XXVI

Ложась в постель, Тачихара ловит себя на мысли, что иногда не думать это чертовски правильно. Он устал пожирать себя изнутри сомнениями, устал переживать по любому поводу. Действительно, сколько можно? Дзёно, так ласково целующий его в шею, — вот, на чём он хочет сосредоточиться. На этом тёплом ощущении, на волнении, бегущем мурашками по обнажённой спине. Всё остальное сейчас неважно. У него будет ещё несколько месяцев, чтобы принять окончательное решение. Захочет ли он оставаться в отряде или, может, найдёт способ сделать так, чтобы они оба смогли навсегда сбежать отсюда. Как можно дальше. Не думать приятно, но об этом он всё же думает, и озарение настигает прямо сейчас, в тот самый момент, когда Дзёно, нависающий над ним, тяжело дышащий на ухо, целующий в губы и шею, уже почти стягивает с него штаны. Тачихара вдруг резко шепчет: — Стой, стой, подожди, — упираясь ладонями ему в грудь. — Прости, ты прав, я увлёкся... — Дзёно тут же останавливается, переводя дыхание. — Давай просто ляжем спать? — Да нет, я не об этом. Мичидзо ёрзает, невольно отодвигаясь, и садится на постели, напряжённо соображая. Точно. Как он раньше не догадался? Беря Дзёно за плечи, он хаотично шепчет: — Я знаю, что делать. Слушай... Чёрт, мне нужно позвонить Йосано. — Сейчас? Мичидзо шарит по тумбочке в поисках телефона, но тут же с досадой вспоминает, что на дворе уже вообще-то глубокая ночь. И в новом мобильнике даже нет её номера. К сожалению, это отрезвляет. Кусая губы, он вздыхает разочарованно: — Ладно, позвоню утром... Она должна нам помочь, понимаешь? — Помочь нам заняться сексом? Дзёно задумчиво трёт подбородок, и Тачихара закашливается, нервно смеясь. — Нет, но... Помочь нам выбраться отсюда. Ему стоило придти к этой мысли раньше. Но из-за всего, что на них навалилось, о самом очевидном он не подумал. Он так страдал от собственной слабости, что не увидел в упор того, что на самом деле это дар свыше. Дар Йосано, отменяющий действие всех операций. Он смотрит на Дзёно, на неровные шрамы на его плечах и груди, ещё более белые, чем его бледная кожа. Осторожно проводит по ним рукой, невольно переводя взгляд ниже, к мягкой ткани пижамных штанов, всего минуту назад обрисовывавших его возбуждение. Тут же неловко усмехается, поспешно оправдываясь: — Чёрт, я похоже испортил момент, прости... Хотя я вроде не уверен, что готов, ну, прямо сейчас... Дзёно со вздохом треплет его по волосам. — Тачихара, расслабься, я не настаиваю, — но, наклоняясь, горячо шепчет на ухо: — Хотя я бы с удовольствием сделал тебе приятно... — О боже, Дзёно. — Твоё смущение всё ещё очаровательно. — Отстань, лучше послушай, какой у меня план. — Ты хочешь, чтобы Йосано исцелила меня. Тачихара замирает, прищуриваясь в полумраке. — Да... Подожди, и давно ты понял? Ты вечно всё понимаешь раньше меня! Мог бы, блин, и сказать. — Тачихара, послушай. Дзёно берёт его руки в свои, кладя себе на колени, поглаживает костяшки пальцев. Говорит тихо, размеренно: — Я тронут тем, что ты думаешь обо мне, но... На самом деле, я подумал об этом сразу, когда узнал, что из-за её лечения твои усиления больше не работают. Логично, если её дар полностью обновляет тело. Понятно, почему тогда, в больнице, Теруко отказала тебе в таком лечении для меня. Только, помимо её нежелания, есть несколько нюансов. — Да? Дзёно сжимает его руки, говоря тише: — Даже если я избегу разложения и сумею уйти со службы, меня всё ещё ждёт смертная казнь. И даже если ты можешь закрыть глаза на это, то правительство Японии вряд ли. И ещё... Тачихара хмурится. — Есть что-то хуже казни? Дзёно качает головой, помолчав. Затем глухо произносит: — Хуже то, что ты понятия не имеешь, кто я за пределами этих стен. Ты не знаешь меня в нормальной жизни, да я и сам уже даже не помню, каково было ею жить. Он замолкает, задумчиво сдвинув брови, и Тачихара не уверен, какие именно мысли в этот момент терзают его. Что может быть хуже того, что он и так уже о нём знает? Сжав его руки, Мичидзо шепчет: — Ну ведь мы можем со всем этим справиться, знаешь, вместе... Я тоже не помню, как жить нормально, вы блин поймали меня ещё школьником. — Да, и сломали тебе жизнь, если уж задуматься. Я сломал её. Собственными руками. — Нет... — Тачихара придвигается, пристально вглядываясь в лицо, со всей уверенностью говоря: — Неправда. Я сам ломал свою жизнь, это я убежал из дома, я решил воровать. Я бы так и блуждал во тьме, если бы не вы. Вы спасли меня, чёрт. Ты спас меня. Плечи Дзёно подрагивают, когда он шепчет: — Господи, Тачихара, я... Я так не заслуживаю тебя, ты даже не представляешь. Тачихара быстро целует его, прося: — Боже, заткнись, пожалуйста. Но Дзёно мягко отстраняется, тяжело дыша, серьёзно и глухо спрашивает: — Думаешь, ты действительно готов принять то, за что мне вынесли смертный приговор? Тачихара задумывается, резко замирая. Но не даёт себе думать чересчур долго. Вместо этого говорит как есть: — Я не знаю. Может, я просто не хочу знать. Но ты можешь рассказать, я... — он с силой сжимает его плечи. — Если это терзает тебя. Думаю, я справлюсь с этой информацией. Дзёно со вздохом смыкает руки на его поясе — осторожно, мягко. Шепчет почти обречённо: — Ты прав, это терзает меня. Потому что я боюсь потерять тебя, если ты когда-нибудь узнаешь. — Ну... — Тачихара нервно усмехается, даже не зная, что и думать об этом. — Ты уже очень завысил мои ожидания, знаешь ли. Что самое ужасное ты мог бы себе представить? Хуже того, что он видел на допросах и совместных заданиях, где Дзёно пачкал руки кровью почти регулярно. И всегда при этом улыбался. Практически как маньяк. И тем не менее — они здесь. Помолчав, Тачихара задумчиво шепчет, осторожно поглаживая его по плечам, предаваясь своим собственным не лучшим воспоминаниям: — Чёрт, знаешь, честно, какая разница... Мне самому столько раз приходилось убивать в Мафии... Он кривит губы, чувствуя укол боли, к которой старался не возвращаться. В конце концов, он ведь следовал приказам, он делал то, что от него ожидали. Или немного больше. — Если заканчивались патроны, я убивал даже ржавыми гвоздями, как ты учил меня. Даже четвертаком можно убить, причём весьма жестоко. И если бы я думал об этом... я бы сожрал себя изнутри, так что я просто перестал думать о них как о людях. Это ужасно, да? Так что... я явно не тот, кто может судить тебя, понимаешь. Что бы ты ни сделал тогда... Он аккуратно гладит его по лицу, задевая спадающие пряди волос, красные кончики, напоминающие капли крови. Со вздохом заверяет: — Это уже неважно. К тому же, это было где-то в прошлой жизни, это был ещё не тот ты, которого я знаю. — Тачихара... — Я не боюсь, Дзёно, правда, — он обнимает его за шею, прижавшись ближе, почти садясь ему на колени. Горячо шепчет, не позволяя себе засомневаться: — Я хочу быть с тобой. Сейчас. И не только в этих стенах, а где угодно. Я договорюсь с Йосано и мы сбежим туда, где никакое правительство тебя не достанет. — Тачихара... — Нет, правда, послушай, это же гениальный план. Утопия, которой они не заслуживали. Дзёно сжимает губы, и его плечи опять подрагивают. Тачихара крепко обнимает его, гладя по волосам, может, впервые чувствуя себя в такой роли — что это он кого-то успокаивает, а не наоборот. Непривычное амплуа. И ещё — он впервые видит Дзёно столь уязвимым, таким открытым и искренним, неуверенным. Не скрывающим боль за улыбкой. Таким действительно боящимся потерять? Мичидзо сам начинает вздрагивать, когда чувствует его дрожь. Если он знает его таким, то какая разница, что он мог сделать когда-то в прошлом? Гладя подрагивающие плечи, Тачихара прижимается крепче, беспокойно шепча и осторожно целуя за ухом: — Дзёно, правда... Мне всё равно, кем ты был, если сейчас ты со мной, ты слышишь? — Да, но... Он не даёт перебить себя, заверяя: — К тому же, есть ещё несколько месяцев, если вдруг ты боишься, что я передумаю. Хотя, знаешь, я уверен сейчас как никогда. И это приятное ощущение. Чувство уверенности и опоры, которого ему так не хватало, что одновременно и заземляет, и окрыляет. Он немного отстраняется, чтобы перевести дыхание и заглянуть в лицо. Непривычно беззащитное в бледном лунном свете. Лицо любимого им человека, а не убийцы. Даже если он навсегда останется им. Они оба виновны. И оба уже наказаны. Ему не хочется больше думать об этом, и, не подумав, он усмехается: — Знаешь, вообще... Тебе стоило бы соблазнить меня намного раньше, ты не считаешь? В этот момент, в полумраке, ему нравится видеть лёгкую растерянность на лице Сайгику. Его красивую улыбку, когда он качает головой почти укоризненно: — Ты и так несовершеннолетний, угомонись. — И тебя это возбуждает. — Тачихара! Тачихара смеётся, увереннее забираясь к нему на колени. С ухмылкой шепчет: — Ну, может, я тоже слегка извращенец. — Тоже? Дзёно проводит ладонью по его шее, всего на миг задержавшись у горла, немного сжав. Не больно, практически не ощутимо, но по телу успевают пробежать мурашки. Слишком приятные, может быть. Тачихара едва не стонет, совершенно не контролируя это. Но Дзёно тут же отводит руку, говоря задумчиво: — Ты что-то очень... откровенный сегодня, с тобой всё в порядке? На миг Мичидзо замирает, почти не дыша, прислушиваясь к собственным ощущениям. Что он должен за ними распознать? Кроме естественного желания, всё сильнее накрывающего их обоих. В конце концов, ему хорошо сейчас и будет ещё лучше, если Дзёно перестанет так переживать за него. Так оберегать от себя самого, просто позволив уже наслаждаться. Приятной близостью, безопасностью. Этим предчувствием большего, заставляющим хрипло прошептать: — Может, я просто хочу тебя, это так странно? Член Дзёно дёргается в пижамных штанах, и сам он едва не стонет, с заметным усилием выдыхая: — Ты же вроде был не готов. — Ну, к чему-то готов, наверное... Необязательно всё и сразу. Дзёно медленно гладит его по спине, немного успокаиваясь. Мягко целует в висок. — Конечно. Положив голову ему на плечо, хочется потеряться в этом ощущении. Стараясь не думать, всё же не получается избежать мыслей, которые, кажется, должны быть озвучены. Кажутся теперь правильными. Не стыдясь следуя за ними, Мичидзо шепчет: — Знаешь, я ведь так долго запрещал себе думать об этом... Вообще о близости с другим человеком. Не только физической, но... Я не мог ни к кому привязываться. Я вообще не мог быть собой. Я даже не знал, блин, кто я. Дзёно поглаживает его по спине, прижимаясь губами за ухом, не торопя и не прерывая. — Я... Я просто думал, что не заслуживаю этого. И твоей доброты в том числе. И возможно... — он глухо усмехается ему в плечо. — Мне было проще подумать, что ты извращенец, чем принять, что ты правда любишь меня. Дзёно со вздохом берёт его лицо в ладони, осторожно и вкрадчиво напоминая: — Тачихара, любить тебя это не извращение. Это, может быть, единственное, что ещё делает меня человеком. Тут же поспешно добавляя: — Прости, не хочу, чтобы ты чувствовал такую ответственность. Просто хочу быть честным с тобой. Если бы не ты... Тачихара уже знает. — Ты бы уничтожил мир? — Сжёг дотла. — Ну, это всё ещё романтично. — Ради тебя мне хочется не делать этого. Больше не быть тем, для кого единственное утешение — чьи-то боль и страх. Чуть тише произносит: — С тобой я не чувствую этой пустоты внутри, которая убивает меня. Тачихара завороженно смотрит в его лицо, не найдя больше слов, кроме искреннего: — Я тоже. Но всё же задаётся вопросом, всегда терзавшим его: — Но почему именно я? — Потому что это ты. Никогда в жизни он не мог поверить, что этого достаточно. Просто быть собой, чтобы тебя любили. Но Дзёно так ласково гладит по волосам, отдавая заботу, ничего не прося взамен, что тяжело от этого не расплакаться. Тачихара чувствует, как его собственные плечи теперь подрагивают. И ещё он чувствует, что, возможно, знает, почему всё-таки именно он. Даже тогда, когда он боялся Дзёно — это ведь было не единственным, что он чувствовал. Возможно, подсознательно, даже убегая от себя, он всё равно тайно всегда желал, чтобы Дзёно не сдерживался, чтобы и правда давно уже сделал с ним то, чего хотел с самой первой встречи. Каким бы ни было это желание, теперь оно объединяло их, окутывая точно саваном. Словно комната вокруг сужается, не оставляя пространства, чтобы вырваться. Тачихара не может думать, он хочет снова почувствовать его губы, тепло его рук, безопасность прикосновений. Навалившись всем весом, целуя, он роняет Дзёно на постель. Койка противно скрипит, неизбежно напоминая, где они прямо сейчас. Но ведь это можно исправить и из этого можно вырваться — не думать о том, что здесь происходит, не участвовать больше в том, чем занимается теперь их отряд. Не быть частью системы, что способна только ломать, не видя ни в ком из них человека, а лишь удобное для себя оружие. Быть свободными там, где никто их уже не достанет. Хотя Теруко, наверное, будет в ярости. Но... если они пережили даже апокалипсис, то смогут пережить и это?