо кивнул головой, и господин Чон предложил ему подождать начала обеда, когда работники разойдутся и сцена освободится. Омега ушел в каморку, в которой какое-то время жил, сел на диван и запрокинул голову, укладываясь затылком на спинку. Его отросшие светлые волосы рассыпались, защекотав шею. Несколько месяцев назад он сидел так же и даже не видел того самого света в конце тоннеля, раздираемый желанием жить. Он не наглел, желая богатств и беззаботности. Минхо хотел лишь свободы. Хотел ходить по улицам без опаски, не бояться выйти к людям и расслабиться перед гостями, если вдруг ему пришлось бы выступать. Он провел рукой по мягкой обивке, запуская пальцы в щель между спинкой и сиденьем дивана. Подушечки тут же уперлись во что-то острое, и Минхо улыбнулся, подцепляя и вытаскивая блистер, где из десяти ячеек пустовало три. Когда-то давно папа вручил ему эти таблетки и наказал принимать лишь в крайнем случае. В то время Минхо корил себя за пропущенное прослушивание и несколько недель провел в глубокой тоске и отстраненности от внешнего мира. Решив не предаваться болезненным воспоминаниям, Минхо выдавил таблетку на ладонь. Она большая, персикового цвета и с полосой посередине. Омега наполнил стакан водой из кувшина, закинул таблетку в рот и хорошенько запил. Лицо растянула улыбка от понимания, что еще полгода он проживет спокойной жизнью.

***

На пустой сцене театра, освещенной единственным лучом света, Минхо развернул трагедию в драме, отдаваясь движениям танца. Его одинокая фигура в центре сцены двигалась плавно и изящно, словно призрак. Вокруг него кружились тени, создавали атмосферу загадочности. Мистика приятно обволакивала его одинокую фигуру. Омега начал свой танец с медленных движений, что постепенно набирали резкость и интенсивность. Они сквозили экспрессией, отдавали трагичный посыл в пустой зал театра. Его атласная бежевая рубашка струилась по телу, словно кожа, что не поспевала за движениями, окутывала и придавала особую элегантность каждому движению. Она волнами развевалась на потоках воздуха, переливалась в единственном луче света, кричала о свободе. И когда музыка завершилась, Минхо, как и в конце каждого выступления для пустоты, на мгновение замер, а после медленно опустился на пол, не заботясь о грязи и пыли. В этом столбе света он хватал воздух, утомленный эмоциями, которые копились в нем все то время, что он игнорировал свое желание танцевать, и которые нашли, наконец-то, выход в танце. Омега покинул театр полностью опустошенный. Его тело совсем не чувствовало силы, голова кружилась, а к горлу подступала тошнота. Он знал, что таблетка начала действовать, и готов был терпеть все побочные эффекты. В квартире все еще густым слоем витал запах течного омеги. Но самого его Минхо не нашел нигде, поэтому снова пошел к его комнате и постучал. Ответ последовал сразу же. И звучал он не так обреченно. — Тебе легче? — поинтересовался Минхо. — Пока что да. Хочешь со мной помедитировать? — Но сначала я приготовлю ужин, — согласился Минхо. Он поднялся на второй этаж, сменил рубашку на другую, фиолетового цвета, которая пошита из фланелевой ткани, и вернулся в кухню. Сил на что-то грандиозное не было совсем. Их не было даже на что-нибудь простенькое. А еще очень хотелось спать. Но его альфа скоро должен был вернуться. И можно было заказать доставку, как они делали до появления Минхо в их жизнях, вот только падать жопой в лужу не хотелось, поэтому омега забросил в рисоварку крупу и принялся кромсать овощи. Попутно он высыпал полуфабрикатные токпокки и замешал острый, как сто ножей, соус. К концу его кухонной деятельности, Минхо не имел сил даже поднять рук. И хорошо, что Феликс предложил медитацию, потому что йогу, о которой тот ныл несколькими днями ранее, он бы не потянул. Вместе они разложили коврики посреди гостиной, зажгли благовония, настроили музыкальную волну и расселись друг напротив друга. И Минхо сел так, чтобы видеть, когда его альфа вернется. — Ты очень бледный, — заметил Феликс. — То есть не то, чтобы ты обыденно мог похвастаться ярким румянцем, но сегодня ты совсем как поганка. — Устал в театре. Да и нехорошо себя чувствую. — Что-то серьезное? — Нет, наверное, то угощение, что я стащил у гримеров, не хочет усвоиться в моем желудке, — соврал младший омега, выдавливая успокаивающую улыбку, что совсем таковой не казалась. Феликс настороженно взглянул, ерзая на коврике. Минхо ощущал кожей, как тот готовился задать миллиард и еще один вопрос, побольше набрав воздуха в грудь. — Давай уже начнем. Мне не терпится, — снова наврал, отвлекая внимание. Согласное мычание и начавшаяся музыка дали Минхо сигнал о том, что их медитация началась. Он пытался прогнать прочь мысли, что роились в голове, пытался опустошить сознание. Вот только все его попытки привели к тому, что он открыл глаза на руках своего альфы, который нес его по лестнице в спальню. — Ты вернулся, — пробурчал хрипло омега, утыкаясь носиком в шею. — Спи, малыш, — ответил ему Джисон, прижимая к себе покрепче.

***

— Я серьезно, — говорил Феликс, и голос его звучал ровно и без дрожи, — с ним что-то не так. Минхо замер перед входом в кухню. Он только проснулся и, увидев время на часах, спустился вниз, потому что Джисон все еще должен был быть дома и завтракать перед работой. Но невольно стал свидетелем разговора, в котором его фигура занимала главную роль. — Он мог переутомиться, — отвечал альфа. — Или что-то недоговаривает. Неужели ты не видел? Ты же спишь с ним. — Хватит лезть в нашу постель, Феликс, — предупреждающе протянул Джисон. — Он расскажет сам, когда посчитает нужным. И это в том случае, если у него и правда какой-нибудь недуг. — Потом может стать поздно, идиот! — шептал Феликс так, что Минхо на расстоянии чувствовал агрессию. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — со стуком поставил чашку Джисон, упираясь взглядом в омегу. — Неужели у тебя не бывает неудачных дней? — получив положительный ответ, Джисон продолжил: — И только то, что ты не забываешь ныть об этом каждому, а Минхо привык справляться самостоятельно, не говорит о том, что происходит что-то серьезное. — Я хочу верить твоим словам, Джисон. Но ты должен попытаться поверить и мне. Любое недомогание может стать предвестником тяжелых ситуаций. И твое игнорирование мне непонятно. Истинность связывает руки или ослепляет? Если так, то не хочу встречать того, кто предначертан мне природой, — отвечал Феликс, и Минхо решил, что пора ему показаться, пока спор братьев не перерос в ссору. Омега пощелкал себя по щечкам и сделал шаг. Он предстал перед ними в той же фланелевой рубашке, с растрепанными светлыми волосами, отросшими ниже плеч и милым румянцем, пусть и не естественным. — Доброе утро, мой мотылек, — выражение лица альфы из опасного стало мягким и нежным за секунду, стоило увидеть своего омегу. — Привееет, — пропел Феликс, откидываясь на спинку стула. От его агрессивности не осталось и следа. — Как спалось? — Прости, — Минхо потупил взгляд в пол, перебирая рукава рубашки. — Я очень устал в театре, а потом на кухне. — Перестань. Ты отдохнул, а я помедитировал. В любом из случаев я своего добился, а ты составил мне компанию. — Приятно пахнет, — протянул младший омега, подходя ближе к альфе. Он обнял Джисона, укладывая ладошки на его лопатки. — Это мне? На кухонной тумбе стояла чашка с черным кофе. Минхо нехотя оторвался от Джисона, чтобы сделать глоток и вернуться в его объятия. Они наслаждались теплом друг друга, пока Феликс смотрел, сузив глаза. — Почему я не почувствовал твой запах? — спросил он, чем заставил Минхо напрячься. Взгляд старшего омеги разрезал его грудь, доставал органы и раскладывал по полочкам. — Думаю, это надо спрашивать не у Минхо. Он не может рассказать тебе о проблемах с твоим носом, — хихикнул Джисон, прижимая своего омегу ближе к себе. Феликс закатил глаза, отворачиваясь от парочки и уделяя все свое внимание чаю. Прижатый к крепкому телу, Минхо почти мурлыкал и ластился. Джисон гладил его по растрепанным волосам, а после подался вперед и, оторвав от своей груди его голову, поцеловал. Минхо чувствовал, как пальцы того тонут в его мягких волосах, как проходятся по коже головы и приятно массируют. Как чувствовал и усилившуюся хватку на талии и попытку прижать к себе поближе. От этого по телу разливался жар, а сердце начинало биться быстрее, разгоняя вскипающую кровь по венам. Губы двигались медленно и чувственно. Поцелуй объяснялся перед каждым в глубоких чувствах. — Хватит, а? Хоть бы поднялись наверх, — ныл Феликс, зажав предплечьем нос. — Вы оба отвратительно пахнете. — Какие планы на день? — спросил Джисон тихонько, оторвавшись от губ омеги, а после снова к ним приникнув. — Провожу вас, господин Хан, а после дождусь, когда приступ Феликса пройдет, потом приготовлю моти. — Отлично. Готов поспорить, они будут такими же вкусными, как и твои губы, мотылек. — Да блять! — возмущался Феликс, поднимаясь со стула и удаляясь в свою комнату. — Ты такой бессовестный, — хихикнул Минхо, тыкая кулачком в грудь Джисона. — Но ты же тоже почувствовал, что снова началось? Минхо с улыбкой смотрел на альфу из-под пушистых ресниц. Он чуть склонил голову в ожидании действий. И Джисон, подхватив под бедра омегу, усадил его на тумбу, чуть не сбросив чашку с кофе, и устроился между его разведенных ног. Присутствие истинного альфы ощущалось так приятно, его запах, усилившийся, приобретший тяжелые нотки возбуждения, оседал на коже, чувствовался на языке. И Минхо двинулся вперед, целуя его. От напора Джисона он терял самообладание и, казалось, что был готов отдаться прямо здесь и сейчас. Это нахлынувшее возбуждение, так сильно скручивающее низ живота и простреливающее конечности, испугало омегу, и он дернулся, ударяясь затылком о навесной кухонный шкаф. — Все хорошо? — спросил Джисон, хватая воздух. Минхо кивнул, снова соврав. Он не мог понять, что происходит с его телом, потому что таблетка должна была устранить проблему. И омега был уверен, что так оно и произошло, учитывая привычные побочные эффекты, но поглощающее чувство, прямо сейчас захватившее его тело, не давало покоя. — Поцелуй меня, — попросил он и снова позволил себе растаять в объятиях своего альфы. Раскрасневшийся Минхо протестующе скулил, когда Джисон сказал, что опаздывает. Он только приноровился к движениям, что совершал своими бедрами, потираясь членом об альфу. — Еще чуть-чуть, — задыхаясь, шептал он ему в ухо, пока руками крепко обнимал за шею. — Не могу остановиться. Не смеющий отказать своему омеге, Джисон положил руку ему на затылок, чтобы зарыться в волосы пальцами и прижать к себе. Он опустил вторую руку между их телами, расстегнул ремень и ширинку, приспустил брюки и, снова поднявшись ею, опустил одну из рук Минхо на свой член, пока сам пробрался в его белье. — У меня не так много времени, — предупредил он, целуя ушко Минхо. Воздуха не хватало. Минхо задыхался и не мог понять: от нехватки кислорода или от ощущений. Сегодня все казалось ярче, тело было намного чувствительнее, а желание в сотню раз сильнее. Он чувствовал, как чужие пальцы сжимались на нем, как собственная ладонь скользила по горячей плоти, но не мог расслабиться так, как хотел. Омега остановил свои движения и потянулся к руке Джисона, обхватывая ее. Глаза смотрели в глаза. — Вставь их, — попросил он, выгнув брови в жалобном выражении. — Мне мало. Усмешка Джисона становилась хитрой, а глаза в одночасье заволокло дымкой. Он без лишних вопросов и движений опустил ладонь ниже, прошелся пальцами по мягким яичкам и протолкнул внутрь с едва слышным хлюпом сразу два. Пальцы внутри начали движение, и Минхо вернулся к своей задаче. Он снова обхватил член альфы, вращая ладошку на головке, пробежал пальчиками по стволу и крепко сжал под уздечкой. Губы альфы нашли место на шее омеги. Они целовали и оставляли следы, заставляли дрожать. — Ты должен кончить, малыш. Прямо сейчас, — сказал ему Джисон, круговыми движениями массируя простату своего возбужденного омеги. И Минхо не мог не подчиниться. Он замер, останавливая движения на члене альфы и сосредоточился весь на движениях внутри. Со слезами на глазах он прижимал к себе Джисона, для которого такое положение становилось не очень удобным. От этого не получалось сохранить скорость проникновения, но удалось двинуться в глубину. Минхо извивался, подмахивал бедрами и, кажется, с ума сходил. Он был уверен, что Джисон удивился его прыткости и нетерпению, но скручивающееся в удовольствии тело заставило позабыть о том, что он кончал от стимуляции пальцами на общей кухне. Отдышавшись, омега опустил вторую руку на член альфы и, не отрываясь, принялся имитировать бесконечное проникновение, сменяя одну руку другой, от чего бедра Джисона начали дрожать, а сам он задержал дыхание, опустив голову на плечо своего омеги. — Господин Хан, — шептал Минхо на ухо тому, не совсем понимая, что становился тем самым толчком, подталкивающим через край. Джисон испачкал его руку и рубашку, пока старался не издавать звуков, сомкнув зубы на плече омеги. — Вы опаздываете, господин Хан. Альфа, сделав шаг назад, еще мгновение полюбовался своим растрепанным омегой, а после помыл руки и поправил одежду, тщательно осматривая ее на предмет загрязнения. Он растянул улыбку, когда помог Минхо соскочить с тумбы. — Вечером я заберу тебя и отвезу в ресторан, — предупредил, целуя в лоб. — Французский. — Ни разу там не был, — ответил Минхо. — Я знаю. Вместе они направились к двери, Минхо еще раз поцеловал альфу и глупо улыбнулся себе в зеркало, отмечая парочку бледных засосов на шее и припухшие губы. Ему слишком нравилось любоваться своим затраханным видом, но липкая смазка между ног неприятно ощущалась на коже, поэтому омега поспешил в душ на второй этаж, чтобы смыть с себя все следы произошедшего, а после спустился и провел уборку в кухне. Он тщательно оттер салфеткой тумбу, проветрил помещение и, наконец-то, допил свой уже холодный кофе. Когда он закрыл окно и поправил тюль, в кухню вошел Феликс. Под его глазами залегли темные круги, волосы были влажные после душа, а кожа белая, из-за чего веснушки казались более заметными. — Ну и вонь, — бросил он, шаркая ногами к кофемашине. — Но я же все выветрил, — будто извиняясь, протянул Минхо. Ответом стал взгляд Феликса, наполненный чем-то, что Минхо не захотел идентифицировать. Он подошел к старшему омеге, приобнял со спины и уткнулся носом в его лопатки. — Будем готовить моти? Феликс кивнул. — Какие твои любимые? — Малиновые. — Я видел замороженные ягоды. Садись, — Минхо отошел, указывая старшему омеге на стул. Он дождался, пока Феликс устроится, и начал творить. В морозильнике нашелся контейнер со свежезамороженными ягодами малины. Ее он переместил в кастрюлю и принялся готовить начинку. — Но я не люблю косточки. — Тогда мы избавимся от них. Это будет твоим заданием, — хихикнул Минхо, пританцовывая у тумбы, пока отмерял рисовую муку. Но как только процесс дошел до перемешивания, омега заметил, как обычно ловкие руки дрожали. Снова нахмурившись, он быстро схватил венчик, чтобы Феликс не успел заметить и надумать еще кучу вопросов. Когда закипела малина, он в несколько шагов подошел к плите, делая полный оборот вокруг оси, и сгибая колени, словно приседая в реверансе. Пока одна рука несмело перемешивала массу, вторая двигалась в такт музыке в его голове. Сидящий позади Феликс наслаждался танцующим омегой. Он улыбался и хихикал, когда ловил взгляд Минхо, а после и сам присоединился, совсем не замечая, что тоже двигает бедрами. К моменту, когда нужно было формировать десерт, Феликс успел перетереть малиновое пюре через мелкое ситечко, избавив начинку от косточек, а Минхо замесил эластичное тесто, при этом двигая бедрами так свободно и раскрепощенно, что старшему омеге захотелось так же. Поддаваясь потоку, Минхо старательно не обращал внимания на нарастающую дрожь в руках, на слабость в конечностях и ноющую боль внизу живота. Он кружился по кухне, словно ветер, затягивал в танец Феликса и наполнял процесс магией, весельем и чистейшим восторгом. — Покажи мне это движение, — просил запыхавшийся Феликс. И Минхо, что посыпал пудрой готовый десерт, попросил секунду. Он сильно зажмурился, пытаясь отогнать рвущийся изнутри жар. Омега чувствовал, как по виску и шее стекают капельки пота. И от того, что совсем не приходилось трясти рукой, чтобы просыпать пудру, потому как она сама хорошенько дрожала, становилось страшно. Но не настолько, чтобы сообщить кому-то. — Иди сюда, — он выдавил улыбку, протягивая Феликсу руку. Он показал движение, попросил повторить. Снова и снова добавляя все новые элементы. Омеги веселились, танцуя в тишине, что разбавлялась лишь смехом и пыхтением. Они танцевали так, как хотели, наслаждались моментом. Пока стон боли не разбавил их атмосферу, убив веселье и беспечность единственным выстрелом. — Минхо? — Феликс бросился ко младшему омеге. И как только его ладошка коснулась того, он моментально почувствовал сильный жар. Минхо трясло всем телом, он сгорал изнутри и не мог разогнуться от боли, пронзившей живот. Его кожа блестела от пота, а глаза становились стеклянными, наполняясь слезами. — Эй, что случилось? Где больно? — Все хорошо, — говорил Минхо, обнимая себя поперек живота. — Я звоню Джисону, — говорил Феликс, убегая в комнату за телефоном. — Нет! — Минхо пытался выкрикнуть, но все, что у него получилось — прохрипеть, прежде, чем он почувствовал неприятный холод кухонного пола, на котором позволил себе закрыть глаза и отключиться, сбегая от сильнейшей боли. Феликс нашел омегу на полу, скрюченного и без сознания. Его голос дрожал от надвигающейся истерики. Он почти не слышал, как Джисон громко приказал звонить в неотложку. На столе стояли красивые розовые моти, наполненные малиновым пюре и посыпанные пудрой. К ним так никто и не прикоснулся.

***

Джисон сжимал серебристый блистер ладонью так сильно, что края его болезненно впивались в кожу. Он заявился в театр после того, как навестил бессознательного Минхо в выделенной ему палате, и перевернул ту самую коморку, в которой ютился его омега. Полупустой блистер он нашел не сразу, а как обнаружил, так сразу же рванул в больницу. Доктор Со, что проводил осмотр, поинтересовался циклом омеги, на что Джисон не нашелся, что ответить. Зато Феликс знал. Он, еле стоящий на ногах после очередного приступа, рассказал, как Минхо поделился тем, что первая течка его случилась в шестнадцать лет, а после, как он понял из разговора, их не было. — Ну, вот, собственно, и проблема, — отвечал доктор, указывая на блистер. — Это мощнейший препарат. Он блокирует гормоны некоторых систем, отчего случаются гормональные сбои и полное нарушение полового цикла. В данном случае — его отсутствие. Две пары глаз смотрели на доктора, не моргая. Одна выражала недопонимание, вторая же сквозила восхищением. Феликс, несмотря на свое уязвимое положение, усиленно посылал флюиды доктору. — Что это значит? Он намеренно препятствовал наступлению течки? — непонимающе спрашивал Джисон. — Это ваш омега. Вы должны знать об этом. Заметивший, что брат теряет терпение, Феликс дернулся, привлекая к себе внимание. Этот доктор слишком понравился ему, чтобы вот так бессовестно бросать его на амбразуру. — Не знаю, должен ли я говорить об этом, — начал он, но, словив взгляд, что кричал об опасности, продолжил: — Его первая течка не позволила ему пройти очень важное прослушивание. И была очень болезненной. Думаю, он просто не хотел снова это чувствовать. — Я свяжусь с психологом, — ответил доктор Со. — Зачем? — в один голос вопросили братья. — Это не нормально для семнадцатилетнего омеги. Ему окажут помощь психологическую, чтобы такого больше не повторялось. Я попробую выровнять его гормональный фон, но это не одного дня работа. Ему придется пройти реабилитацию, длящуюся пару месяцев. Кто-то должен контролировать прием препаратов, что я выпишу, и посещение психолога. — Ладно, хорошо, — согласился Джисон, роняя голову на руку, что уперлась локтем в подлокотник. Он заметно нервничал, что не скрылось от взгляда Феликса. Омега очень удивлялся, впервые увидев брата, всегда собранного и идеально контролирующего эмоции, в таком разбитом виде. — Он должен проснуться скоро, — сказал ему доктор. — Думаю, что вы должны быть первым, кого он увидит. Кивнув, Джисон поднялся и вышел из кабинета. По какой-то странной причине, он глубоко вдохнул и долго выдохнул, пресекая любые попытки для проявления эмоционального всплеска. Его омега в раннем возрасте лишился папы, покинул дом, сбежав бродяжничать, и страдал от боли. Именно поэтому Джисон не позволил бы увидеть ему всю свою разбитость. Потому что знал наверняка, что тот посчитал бы виновником всего именно себя, что состоянию его не особо и могло помочь. В палате было очень светло, легкий тюль едва заметно колыхался от ветерка, проникающего сквозь чуть приоткрытое окно. Пахло спиртом и чем-то горьким. Это было то самое страдание, что въелось отвратительной горечью в сладкий запах какао. Джисон поморщился, пытаясь не вдыхать слишком часто. Минхо не спал. Он, отвернув голову к окну, следил за движением тюля, неподвижно сидя на краю кровати. На звук шагов позади он обернулся. Чуть сморщившись от кислой нотки в запахе Джисона, он улыбнулся, приветствуя своего альфу. — Ты расстроен, — сказал он, утверждая. К его удивлению, Джисон остановился на месте, не пытаясь приблизиться. Омега видел замешательство и беспокойство во взгляде, и тело его пронзил укол вины. — Нет. Я напуган. — Чем? — Твоим поведением, — ответил он тихо. — Расскажешь? Потому что чтобы помочь тебе, я должен знать. Минхо легонько кивнул, чуть двигаясь к изголовью кровати и приглашая альфу присесть рядом. А когда тот устроился напротив, Минхо взял его прохладные пальцы в свою горячую ладошку. — Мой отец ужасный гуляка, — начал Минхо издалека. — Я не смогу вспомнить, когда проснулась его страсть к азартным играм, но я прекрасно помню, как папа тихонько плакал в своей спальне. Он был несчастен. И то, что по началу было страстью между ними, превратилось в презрение и муку. — Почему же он не ушел? — Потому что не было того места, куда он мог вернуться. Отец проигрывал все деньги, а после приползал домой и играл примерного семьянина до следующей выплаты на работе. Денег, что зарабатывал папа, хватало лишь на минимальное поддержание жизни, — Минхо всхлипнул, чувствуя, как по щеке покатилась горячая слеза. — Как-то отец, впервые посетив мое выступление в школе, очень восхитился моими умениями и предложил папе родить еще одного. В тот момент в жизнь папы вошли противозачаточные и подавители, что блокировали течку. Мне иногда казалось, что из-за этих таблеток рак сожрал его так быстро. Но он так сильно боялся родить снова от нелюбимого человека, который не видел ничего в своей жизни, кроме фишек и игрального полотна, что выбрал такой ужасный метод. Естественно, он не замечал, что его омега больше не проводит с ним самые уязвимые моменты. — Это он тебе дал те таблетки? — Откуда ты знаешь? — Потому что я был в театре. Феликс пусть и легкомысленен, но не глуп. А отследить закономерность твоей тренировки и случившегося, не составило труда. — Прости, — Минхо склонил голову, и слеза потекла по щеке, перебираясь на нос, капнула на кипенно-белое одеяло. — Продолжай. — Моя первая течка наступила в шестнадцать. Мне казалось, что я закончусь от боли. А еще мне было назначено прослушивание в очень хороший университет. Я мог уехать и забрать папу. Но чертова течка сложила меня на несколько дней. После того, как я несколько недель просидел в беспробудной тоске и ненависти к себе, папа дал мне этот блистер, но сказал, что пить их нужно только в самом крайнем случае. — И сколько раз ты подавлял свои гормоны? — Четыре. С того первого раза я больше не допускал течек. — Послушай меня, — Джисон перехватил горячие ладони омеги, крепче сжимая их своими, — я не твой отец, и заставлять тебя или принуждать не стану. Но мы пройдем курс реабилитации, восстановим твой организм, а после подберем противозачаточные, если ты боишься нежелательной беременности. — Я не боюсь беременности. Все, что касается тебя, мне мило. Я боюсь той боли. — Нет-нет, Минхо. Все будет хорошо, ладно? А на следующий год я устрою тебе прослушивание снова. Ты попадешь в университет. И тебе даже не придется убивать себя той химией. — Мы пропустили свидание в ресторане. Французском. — Нахрен этих лягушатников, — ответил Джисон, выводя большими пальцами круги на ладонях омеги, пока он плакал, упав в объятия своего альфы. Его тело все еще горело от жара, казалось ватным, и конечности дрожали. Джисон гладил его по спине, успокаивая, выражая молчаливую поддержку. А почувствовав, как омега замер, уложил его на кровать, укрыв громко шуршащим одеялом. Сам сел на табуретку и, не выпуская из руки ладонь своего омеги, написал секретарю о том, что берет отпуск. Ворвавшийся в палату Феликс, светился счастьем и широко растягивал губы в улыбке. Он с сожалением взглянул на сопящего омегу, чьи веки вспухли и покраснели. Остановившись у кровати, он пообещал ему, что все будет хорошо, обязательно и непременно. А потом показал бумажку с номером доктора Со. — Ты ужасен, — протянул Джисон, падая корпусом на кровать и прижимаясь губами к ладони Минхо.

***

Минхо спустился на кухню, чуть пошатываясь. Эти несколько дней после выписки его тело ощущалось, как желе, а настроение скакало словно лошадь, выпущенная на поле впервые за долгое время пребывания в стойле. Феликс, еле держащий веки открытыми, сидел на стуле и ел моти, заказанные в какой-то кондитерской, что располагалась неподалеку. Завидев младшего омегу, он дернулся и помахал рукой, приглашая к себе. И Минхо согласился. Он уселся напротив, подцепил десерт и надкусил, ощущая на себе взгляд Феликса. — Что? — пробурчал он с набитым ртом. Старший омега, мило улыбнувшись, потянулся к лицу Минхо и провел пальцами по щеке, убирая волосы, что попали в рот. Минхо захихикал. Он отложил моти, стянул с руки черную резинку и собрал пучок на затылке. Беспорядочный и намеренно небрежный. — Почему не спишь? — спросил он. — Чанбин сегодня дежурил. — И что? Как мой доктор касается твоего раннего пробуждения? — Ну, — протянул Феликс, пытаясь спрятать смущенные глаза, — мы почти всю ночь болтали. К моему счастью, в отделении было спокойно, и он смог уделить мне время, но, к моему же несчастью, лишь через телефон. — Он же старше тебя вдвое! — округлил глаза Минхо. — Еще чего! Всего лишь на восемь лет. — Ох, я и забыл, что вы ископаемое, — хихикнул Минхо, откусывая кусочек десерта и пачкая щеку пудрой. — Я расскажу Джисону, — показал язык Феликс. — Вот уж он обрадуется. — И чему я обрадуюсь? — прозвучало из прохода, и две головы повернулись на звук.