to the limit

Конец мая радовал своим теплым, но иногда не щадящим, солнечным светом. Он прогревал продрогшую за зиму землю, грел воду в озерах и реках, выстилал зеленый ковер на газонах. Солнце наполняло блеском водную гладь. От этого смотреть на нее становилось невыносимым. Но май безумно расстраивал высокими температурами, от которых голова кружилась, тело вмиг становилось влажным, а воздух слишком горячим для того, чтобы им дышать. Но радовал яркими вкусно пахнущими цветами. Воздух, все еще адски горячий, был наполнен ароматом цветущих растений и свежестью воды. А чего стоил шепот листьев деревьев. Но расстраивал насекомыми, жаждущими воткнуть свои маленькие жала в кожу. Назойливые комары, чувствуя себя слишком комфортно у воды особенно вечерами, пели свои дико раздражающие песни и кружили вокруг, будто откровенно насмехаясь над ходячими мешками с кровью. Минхо сидел на скамейке рядом с озером в парке и обмахивал себя упаковкой мармеладок, притащенной Феликсом из какого-то ларька, пока старший омега бросал кусочки хлеба уткам. Птицы доверчиво подплывали к берегу, хватали еду и надвигались все ближе, желая добавки. Самые наглые выходили на берег и топтались, перебирали своими лапками, семенили за любопытными детьми. — … и я ему говорю, что не могу… Голос Феликса звучал отдаленно, будто из другой комнаты, хоть сам он сидел на скамейке рядом. Он говорил расстроенно и негромко, иногда останавливался и задумчиво смотрел на воду, словно размышлял о чём-то очень важном. Минхо его слова казались далекими и нереальными, словно эхо, отражающееся от стен комнаты. Минхо периодически мычал, оповещая собеседника, что слушал, но сам находился мыслями далеко. Он изредка поворачивал голову, чтобы взглянуть на друга, отмечал его сосредоточенное на собственном горе выражение лица, а после снова бродил глазами по округе. — …но это так неприятно… Со стороны казалось, что Феликс разговаривал сам с собой, пока Минхо смотрел на свои отекшие ноги, думая, как дойти домой. Омега осторожно шевелил пальчиками, выглядывающими из-под пряжки сандалий, чуть хмурился от неприятных ощущений. Он сделал глубокий вдох и выпрямил свои ноги, все еще их разглядывая. Свободной рукой он гладил круглый живот, который вырос буквально за пару недель. Первые месяцы беременности Джисон негодовал, что не было видно округлившихся форм, чем иногда заставлял омегу нервничать. Минхо тоже рассматривал себя в зеркале, гладил живот и все ждал, когда там начнется движение. А теперь, когда его живот не могли обхватить ни одни штаны из его гардероба, он психовал, что изменения произошли слишком резко, не позволив привыкнуть к ним. Еще и отеки. Они больше всего раздражали Минхо. Конечно, после пинков изнутри. Джисон восторгался, ощутив маленький толчок в ладошку, а Минхо кривился от не особо приятных ощущений. Вся радость от создания новой жизни испарялась, стоило этой жизни изнутри ударить так сильно, что омега сгибался вдвое. Хотелось быстрее родить. — …но, Минхо, как так можно..? Минхо снова промычал, не замечая, что Феликс обнаружил его незаинтересованность. — Эй! — крикнул он внезапно, заставив Минхо вздрогнуть. — Ты где витаешь? — Чего орешь, блаженный? Я чуть не родил. — Ты по десять раз на дню рожаешь, — ворчал Феликс. — Не круто. Минхо закатил глаза. Он был уверен, что за почти пять лет он успел привыкнуть к нескончаемому бубнежу старшего омеги, его вечному, но иногда наигранному, недовольству. Оказалось, что случались моменты, когда ни одна привычка не могла помочь Минхо справиться с обществом Феликса. Проблема его страданий была в том, что после окончания университета Феликс хотел детей. Он ныл Минхо, Джисону и Чанбину о своем желании, но эффекта это не давало. Чанбин, который тяжело отходил от замершей беременности, случившейся у его омеги на втором курсе, ласково просил его притормозить и привести в порядок организм и гормоны, а Феликс думал, что его просто напросто не считали надежным. Однажды в порыве злости он назвал себя испорченным инкубатором, за что получил такой словесный выговор и долгую обиду, что Минхо даже становилось не по себе от вида Чанбина. Именно из-за этой фразы доктор Со закрылся в себе. Феликс, расстроенный свалившимися на него обстоятельствами и собственной глупостью, ошивался в квартире Минхо и Джисона, пока второй тоже не отругал его и не выпроводил мириться со своим альфой. В тот момент беременному Минхо казалось, что он готов был с ума сойти от тишины, настолько Феликс втиснулся в его спокойную жизнь. Но тем же вечером Феликс вернулся с чемоданом и заплаканным лицом. Вопреки обычной взбалмошности и неугомонности, он заперся в комнате, когда-то принадлежащей ему, и проплакал весь вечер, не впуская Минхо, который сидел, прислонившись спиной к двери, и уговаривал того на разговор. Три мокрых носика оказывали ему поддержку, согревали, сонно мурлыча на коленках, и не давали унывать, бегая друг за другом в попытке схватить чужой хвост. Проблема была в том, что Чанбин встретил истинного. Среди прибывших аспирантов был Ким Сынмин. Омега с выдающимся умом, обворожительной улыбкой и вредным характером. Он казался Феликсу безупречно красивым: высокий, с мягкими на вид темными волосами, всегда собранными в элегантную укладку, с совершенной осанкой и идеальными манерами. Минхо удивлялся, как Феликс мог сделать такой вывод, увидев того лишь раз, но в ответ прозвучало не очень приятное оправдание: доктор Со держал встречу с ним в тайне от Феликса почти две недели, за которые тот успел налюбоваться омегой. А когда Феликс заявился к нему на работу, чтобы помириться после втыка от Джисона, то увидел этих двоих, болтающих за чашкой кофе в кабинете Чанбина. Хоть сам Чанбин и уверял, что они с Сынмином все обсудили и поддаваться своей истинности не были намерены, Феликсу было больно и немного страшно. Он признался в этом Минхо утром следующего дня, когда пускал слезы в чашку с кофе, нервно поглаживая самого неугомонного кота, который, переняв настроение омеги, вел себя даже слишком спокойно. — Сынмин замужем? — Я не знаю, — отвечал Феликс. — Наверное. У такого омеги не может не быть мужа. Ты бы его видел, — прохныкал Феликс, обреченно простонав, после чего снова начал нахваливать аспиранта. — Ты так его восторгаешь, — заметил Минхо. Два рыжих товарища крутили восьмерки у его ног, обвивая пушистыми хвостиками ноги. — Сам на него запал? — Ты дурак? — фыркнул Феликс, бросая взгляд, наполненный раздражением. — Но Чанбин в браке с тобой, — сказал Минхо. — В чем тогда проблема? — Они истинные, а я просто побочный омега! — хныкал Феликс. Его безупречная кожа была белой, губы сухими, а глаза распухли и превратились в две спелые сливы. — Не могу понять, — отвечал младший омега. — Куда тебе, — фыркнул Феликс. — Джисон был твоим первым и единственным, да еще и истинным. — И что? — не понимал Минхо. Он ходил туда-сюда, обхватив живот руками, а рыжие бегали за ним. Один пытался цапнуть Минхо за пятку, пока второй пытался схватить хвост первого. От запаха кофе Минхо хотелось блевать, от громких рыданий Феликса хотелось блевать, от яркого света из окна тоже хотелось блевать. От всего хотелось очистить желудок. Вопреки рассказам о том, что беременность помогает расцвести, Минхо увядал, превращаясь в худощавую мумию с огромным животом, серой кожей и потускневшими волосами. — Феликс, если ты встретишь своего альфу, то бросишь Чанбина и уйдешь к нему? Перечеркнешь почти пять лет брака? — Что за ерунду ты мелешь? Нет, конечно! — Тогда почему ты так думаешь о Чанбине? Ты не уверен в нем? — спросил Минхо, остановившись у плиты. Он оперся рукой на нее и чуть согнулся, второй поглаживая рыжую вредину между ушек. — Уверен, — тихо отвечал Феликс, кажется, понимая, что доктор Со не оставит его. — Но он скрыл это от меня. Минхо снова закатил глаза. Этот разговор его дико измотал, но оказать поддержку Феликсу он считал своим долгом. Потому что именно он когда-то помог ему принять новую жизнь. — Дай ему и себе время. Просто останься здесь, но не отвергай его, Феликс. Ответь на те миллион сообщений, что он прислал тебе этим утром. — Минхо глубоко вдохнул носом, плотно сжимая губы. Старший омега хихикнул впервые за утро. Он хотел сделать так, как говорил Минхо, но пересилить себя казалось невозможным, поэтому общаться с Чанбином он начал спустя почти четыре дня после ссоры. Когда был уверен, что остыл и что дров не наломает. А сейчас они сидели на скамейке под палящим солнцем, кормили уток, и Феликс снова ныл Минхо о своей проблеме, которую уже проблемой и не считал. А Минхо хотелось блевать и немножечко сдохнуть. Он смотрел на свои руки, вены на которых показались очень отчетливо, будто вот-вот грозились лопнуть. В них ощущалось сильное давление изнутри. — Феликс, — перебил он монолог своим нытьем, — жарко. — Есть такое, — подтвердил омега. — Хочешь домой? Минхо кивнул и снова посмотрел на свои ноги в сандалиях. — Я не дойду. А если разуюсь сейчас, то больше не обуюсь, — хныкал он, поглаживая живот, внутри которого, казалось, дискотека была в самом разгаре. — Я будто вареный редис. Феликс усмехнулся, умиляясь младшему омеге. Он раскрошил остаток хлеба, скормил наглым птицам и вернул внимание Минхо. Омега протянул ладошку и тоже уложил на живот, поглаживая, а после опустился и расстегнул пряжки сандалий, снимая их. От этого Минхо облегченно выдохнул, сжимая и разжимая пальцы. На ступнях противными полосами отпечатались пряжки. Феликс снял свои кроссовки белоснежного цвета, которые натянул на ноги Минхо. — А ты? — спросил Минхо, ощущая невероятную легкость в стопах. — Чего мне стоит пройтись босиком? — улыбался омега, и сердце Минхо сжалось от осознания того, как сильно он его любил. — Мой спаситель. Дай руку, — попросил Минхо. Феликс помог Минхо подняться и вместе они двинулись в сторону дома. Люди поглядывали на босого омегу с сандалиями в руках. Кто-то смеялся, а кто-то бросал презрительные взгляды. От них Минхо еще сильнее тошнило. Но проходя мимо пекарни с европейской выпечкой, он остановился, заглядывая в витрины. За толстым стеклом лежали макаруны разных цветов, форм и размеров. Взгляд привлекли розовые, с бежевой начинкой. Те самые, что когда-то принес Чанбин. Минхо покупал их каждый раз, когда проходил мимо пекарни. И этот раз не стал исключением. Он быстренько забежал внутрь, попросил сложить ему несколько штучек с розовым ароматом, а еще купил мятные, которые любил Феликс. Когда они дотопали до квартиры, крафтовый пакет был пуст, Феликс доволен, а Минхо бледен. Тошнило беспощадно, и он решил, что потратил деньги зря. А потом подумал, что как только попадет в квартиру, пойдет обниматься с фаянсовым товарищем. План его немного подкорректировали неожиданные гости. Вместо Джисона, оставшегося дома, дверь открыл мужчина. Невысокий, одетый в строгую рубашку и брюки, он безэмоционально смотрел на прибывших, не поприветствовал их словами, кивнул головой, жестом пригласив войти. Три пушистые мордочки, вопреки недружелюбной ауре того, крутились у его ног и следовали по пятам. — Папа, — сказал Феликс, потеряв всю искру. — Почему ты здесь? — спросил мужчина. Его строгий взгляд и опущенные вниз уголки губ делали его похожим на одного из тех людей из фильма про инопланетян, который они с Феликсом на днях смотрели. — Потому что хочу так, — ответил он, шумно бросая сандалии Минхо и уходя в кухню. Нарисовавшийся в прихожей Джисон не обратил внимания на вспышку брата. Он лишь удивленно посмотрел на сандалии Минхо, потом на его ноги, обутые в кроссовки, и улыбнулся. — Привет, — сказал он, подходя ближе и обнимая омегу. Тактильный и чувствительный Минхо ощутил опьянение от родного аромата. Он закинул руку на плечи мужа, кончиком носа потерся о его шею, пока пальчиками второй руки скользил вдоль позвоночника. Он не имел в виду никакой контекст, лишь наслаждался близостью альфы столько, сколько желал нужным. Чуть отстранившись, Джисон провел пальцами по щеке омеги, заглядывая нежно в его глаза. И Минхо видел бесконечную любовь и обеспокоенность, но улыбался, позволяя трогать свои волосы. Омега тоже потянулся к волосам Джисона, зачесывая их назад и потираясь носом о нос того. Он коснулся своими губами губ альфы, тихонечко причмокивая, почти растаял, когда тот поцеловал в ответ, проскальзывая языком в рот. — Сын, — прозвучало из конца прихожей, — не здесь. Джисон отстранился, смотря на Минхо расширенными зрачками и ухмыляясь его покрасневшим ушам и шее. Минхо шумно втянул его запах и скривился, ощутив изнутри толчок. — Маленькое чудище почуяло тебя, — сказал он, хихикая, и опустил руки, обхватывая живот. — Когда он родится и вырастет, я расскажу ему, как ты его называл. Мужчина, внимания на которого не обращали, громко цокнул, удаляясь в гостиную. — Отец на кухне, — сказал Джисон, тоже припав ладонями к животу, а Минхо засиял. Он любил отца Джисона. Тот был веселым и жизнерадостным, очень любил своих детей и желал им лишь добра, балуя и потакая всем хотелкам. В отличие от их папы, который своей строгостью и холодностью мог заморозить ад. Он никогда не проявлял особых чувств к детям, заботился издали. Так, как умел. Но даже при всей своей отстраненности он, несомненно, расправился бы с каждым, кто посмел бы причинить вред его семье, самым жестоким образом. Именно от него, как оказалось, Феликс когда-то прятался у Джисона. Минхо дождался, пока Джисон, опустившись на колено, стянул кроссовки Феликса и рванул в кухню. Он залетел туда вихрем и сразу же оказался схвачен в кольцо крепких рук, которые сжали его, оторвав от земли. — Мой малыш! — прокричал на ухо мужчина, отчего Минхо поморщился. — Как поживаете? — Хочу блевать, родить и умереть, — устало проговорил Минхо. Лицо его выражало такую обреченность, что папа его альфы восхитился бы, если бы видел. — Ох, это все так не похоже, — сказал мужчина, помогая Минхо сесть на стул. Минхо знал, что папа Джисона все два раза расцветал. Его лицо приобретало румянец, формы приятно округлялись, а настроение улучшалось. Даже атмосфера, удушающая окружающих, сменялась на ласковую, наполненную любовью. Их отец рассказывал, что таким нежным и отзывчивым он видел мужа лишь в те периоды. — Не все такие, как папа, — бурчал Феликс, заваривая кофе. — К счастью. — Феликс! — шепотом вскрикнул мужчина, поглядывая на выход. — Нельзя так говорить. Минхо хихикнул, втягивая воздух носом. Едой пахло так сильно, что он чувствовал себя отвратительно от того, что хотелось поесть и проблеваться одновременно. — Зачем приехали? — спросил старший омега. — Вас проведать. Я скучал по моему внуку, — ответил мужчина, усаживаясь напротив Минхо. Он поднял с пола пластиковый плотный пакет с нарисованными щенятами. — Привез подарок Минхо. — Вы меня балуете, — ответил омега, принимая подарок. Он заглянул внутрь, обнаруживая там маленькие пинетки-клубнички. — А по детям? — вдруг спросил Джисон, появившись в проходе. — Я с детьми провел половину своей жизни. А с внуком еще не встретился. — Так как ты тогда соскучиться умудрился? — спросил Феликс. — Отстань, а? Минхо смеялся. На секунду он позабыл об отеках, слабости и тошноте. Но тошнота не позабыла о нем. Не удружил и Феликс, развонявшись кофе. Омега опустил ладошку на рот, убрал на подоконник пакет, с трудом встал со стула и поковылял в туалет. — Детка? — позвал Джисон, а Минхо повернулся, показывая бледно-зеленое лицо, покачал головой и пошел дальше. Отец Джисона пошел за ним. Мужчина сидел на корточках рядом, пока Минхо выворачивал желудок. Он сочувственно поглаживал его по спине, бормотал приободрения и говорил, что скоро закончится. Минхо все ждал это «скоро». Рыжий пушистик, будто почуяв, что его любимому хозяину плохо, прибежал за ними и скребся в дверь, пока альфа его не впустил. Он сразу же уткнулся носом в живот Минхо и пискляво промяукал. — Осталось тридцать шесть дней, — говорил мужчина, не обделяя лаской и кота. — И все закончится. Омега хмыкнул. Он знал, что тот считал, что ждал внука так сильно, как не ждал собственных детей. А еще любил Минхо по-отечески. Так, как собственный отец никогда не любил. Минхо льстила такая забота. — Все хорошо? — обеспокоенно спросил Джисон, бросившись к Минхо, когда тот вернулся. Он заключил его в объятия, позволяя уткнуться носом в шею. — Все замечательно, — ответил омега, грустно улыбнувшись. Минхо сцепил руки за спиной альфы, прижимаясь ближе. — Устал сильно. Джисон улыбался, пока перебирал волосы мужа. — Поужинаем и пойдем отдыхать, хорошо? Минхо согласно кивнул. Он потопал за мужем в столовую, которой пользовались лишь в те моменты, когда приезжал папа братьев. На столе ровно посередине красовалась нежно-голубая полоса скатерти, по бокам от которой лежали круглые салфетки на манер соломенных. Рядом с салфетками на подставках стояли бокалы, наполовину наполненные белым вином, лишь один был с клубничным соком. Тарелки с красиво уложенными фруктами, овощами и сыром стояли на краях, а в середине стола стояли горячие блюда, которые, как Минхо думал, Джисон готовил с папой, пока они с Феликсом кормили уток и запекались на солнце. Минхо уселся на то место, что отводилось ему. Быстро осушив бокал сока, он потянулся к сыру, но много съесть не вышло, потому как не щадящие пинки изнутри были достаточно угрожающими. Омега раздраженно подпер кулаком подбородок и уставился на ароматные токпокки. И даже постоянным замечаниям от папы о том, что локтям не место на столе, не удалось заставить Минхо сесть нормально. Будто почувствовав, окружающие не обращались к нему, изредка перебрасывались словами и спешили скорее расправиться с едой. Минхо лишь ждал, когда сможет подняться и лечь, расслабив тело. Три пушистых товарища кружили, лаская ноги хвостами, будто надеялись, что им перепадет какая-нибудь вкусняшка. А Феликс, всегда добрый и трепещущий перед ними Феликс, скармливал им кусочки говядины, пока не получил нагоняй от папы. Прощание с гостями казалось Минхо пыткой. Ноги ощущались ватными, словно кости в них исчезли. От этого стоять было труднее, чем изображать радость. Отец Джисона обнял каждого по очереди, чмокнул Минхо в лоб и ушел. А их папа обнял омегу нежно и аккуратно, прошептав, что все будет хорошо и он справится. И улыбка его, очень редкая и добрая, почти заставила уставшего до смерти Минхо пустить слезу. Джисон, заперев двери за гостями, попросил Феликса разобраться с посудой и остатками еды, помог Минхо подняться на второй этаж и раздел его. Абсолютно голый омега, не стесняясь своей наготы, еле перебирал ногами, шлепая в ванную. Он наскоро смыл с себя пыль и пот, позволил вытереть свое тело полотенцем и вернулся в спальню. Живот таранили изнутри, и Минхо приходилось держать себя в руках, чтобы не упасть на пол и не расплакаться. — Мне так тяжело, — признался он Джисону, впервые сохраняя серьезность при этом. Это отличалось от его шуток и поддразниваний, потому что глаза предательски щипали слезы. — Это все слишком сложно. Быстрее бы он родился. Джисон нежно обнимал мужа, успокаивающе гладил по волосам и хвалил его за силу и стойкость, не обращая внимания на временную слабость. Знал, что омега самый сильный из всех, кого он встречал. Знал, что его истинный справится. — Ты хотел попробовать, — напомнил ему Джисон его безудержное желание родить малыша от любимого. — Я все еще хочу, просто мне это дается нелегко. — Знаю, мой мотылек. — Я больше не тот мотылек, которого ты встретил в холодном театре. Теперь я неуклюж и не хорош собой. Медведь, а не мотылек. Забравшиеся на кровать коты разлеглись по углам, лишь один рыжий дружок уложил свою наглую мордочку на живот омеги, тихонько мурлыча. Казалось, он исполнял малышу свою песню, пытался по-своему успокоить. — Ты все еще самый лучший. Даже с большим животом ты лучше любого, кого мне приходилось встретить. Они молча обнимались, пока Минхо терпел тычки, а Джисон мысленно умолял малыша успокоиться и не мучить папу. — Я хочу назвать его Джихен, — пробормотал Минхо куда-то в шею Джисона. — Что скажешь? — Мне нравится, — согласился альфа. Минхо перекатился на спину, чем заставил кота потянуться и уйти к другому рыжему товарищу. Омега позволил Джисону прижаться близко и даже не ворчал на жару. Чувствуя, как его дыхание обжигало ключицу, а руки как-то слишком нежно гладили грудь, омега улыбался. Это немедленно образовывало внутри букет цветов, что распускались самым красивым образом, заполняя легкие, сердце, желудок. Минхо был счастлив. Даже в таком положении он был счастлив безумно. Пока рядом был его самый любимый истинный, заботящийся друг, их неугомонные и такие разные родители, а еще три пушистых малыша, Минхо чувствовал, что живет свою лучшую жизнь.