Вернутся к фанфику
Глава 12: Друг
12 апреля 2025, 12:47Хеймитч очнулся от ощущения тряски и непонятных звуков. Сперва они были очень тихими и раскатистыми и доносились до него словно откуда-то издалека, но с течением времени становились громче и разборчивее. Постепенно Эбернети начал различать слова, а затем — отрывки фраз. Это был чей-то голос, настойчиво взывавший к нему.
Победитель не мог понять, почему его окружает непроглядная тьма до тех пор, пока не услышал отчётливый призыв, требующий открыть глаза. Ему понадобилось некоторое время, чтобы вернуть контроль над собственным телом, которое он по каким-то причинам перестал ощущать, а затем ещё немного времени, чтобы разлепить тяжёлые веки.
Когда ментор наконец справился с поставленной задачей, перед его взором возникло лицо Плутарха Хевенсби, выражавшее озабоченность и в то же время некоторое облегчение, хотя такая помесь противоположных эмоций и казалась несовместимой.
-Очнулся! Я уже думал, что ты в глубоком обмороке. Хотел бежать к Прим просить о помощи.
Восклицание Плутарха больно ударило по ушам. Теперь, кода Хеймитч пришёл в себя, все звуки стали казаться слишком громкими. Эбернети осмотрелся по сторонам. Он сидел на холодном полу в тёмном помещении. Единственными источниками света были небольшой фонарик, лежавший возле ноги Плутарха, и тусклый свет в верхнем проеме двери, закрывавшей помещение. Все его тело при малейшем движении отзывалось болью. Голова нестерпимо трещала по швам.
-Хевенсби, что происходит? Где мы?
Поднявшись на ноги, распорядитель бросил на Эбернети раздраженный взгляд.
-Как это где? В карцере, Хеймитч. В тюрьме Дистрикта-13, куда попадают только разве что пленные миротворцы, воры, госизменники, нарушители местного распорядка и ты — Хеймитч Эбернети, победитель чёртовых Пятидесятых Голодных игр и уж точно никакой не солдат Койн. Другой, более простой и понятной дефиниции подобрать не могу, потому что ты уникальный, Эбернети! Единственный такой во всем Панеме, который умудрился меньше чем за час нарушить почти все статьи местного законодательства, регулирующиего особо тяжкие преступления!
В голосе бывшего Главного распорядителя отчётливо слышались упрёк вперемешку со злой иронией, королём которой обычно был сам Хеймитч.
Победитель, промолчав в ответ, уперся схмуренным взглядом в стену. Голова болела так сильно, что даже думать было невыносимо больно, но деваться было некуда. Напрягшись, Эбернети заставил себя окунуться в собственные недавние воспоминания, о чем горько пожалел спустя пару минут. Из-за растерянности, охватившей его при пробуждении, он совсем забыл о том, как и по какой причине оказался в этом месте.
Пит и Китнисс мертвы. Он потерял их. Так долго и упорно сохранял им жизнь, но в итоге все-таки облажался. И осознав, что потерял все, отчаялся и озлобился настолько, что перешагнул через все установленные рамки.
Предательский ком в горле затруднил дыхание. Зачем только Плутарх разбудил его? Зачем он до сих пор был жив? Ради чего? Лучше бы тот повстанец, что угрожал ему пистолетом, инициировал свой выстрел.
-Ну как, вспомнил?
Черты лица Плутарха немного смягчились, когда он увидел боль в глазах ментора, нахлынувшую на него от пришедшего осознания. Однако Хевенсби все ещё был зол на товарища.
-Слушай, зачем ты пришёл? Чего ты от меня хочешь? Услышать моё раскаяние в содеянном? Его не будет, Хевенсби. Мне совершенно наплевать, как к моим словам и действиям отнеслось руководство этого…
-Уймись, Эбернети! Я не хочу слушать очередную твою браваду о том, насколько сильно тебе на всех наплевать, как ты во всем и во всех разочаровался, потерял доверие и как мы все, а особенно я, подставили тебя и убили Пита и Китнисс. Я все это уже слышал сегодня днем.
-Значит, мне больше нечего тебе сказать.
-Зато мне есть что сказать!
Плутарх повысил голос, отдающий стальными нотками. Голова Хеймитча отозвалась импульсом боли.
-Если ты пришёл поорать, то ты выбрал плохой момент.
-Что, голова болит? Ну, деваться тебе все равно некуда, Эбернети, отсюда ты в ближайшее время не выйдешь. Хочешь ты или нет, а выслушать меня тебе все равно придётся!
Поведение Плутарха ужасно раздражало ментора. Если бы не его состояние, то он бы уже давно выпроводил бывшего распорядителя за дверь в грубой форме. Сейчас же такая перспектива не представлялась возможной, а Плутарх явно был не готов сменить гнев на милость. Значит, Хеймитчу действительно только и оставалось, что замолчать и запастись терпением.
-Ладно, Хевенсби, хочешь выговориться — пожалуйста. Только не ори. Мне и без этого хреново.
Удивившись тому, как быстро Хеймитч смирился с происходящим, Плутарх все-таки решил поумерить свой пыл. Тяжело вздохнув, он прошёл к двери в камеру и подобрал с пола какую-то сумку.
-Давай договоримся, Хеймитч? Я понимаю, что ты разбит в связи с последними событиями. Понимаю, что тебе хреново. Но сейчас ты отстранишься от всех своих эмоций, спокойно выслушаешь меня, а затем мы наконец-то нормально поговорим. Я отвечу на все твои вопросы, которых у тебя ко мне, как я понял, не мало. Не так, как сегодня в столовой. Основательно и беспристрастно. Согласен?
-Согласен.
Хеймитч слегка кивнул, ощутил свинцовую тяжесть своей головы и издал тихий стон, закрыв глаза на пару секунд. Плутарх поставил сумку рядом с ногой ментора, вновь опустился на колено и с каким-то сочувствием посмотрел на товарища.
-Сильно болит?
-Раскалывается.
-Ещё бы не раскалывалась. Тебя долбанули автоматным прикладом в затылок. Я вообще удивлён, как ты жив остался. Думал, кровью истечешь, или травмы окажутся несовместимы с жизнью… Боялся, что не успею к тебе. Попытался пройти сюда сразу, как тебя увели, но Койн не дала санкции. Нагрузила меня работой.
Плутарх понизил голос и, кажется, успокоился. Пока он вёл свой рассказ, руки его расстегнули сумку, достали бутыль воды и контейнер. Хеймитч злобно ухмыльнулся.
-Наверное хотела, чтоб я тихо сдох здесь. В общем-то я тоже этого хотел.
-Не неси ерунды! Наши сегодня вошли в Капитолий. Мы получили это известие сразу после всей этой перепалки в столовой. Там сейчас такой кавардак, Хеймитч… Тяжёлые столкновения почти по всей линии фронта. Ещё и Сноу с распорядителями утыкали весь город смертельными ловушками. Мы с Бити весь день находились на связи с передовиками, оперативно помогали обезвреживать изобретения, к которым и я когда-то приложил руку… Поверь, Койн вообще было не до тебя. Я и сам буквально только освободился, попросил Бити пока что поработать за двоих. Переживал за твоё состояние и вырвался сразу, как выдалась минутка. Так что, Хеймитч, сейчас мы с тобой все обсудим и я снова пойду работать. Так, сначала попей и перекуси, потом займёмся твоей головой. Все-таки почти десять часов тут торчишь без еды.
Плутарх открутил крышку с бутылки и протянул её Хеймитчу. Пока ментор насыщался водой, он также освободил от крышечного плена контейнер, вложил в него вилку и, как только Эбернети поставил бутылку на пол, всучил ему ёмкость в руки. За воду Хеймитч был искренне благодарен, но вот аппетита у него совсем не было. Тем не менее, расстраивать Плутарха ментору очень не хотелось, потому что он явно постарался, чтобы притащить сюда еду. Эбернети взялся за вилку и стал медленно разделывать котлету и загребать рис.
-Как ты притащил это сюда? Это ведь запрещено — выносить еду из столовой.
Плутарх сел на пол прямо напротив Хеймитча и стал ждать, пока ментор насытится.
-Ну… Как только я сбежал от Бити, то направился в больничное крыло. Подумал, что если ты ещё жив, то тебе понадобятся медикоменты. Нашёл там Прим, посоветовался с ней. Она дала мне ледяной компресс и научила делать укол в вену. Не потащу же я ребёнка сюда? Она предположила, что у тебя скорее всего будет сотрясение, поэтому таблетки тебе не помогут, а вот морфлинг…
Увидев, как глаза Хеймитча зажглись от услышанного, Хевенсби усмехнулся.
-Ты не обольщайся, там небольшая доза, которая подействует только как анальгетик. Пересесть с алкоголя на наркотики я тебе не дам.
Расстроенно вздохнув, Эбернети вновь принялся за еду. Каждое движение челюсти активировало разряд жгучей боли, но он покорно продолжал опустошать контейнер.
-Так вот… Там, в больничном крыле, сейчас тоже дел невпроворт. Больные, раненые… В общем, когда я, нагло растолкав всю очередь, дорвался до Прим, она делала какой-то укол Сальной Сэй. Услышав, что я намереваюсь пойти к тебе, она потащила меня на кухню. Так что скажи спасибо, что она оказалась в нужное время в нужном месте, и что ты у неё на хорошем счету. Потому что у меня голова кругом идёт весь день и я даже как-то не подумал, что ты наверняка голоден и обезвожен.
Дослушав рассказ, Хеймитч наконец доскреб остатки риса со дна контейнера и протянул его Плутарху. Сделав ещё пару глотков воды, Эбернети все-таки решил, что этот небольшой набор выживания пришёлся ему как раз кстати, потому что ощутил, что ему немного полегчало.
-Ты же понимаешь, что могут быть последствия? Койн не любит, когда люди играют не по её правилам.
-Да, понимаю. Но я не мог оставить тебя так. Ты, конечно, можешь считать меня кем угодно, Хеймитч, но я считаю тебя своим другом. А бросать друзей в беде я не привык. И тем более, не думаю, что Койн меня поселит по соседству с тобой. Все-таки я ей нужен больше, чем она мне… Давай уже займёмся твоими побоями.
В течение следующих двадцати минут Хевенсби, стараясь действовать осторожно, осмотрел голову и ощупал торс Хеймитча в местах, где красовались темные следы от недавней драки. Убедившись, что Эбернети не получил серьёзных внутренних травм, он заставил ментора подняться на ноги и пройтись по камере. Координация его движений немного хворала, слегка кружилась голова, но в целом, с заданием он справился.
-Сотрясение есть, но явно не тяжёлое. Что удивительно, потому что рассечение на затылке у тебя не маленькое. Хорошо он все-таки к тебе приложился…
-Затянется.
-Да, но хороший осмотр медика не помешал бы. Я в этом вопросе мало компетентен. Главное, чтобы не начались никакие осложнения. Следи за своим состоянием пока торчишь тут, хорошо? Я постараюсь, конечно, вытащить тебя как можно быстрей, но обещать ничего не могу. Проблем ты создал не мало. Наговорил столько, что я даже не знаю, с какой стороны подойти к Койн, чтоб смягчить её настрой к тебе… Ладно, не забивай голову. Разберусь. Держи лучше, приложи к затылку.
Хеймитч осторожно прислонил ледяной компресс к рассечению на затылке, зашипев. Первые пару секунд боль казалась невероятно сильной, но вскоре она начала отступать. Стянув со свободной руки Эбернети рукав, Плутарх достал из сумки небольшой шприц и стал высматривать вену в районе сгиба локтя. Прицелившись, он осторожно ввёл иглу и затем стал медленно впрыскивать морфлинг. Когда вся жидкость наконец проникла в кровь победителя, Хевенсби приложил к месту укола вату и перебинтовал локоть.
Когда бывший распорядитель собрал все вещи обратно в сумку, оставив Хеймитчу только компресс, и вновь уселся напротив собеседника, оба они облегченно вздохнули. Плутарх от того, что сделать укол у него получилось с первого раза, хотя он немного переживал, что не справится. Хеймитч же от того, что морфлинг уже начал действовать. С каждой секундой победитель ощущал, как боль в его голове стихала.
-Лучше?
Хеймитч кивнул, расстянув многозначительное «угу».
-Спасибо, Плутарх.
-Пустяки. Итак, Хеймитч, какие у тебя ко мне есть притензии? Почему ты так озлобился на меня?
Эбернети тяжело вздохнул, пытаясь собрать все мысли, которые посещали его голову в течении всего того времени, что он находился в Тринадцатом.
-Притензия у меня одна. И я уже говорил тебе о ней. Ты нарушил наш договор, спевшись с Койн.
-А, точно… Хеймитч, я не отправлял Пита в Капитолий. Я наоборот пытался отговорить Койн от этой безумной затеи, но её характер… Иногда мне кажется, что она даже упрямее тебя. Невероятно сложный человек. И я не спевался с ней. И уж точно не пляшу под её дудку, хотя это и может так выглядеть.
-Плутарх, ты от неё вообще почти не отходишь. И ничего мне не рассказываешь. Знаешь, как это выглядит с моей стороны? Ты завлек меня в эту авантюру с революцией и дал мне обещание, что дети… Ты знаешь. Потом мы теряем Пита. Ты прилипаешь к Койн и только и делаешь, что потакаешь ей. Не делаешь ничего, чтобы ускорить проведение операции по вызволению победителей из плена. Мучаешь Китнисс этими пропагандистскими роликами. Манипулируешь Финником, заставляя его рассказывать всему Панему свою историю. И окончательно добиваешь моё доверие, сообщая о решении отправить охморенного Пита в зону боевых действий и подвергнуть опасности и его, и Китнисс. И все это время я вообще почти с тобой не общаюсь, не получаю ни информации, ни нормальных объяснений. Скажи, как я могу тебе доверять после этого? Ты же сделал все, чтобы Китнисс и Пит погибли.
Плутарх молча выслушал Хеймитча, хотя в некоторых моментах и был очень близок к тому, чтобы перебить победителя и опровергнуть его слова.
-Хеймитч… Давай по порядку. Я не молчал по поводу Пита и остальных пленных победителей. Я много раз говорил Койн, что с этим лучше не затягивать, потому что силы и здоровье у парня не бесконечные, как и нервы у Китнисс. Однако Койн считала, что это второстепенное дело. Что касается Китнисс, тут у меня нет оправданий. Я понимал, что девочка мучается, но этого было не избежать. Она - символ, Хеймитч. Война — это не приключение на один день. Это долгий и тяжёлый процесс. Людям нужна надежда, которая будет давать сил на борьбу. Так уж получилось, что именно Китнисс стала этой надеждой. Заметь, что это не я сделал из неё символ. Она сама сделала это, хоть и неосознанно, а вы с Цинной помогли ей в этом. Символ родился ещё на арене Семдесят четвертых Игр, Хеймитч, а не в Тринадцатом. Про Финника… Когда я просил его сняться, я действительно не пытался манипулировать. Честно. Но я согласен, что это все-таки была манипуляция. Просто она была неосознанной. А про Пита я уже тебе сказал: я не отправлял его в Капитолий. Я навещал его несколько раз и видел, что парню нужно лечение. И когда Койн заявила мне о своём намерении, я сам был в шоке. Ну и по поводу самой Койн. Я постоянно рядом с ней, потому что у меня очень много работы, Хеймитч. Ты думаешь мне это нравится? Знаешь, сколько раз мы уже могли проиграть в этой войне? Она только снаружи спокойная, а на самом деле… Иногда её начинает нести. Ей не терпится быстрее покончить с войной и взять власть в свои руки, поэтому она часто выносит решения, граничащие с безумием. Нет, она, конечно, не глупая женщина, но если бы я не находился рядом с ней постоянно, то мы бы уже давно были все перебиты. Приходится переубеждать её по многим вопросам ведения войны, а это дело то ещё.
-Так почему ты мне ничего не рассказываешь, Плутарх? Конечно я начал тебя подозревать!
-Я… Я не знаю, Хеймитч. Возможно потому что у меня нет времени на разговоры, а возможно потому что я просто не видел смысла докладывать тебе о каждом своём шаге. На этот вопрос у меня нет конкретного аргумента. Я просто упустил этот момент, потому что занят ведением войны. Прости, Хеймитч. Мне жаль, что из-за недостатка общения мы пришли к тому, к чему пришли. Я не хотел, даже не думал, что такое может произойти.
Оба они замолчали на несколько минут, чтобы обдумать все сказанное. Хотя Хеймитч и получил ответы на свои вопросы, он все ещё ощущал неудовлетворенность. А ещё — безразличие. Какой смысл теперь был в этих всех объяснениях, если для него все уже было кончено? Революция, война, свержение Сноу — все это, конечно, было важно и нужно. Но лично для него самой важной частью всего это кошмара было провести Пита и Китнисс через все это так, чтобы в конце они остались живы. В этом, можно сказать, был смысл его существования последние пару лет. И теперь этого смысла больше не было. Койн и Сноу его уничтожили. Они уничтожили их…
-Плутарх, скажи… Ты серьёзно намерен отдать власть в руки Койн?
-Хеймитч, я по-твоему идиот?
Плутарх обернулся в сторону двери и произнёс эту фразу, сильно понизив тон голоса. Эбернети медленно мотнул головой.
-Тогда не задавай дурацких вопросов. Думаешь, я не увидел того же, что увидел в ней ты? Конечно я уже все понял про неё. Только я, в отличае от некоторых, контролирую себя и не выставляю эти мысли напоказ всему Тринадцатому.
-И что мы будем делать? Война скоро закончится.
-Не знаю, Хеймитч. У меня сейчас и так много проблем, ещё и ты добавил одну. Я пока не думал о том, что будет дальше. Сначала нужно захватить власть и разобраться со Сноу. Там уже будет видно. И хватит задавать мне такие вопросы, Эбернети. Если ты вдруг забыл, мы все ещё находимся в Тринадцатом и приватность нашего разговора не является стопроцентной. Даже несмотря на то, что сейчас глубокая ночь, и что мы торчим в этой камере.
-Ай, наплевать. Что она может со мной сделать? Сдаст меня под трибунал?
-Слушай, Эбернети, тебе может и наплевать на свою жизнь, но мне — нет. Я ещё хочу пожить. Как минимум закончить начатое.
Они снова замолчали. Плутарх скривил брови и уставился в какую-то невидимую точку в стене задумчивым взглядом. Хеймитч отвернулся в сторону и прикрыл глаза. Его голову не покидали мысли о Пите и Китнисс. Он просто не мог поверить, что их больше не было. Что он больше никогда не увидит их лиц, не услышит их голосов. Никогда ему больше не доведётся поблагодарить Пита за хлеб, который парень пёк специально для него. Никогда не доведётся восхититься Китнисс, натягивающей стрелу своей твёрдой рукой. Но больнее всего ранило Хеймитча то, что уже никогда в жизни он не сможет сказать им обоим, как сильно он любит их. А ведь именно эти слова могли бы изменить все.
Решилась бы Китнисс на побег, если бы знала, как сильно он дорожит ей? Смог бы Плутарх додавить Койн в её решении отослать Пита, если бы в полной мере ощущал, насколько сильно Хеймитч любит и боится потерять парня? Возможно победителю стоило снизить градус своей вечной предосторожности и открыть детям свои истинные чувства. Возможно Плутарх был прав — он все равно не смог бы защищать их вечно. Возможно ему стоило смириться с этим и отпустить их из-под своей опеки. Тогда и только тогда он смог бы сказать им все, что должен был сказать. Возможно, если бы они знали всю правду, все могло бы быть по-другому. А возможно — нет. В любом случае, теперь узнать это было невозможно. Пит и Китнисс мертвы. И все, что ему осталось — давиться этим ненавистным «возможно» и гадать, смог ли бы он изменить хоть что-то, если бы перестал молчать.
-Знаешь, а тебе ведь и правда грозит трибунал…
Усмехнувшись, Эбернети вновь взглянул на собеседника.
-Это не смешно, Хеймитч.
-Тебе-то какая разница, Плутарх? Не тебя же судить собираются.
-Тебя могут приговорить к расстрелу.
-Да уж… Страшно-то как.
-Перестань ёрничать, Эбернети!
Плутарх сунул руку в карман брюк и достал небольшого размера часы. Именно они в один прекрасный день подарили Хевенсби идею создать арену для Квартальной бойни в форме часов, ведь на золоченой крышке, закрывавшей циферблат, была выгравирована сойка-пересмешница. Грустно улыбнувшись уголком губ, бывший Главный распорядитель молча поднялся с пола.
-Хеймитч… Мне жаль, что все так вышло. Я просто хочу сказать, что ты не виноват в этом. Никто не виноват кроме Сноу и Койн. Мне… Мне тоже эта потеря даётся не легко. Не так, как тебе, конечно, но… Мы отомстим, Хеймитч. За всё. Обещаю.
*****
Ментор, склонив голову, отстраненным взглядом рассматривал два металлических кольца, сковавших его запястья. Прочная цепь тихо позвякивала каждый раз, когда он совершал даже малейшее движене кистями рук. Где-то на фоне маячили голоса, но Хеймитч почти не слушал их. Все происходящее казалось ему невероятной нелепостью, не заслуживавшей его внимания. И только неодобрительный взгляд Плутарха, с которым он изредка сталкивался, заставлял его вспомнить, что вся эта нелепость вообще-то была организована бывшим Главным распорядителем исключительно ради него. -… был одним из главных зачинщиков и делал все, чтобы сорвать Игры. И, вообще-то, именно Хеймитч был ответственен за коммуникацию между трибутами и Тринадцатым во время Игр. К своей работе он подошёл серьёзно и выполнил её идеально. Не говоря даже о менторских обязанностях, хотя тогда он помогал не только своим трибутам, но всем, кто принимал самое активное участие в сговоре. Очередной выстрел глаз Хевенсби заставил Хеймитча недовольно выдохнуть сквозь зубы и вернуться к реальности. Выпрямив спину, он поудобнее устроился на своём «позорном» стуле, как он уже успел мысленно прозвать его. А реальность была такова, что в настоящий момент времени совершалось «досудебное разбирательство», как это вчера назвал Хевенсби, в очередной раз поситив его камеру. Бити, расположившийся в середине небольшого зала, отвечал на вопросы местной судьи, стараясь выставить Эбернети только в самом хорошем свете. Остальные свидетели сидели вдоль стены, по левую руку от ментора. Кто-то уже успел отстреляться и теперь просто дожидался итогового решения, а кому-то ещё только предстояло предстать перед лицом правосудия и внести свой вклад в этот идиотский процесс. Тут были все, кто хоть как-то контактировал с Эбернети до его заключения: Джоанна, Энни, допрашиваемый сейчас Бити, Плутарх, даже Сальная Сэй и Прим с матерью. Койн расположилась рядом с судьёй и, хоть у неё и была прекрасная возможность созерцать всю глубину безразличия на лице победителя, она почему-то старалась не сталкиваться с ним взглядом. Сам виновник торжества сидел на пару шагов позади того места, куда выходили свидетельствовать, почти в конце кабинета, а возле него стоял вооружённый повстанец, очевидно приставленный самой Койн. -Бити, скажите, случались ли у подсудимого вспышки агрессии ранее? Возможно, он уже причинял кому-то вред? -Нет. Обычно Хеймитч сдержан. Такое я видел впервые. И, считаю, что у него были все основания к этой… Вспышке. Он потерял дорогих ему людей, а до того момента пережил ещё много травмирующих событий. Начиная с его собственных Игр, выделяющихся особой жестокостью, прошу заметить, продолжая долголетним, изнуряющим менторствоим и… Хеймитч изо всех сил сдерживал злобную усмешку. Делал он это исключительно по просьбе Плутарха, который из кожи вон вылез, чтобы добиться от Койн отменить трибунал и провести вместо него это разбирательство. Хотя Хеймитч это мероприятие не осмелился бы назвать даже так. Сам он никогда раньше не принимал участия в судах, но зато в юности, до того, как попал на Игры, очень увлекался чтением. Именно из книг он и знал, как должен выглядеть настоящий суд. С обвинением, с присяжными, с защитой… В его случае, конечно, это и не было судом, а всего лишь досудебной процедурой, но и с этой точки зрения все выглядело как фарс. В нормальном мире подобные вещи проходили вообще без участия судебных органов, при помощи переговоров и рассмотрения претензий. Здесь же получилась какая-то сборная солянка, не похожая ни на суд, ни на разбирательства, но при этом совмещающая в себе характеристики обоих процессов. -На ваш взгляд подсудимый может представлять угрозу для общества? -Абсолютно нет, Ваша честь. Я уверен, что подобного больше не повторится. Этот инцидент — всего лишь результат эмоционального нарушения, вызванного усталостью, перенапряжением и сопутствующими психологическими травмами, нанесенными Хеймитчу Эбернети политическим режимом Сноу. И, как я уже говорил, кульминацией, решающим фактором нервного срыва послужила… Если честно, Эбернети не понимал, зачем все это было устроено. Зачем Плутарх так усиленно сражался за его жизнь, когда даже он сам уже был готов встать лицом к стенке и наконец прекратить это бессмысленное существание. Не понимал, почему Хевенсби продолжал бороться за него даже после того, как он озвучил сначала на весь дистрикт, а потом и в личном диалоге, что утратил к повстанцу любое доверие. Неужели он был настолько важен Плутарху? Не уже ли после всего он был готов так просто простить его и продолжить считать своим другом? В целом, именно это он и демонстрировал Хеймитчу каждый вечер, навещая его камеру и заботясь о его состоянии. Вечеров таких было целых три, если считать вместе с той ночью, когда бывший Главный распорядитель навестил его впервые. Только вот Хеймитч пока ни о какой дружбе даже не заикался. Да, Плутарх проявлял себя наилучшим образом, пошёл на открытый диалог и ответил на все вопросы Хеймитча, но даже этого, как считал ментор, было недостаточно, чтобы наладить отношения. Любые крепкие и хорошие отношения, будь то дружба или, например, любовь, должны строиться на исключительном, неопровержимом доверии. Хеймитч этого непоколебимого доверия к Плутарху более не испытывал. Даже после всех бесед и усилий Плутарха спасти его шкуру. Слишком много всего произошло между ними. Слишком много недосказанностей. Слишком много ошибок. Конечно, маленькие ростки доверия может и зародились внутри Хеймитча, но то были только ростки. Доверять Плутарху полностью Хеймитч не мог, по крайней мере пока что. Так о какой тогда дружбе вообще могла идти речь? Когда Бити наконец отпустили, Хеймитч опрокинулся на спинку стула и уставился в потолок. К его большому счастью, весь этот цирк уже подходил к концу — большинство свидетелей уже было допрошено, осталось только двое. К его огромному разочарованию, этими двумя были Прим и миссис Эвердин. Хеймитч знал, о чем они будут говорить, а вернее — о ком. И ещё он знал, что был не готов услышать этого. Первой на дачу показаний вызвали миссис Эвердин и она уверенно вышла на середину зала. -Расскажите, как давно вы знакомы с подсудимым? -Я знаю его ещё со школьной скамьи, хотя общались мы не очень близко. В целом, я знакома с Хеймитчем уже больше двадцати лет. -Как вы можете охарактеризовать подсудимого? -Хеймитч Эбернети — хороший человек, с которым случилось много плохого. К сожалению, все это «плохое» сильно сказалось на его ментальном здоровье… Тем не менее, Хеймитч всегда оставался спокойным, рациональным человеком. Я не помню ни одного случая, когда он мог причинить кому-нибудь вред. Эбернети наконец оторвал взгляд от потолка и уставился в спину женщины. Интересно, её щеки сейчас покраснели от такой нагло лжи? Хеймитч точно знал, что старшая Эвердин никогда в жизни не смогла бы забыть день возвращения победителя с Игр. Она точно не смогла бы забыть нож в руке Эбернети и перепуганный взгляд отца Пита, прижатого к полу. -Насколько известно суду, Хеймитч Эбернети состоял в плотном контакте с вашей старшей дочерью, Китнисс Эвердин. Как бы вы охарактеризовали их отношения? Хеймитч занервничал и заерзал на стуле. Кажется, всему Тринадцатому было очевидно, как именно он относился к Китнисс. В крайнем случае это стало очевидным после его срыва, из-за которого он теперь и был вынужден торчать здесь, закованный в кандалы, так ещё и под охраной приставленного повстанца, словно самый опасный преступник во всем Панеме. Зачем было задавать такие идиотские вопросы? Зачем они резали его по живому? И уж тем более было не понятно, зачем они тревожили открытые раны матери и сестры Китнисс, которые наверняка переживали эту утрату ещё тяжелее Эбернети. -Хеймитч… Он… Он всегда защищал Китнисс. Я не знаю подробностей их отношений, но я точно знаю, что моя дочь была… Она была дорога ему. Простите… Голос миссис Эвердин дрогнул. Хеймитч не мог видеть, но при этом был уверен, что на её глазах выступили слезы. Женщина начала запинаться. Громко сглотнув, Эбернети устремил взгляд на Прим. Девчонка смотрела на мать и тоже еле сдерживала слезы, её нижняя губа подрагивала. Обстановка накалилась за секунду и начала неимоверно сильно давить на ментора. -Нет, ничего, мы понимаем, что вы переживаете утрату. К сожалению, вам придётся ответить на этот вопрос. Это поможет образовать полную картину и повлияет на решение суда. -Конечно. Утихомирив всхлипы и собравшись с силами, женщина прочистила горло и продолжила свой ответ. -Хеймитч спасал жизнь Китнисс на обеих Играх. Присматривал за ней в промежутке между Играми и до… До самого конца. Когда в наш дистрикт нагрянул новый начальник миротворцев, Хеймитч закрыл Гейла, Пита и Китнисс собой, подставившись под оружие. Думаю… За последние два года Хеймитч сделал для моей дочери больше, чем я за последние пять лет её жизни. Голос женщины снова сорвался, только теперь это уже были не тихие всхлипы, а прорывающаяся наружу истерика. -Мам… Прим несмело поднялась с места, бросив беглый взгляд в сторону Койн и судьи, но все же подошла к матери и заключила её в объятия. Обе они пытались подавлять свои чувства, но слезы все равно катились по щекам. Хеймитч чувствовал, как их эмоции отзывались эхом в нем самом. Внутри победителя быстрыми темпами начала созревать буря. Было невыносимо больно слышать их дрожащие голоса и при этом видеть каменное лицо Альмы Койн. Наверное это лицо выводило Эбернети из себя даже больше, чем слезы обеих Эвердин. Она даже не пыталась скрыть своего безразличия к чужому горю. Все это походило на издевательство. -Ну хватит… Ваша честь, разрешите обратиться? Не выдержав, Хеймитч поднялся со своего места. Ощутил, как рука повстанца с несильным давлением опустилась на его плечо. Смерив мужчину презрительным взглядом, Эбернети дёрнул плечом, но рука повстанца осталась на месте. -Подсудимый, мы дадим вам слово после того, как выступят все свидетели. -Да послушайте! Хеймитч поднял голос и вновь нарвался на взгляд Плутарха, выражавший крайнее недовольство и даже злость. Голова ментора отозвалась слабой болью и слегка закружилась от резкого подъёма и громкого звука собственного голоса. Последствия сотрясения все ещё мучали его. Если бы не доза морфлинга, полученная почти что прямо перед заседанием, то Хеймитч наверняка загнулся бы ещё в самом начале. Глубоко вдохнув, Эбернети заставил себя успокоиться. -Ваша честь, я всего лишь прошу вас не давить на свидетелей. Вы же тоже человек. Вы же понимаете, что разговоры о Китнисс только причиняют боль её матери и сестре. Если вам действительно так необходимо узнать моё отношение к детям, вы можете спросить кого угодно, но, пожалуйста, не мучайте родственников погибшей. Отпустите их… Это все, что я хотел сказать. Хеймитч снова занял своё место, наблюдая за тем, как медленно голова судьи повернулась к Койн. Госпожа Президент одобрительно кивнула и проговорила что-то совсем тихо. -Миссис Эвердин, мисс Эвердин, суд освобождает вас от свидетельствования. Если вы хотите, вы можете покинуть заседание. Хеймитч расслабленно выдохнул. Судья, а вернее сказать, Койн, ведь по какой-то причине именно она диктовала правила этого циркового представления, даже не предполагала, что своим разрешением только что предотвратила ещё один нервный срыв победителя. Потому что он просто не мог слушать эти разбитые голоса, не мог видеть этих слез. Кто бы что ни говорил ментору, он все ещё ощущал львиную долю своей ответственности в смерти Китнисс и Пита. Знал, что оставшиеся в живых члены семейства Эвердин скорее всего не осуждают его за случившееся, но все равно ощущал тяжёлый груз вины на своих плечах. Наверное, если бы кто-то из них сейчас повернулся к нему, то он даже не смог бы посмотреть им в глаза. Все это было слишком тяжело. Миссис Эвердин и Прим тихо поблагодарили судью и Альму Койн и поспешили покинуть зал заседания. Хеймитч угрюмо смотрел перед собой в какую-то невидимую точку в полу. После дня смерти детей он изо всех сил старался не думать, отстраниться и запрятать мысли и чувства как можно глубже в себя. Ведь однажды это у него уже получилось? Однажды он смог превратить себя в бездушную машину, наплевавшую на все и на всех, и теперь невероятно сильно хотел сделать то же самое. Только вот в прошлый раз ему в этом помогали его верные друзья — бутылка алкоголя и нож. И без них Хеймитч никак не мог добиться нужного результата. А тем временем сны, отсутствовавшие первые две ночи в карцере, снова начали его посещать. Очевидно, сотрясение услужило Хеймитчу большую и хорошую услугу, но она оказалась временной. Теперь больной мозг Хеймитча рисовал различные сценарии смертей Китнисс и Пита не только днем, но и ночью. -Уважаемые свидетели, за отсутствием миссис и мисс Эвердин, которые должны были доложить суду о характере отношений между подсудимым, Китнисс Эвердин и Питом Мелларком, данная обязанность должна быть исполнена другим свидетелем, который имеет сведения, касающиеся данного вопроса. В связи с этим суд предлагает одному из вас взять эту обязанность на себя. В случае, если суд не получит сведений о данном вопросе, заседание будет отложено на неопределённый срок до момента, когда свидетели смогут вновь предстать перед судом. -Ваша честь, я возьму эту обязанность на себя. Не успела судья договорить, как Плутарх Хевенсби уверенно встал возле своего места. Хеймитч посмотрел на мужчину, а затем лениво перевёл взгляд на Койн. И удивился, увидев недовольство на её лице. -Свидетель, вы уверены, что обладаете достаточной информацией по данному вопросу? -Исчерпывающей, Ваша честь. -Что ж, тогда суд призывает вас к ответу. Судья тяжело вздохнула и согласно кивнула в сторону трибуны, за которой стояли свидетели. По её лицу победитель понял, что ни Альма Койн, ни «Уважаемый суд» не рассчитывали на то, что найдётся доброволец. Сложив в уме дважды два, Хеймитч догадался, что затея с добровольцем принадлежала Койн, и что именно об этом она шепталась с судьёй минуту назад, решая вопрос об исключении двух свидетелей. Очевидно она желала, чтобы заседание отложили. Ей бы очень хотелось, чтобы ментор и дальше оставался гнить в её застенках. Пока Хеймитч придавался рассуждениям, Плутарх уже успел встать за трибуну и начать свой, как он сам выразился, «исчерпывающий» рассказ. Хеймитч вернулся к реальности, когда бывший Главный распорядитель в красках описывал перед всеми присутствующими их встречу на крыше Тренировочного центра во время Семьдесят четвертых Игр. Затем он упомянул их телефонный разговор, случившийся после победы Китнисс и Пита. Сделал особый акцент на тогдашних словах ментора о том, что он обязан защитить детей. Описал «великий подвиг» Эбернети во время тура: как он, не жалея своих сил и здоровья, помогал ребятам справиться с заведомо невыполнимой задачей, поставленной Сноу. Обратился к словам матери Китнисс и вновь рассказал суду о том случае с миротворцем. Не забыл упомянуть, что Хеймитч был готов отправиться на арену вместо Пита. А уж рассказ Плутарха о том, как Эбернети защищал своих трибутов во время Квартальный Бойни и как был разбит после потери Пита, о том, как ментор заботился о Китнисс уже во время войны и как ежедневно помогал Мелларку восстанавливаться после охморения не оставил никаких сомнений ни у одного присутствующего в том, что Хеймитч действительно любил ребят и был готов на все ради них. Эбернети слушал слова Хевенсби и ощущал, как ему становилось дурно. Ему хотелось бы провалиться сквозь пол, исчезнуть из этого места любым способом, только бы не видеть и не слышать всего этого. В очередной раз его личная жизнь была выставлена на показ. Очередной диктатор лез в его искалеченную душу, чтобы навредить сильнее, сделать ему ещё больнее, хотя иногда и казалось, что больнее уже просто некуда. Каждый раз, когда он думал, что дно уже достигнуто, почва под ним проваливалась и он продолжал тонуть все глубже и глубже, бесконечно захлебывался водой, задыхался, но почему-то никак не мог умереть. Никак не мог остановить всего этого ужаса. -Подсудимый! Дернувшись, Хеймитч поднял глаза на взывавшую к нему судью. Судя по тому, как весь зал уставился на него, судья совершила уже не первую попытку достучаться до победителя. -Вам предоставляется слово. Вот он. Момент, которого Хеймитч ждал и который начал заведомо ненавидеть ещё в эту ночь. Момент, о котором Плутарх прожужал ему все уши, чуть ли не умоляя ментора согласиться с ним и сделать все так, как Хевенсби задумал. Они снова почти поругались этой ночью, потому что Хеймитч наотрез отказывался следовать стратегии повстанца, а тот бесконечно пытался уломать Эбернети своими аргументами и доводами. Их спор длился несколько часов, но по итогу бывший распорядитель покинул камеру Эбернети в полном безведении о том, как победитель планирует повести себя в этот самый момент. Он уходил взвинченным и разозленным почти под самое утро. Точно в таком же расположении духа Хеймитч прожигал взглядом его спину перед тем, как дверь за Хевенсби захлопнулась. Последние два часа перед началом этого судилища ментор мерил камеру шагами, пытаясь успокоиться и решить, какими будут его слова сейчас, но разрушительные эмоции не отпускали его вплоть до того момента, пока Прим не вколола ему порцию морфлинга, чтобы успокоить головную боль перед заседанием. И теперь, пока он выходил в середину зала, мозг лихорадочно долбился о стенки черепной коробки, заставляя его сделать свое решение. Заняв место у трибуны, Эбернети окинул взглядом всех присутствующих. Судья очевидно была совершенно не заинтересована всем этим представлением, что разварачивалось у неё на глазах. Койн все также прожигала дыру в его теле своим змеиным взглядом. Плутарх, до этого момента сохранявший напущенные спокойствие и уверенность, теперь явно нервничал. В его взгляде Хеймитч прочитал много всего: злость, усталость, сосредоточенность и мольбу. Он все еще умолял Эбернети послушаться его совета, только теперь он делал это невербально. Надеялся на то, что Хеймитч остепенится и произнесет слова раскаяния, которые Хевенсби продумал за него сам. Сальная Сэй смотрела на ментора с каким-то сожалением. Энни была потеряна, в глазах её сверкали слезы. Она почти не переставала плакать с того момента, как узнала, что Финник погиб. Однако на сегодняшнем разборе полётов девушка отвечала на вопросы судьи уверенно, и, судя по всему, истратила на это остатки своих сил и теперь словно находилась в другом месте, но точно не здесь. И только лица Джоанны и Бити выражали нечто, что Хеймитч мог бы назвать азартом. Оба они смотрели ему прямо в глаза, губы их подергивала слабая улыбка. Хеймитч зацепился за этот азарт и вновь взглянул на Плутарха. И осознал, что и Бити, и Джоанна, и Хевенсби знали, что весь этот суд был всего лишь очередным шоу, в котором Хеймитч должен был правильно сыграть роль главной звезды. Что все актёры-свидетели заранее выучили свой текст и выдали Койн самый приторный, самый вычурный вариант реплик, который только мог существовать. И теперь они ожидали от Эбернети того же. Ожидали, что он проглотит свою гордость и в последний раз сыграет на камеру то, что спасёт ему жизнь. -Подсудимый, вы собираетесь защищаться или суд может удалиться для обдумывания решения по вашему делу? Не так давно Хеймитч высказывал Китнисс мысль о том, что они все ещё в Играх, и что они не закончатся, пока Пит не будет спасен из Капитолия. И действительно, для детей Игры подошли к концу. Больше никто и никогда не заставит их ломать себя, выдавливать улыбки или изображать чересчур воинственный образ на камеру. Но для Хеймитча ещё ничего не было кончено. Как и год, и два, и десять и даже все двадцать пять лет назад. Покой победителя все также оставался большим обманом. Игры продолжались и он все ещё брел к силовому полю, крепко сжимая нож в руке. Глубоко вздохнув, Хеймитч медленно повернулся лицом к Президенту и судье. Жалко, что Эффи не было рядом, чтобы написать для него карточки с текстом, который бы в полной мере смог выразить все, что сейчас творилось в его голове и сердце. Она бы точно смогла чётко сформулировать и изложить на бумаге все, что копилось в нем долгие годы и все, что он теперь собирался сказать. Несмотря на свое недовольство, нежелание и даже активное сопротивление собственных сердца и разума, победитель решил принять правила игры, правда некоторые правки он все-таки внесёт. Если они так хотят увидеть шоу, он покажет им его. -Прошу прощения, Ваша честь. Я просто не знал, с чего начать. Но теперь… Теперь я готов. Я готов говорить. Терять ему было больше нечего. Найти кого-то, ради кого он был бы готов жить дальше, в этой жизни ему уже точно больше не повезет. Чем закончится все это представление — он не знал. Если учесть все усилия, которые приложил Плутарх, можно было понять, что он верил в лучший исход. Но Хеймитч не верил ничему и ни на что не надеялся. Возможно Хевенсби был прав. А возможно Койн заранее внесла его имя в растрельный список, уже приговорила к смерти и все, что происходило здесь, на самом деле уже не имело никакого значения. И все, что ему оставалось в сухом остатке — разве что говорить. И в ту секунду, когда Эбернети собрался с мыслями, он осознал, что ему придётся также собрать и все остатки своих сил, и даже храбрости, чтобы наконец начать говорить то, о чем он так долго молчал. -Ваша честь, Госпожа Президент, уважаемые свидетели… Как вам всем известно, последние три дня я провел в камере наедине с собой и со своими мыслями. И, честно признаться, мыслей этих было в моей голове слишком много. Я думал о войне. Думал об Играх. Обо всем, что случилось со мной в течение этой жизни. Я думал о своих поступках. О том, что я успел, и чего не успел сделать или сказать. Я думал о людях, которых любил… И которых я потерял. К большому своему сожалению, я осознал, что не успел сказать им очень много. Не потому, что не хотел, а потому, что считал, что так будет лучше для них. Думал, что своим молчанием уберегу их от опасностей. А в итоге вся эта недосказанность привела меня к тому, что я стою здесь. И жизнь моя зависит от показаний людей, которые думают, что знают меня. Сделав недолгую паузу, Эбернети большим усилием воли заставил замолчать всех своих демонов, сидевших внутри него. Они мешали ему сосредоточиться. Если он поддастся им сейчас, то снова потеряет контроль и не справится с тем, что задумал. -Конечно, все, что сегодня было сказано — правда. Но проблема заключается в том, что никто из присутствующих не знает всей правды. Никто из них не знает меня и всей моей истории. Но чтобы вынести решение, Ваша честь, вы должны знать. Хеймитч не видел лиц свидетелей, но если бы обернулся, то удивился бы той настороженности и внимательности, что отражалась в их глазах. Впрочем, он видел глаза судьи, которые впервые за весь этот процесс загорелись неподдельным интересом. -Мне было двенадцать, когда погиб мой отец. Взяв на себя его обязанности, я заботился о семье — матери и младшем брате. Когда я стал немного старше, в моей жизни появилась девушка, которую я любил. В семнадцать я отправился на Квартальную Бойню. На арене я потерял подругу — она умерла у меня на руках. Я был почти мёртв, когда погиб последний трибут и я стал победителем. Я отказался подписывать договор, по условиям которого Сноу мог бы продавать меня любому желающему капитолийцу. И этот отказ в совокупности с тем способом, благодаря которому я выжил, предопределили всю мою дальнейшую жизнь. Сноу предопределил её. Отвернувшись от судьи, Хеймитч стал искать глаза Плутарха. Сделать это оказалось несложно — бывший Главный распорядитель смотрел на него в упор, будто не имея возможности оторваться и перевести внимание на что-то или кого-то другого. -С Плутархом я познакомился в тот же день, когда отказался подписать договор. В год моих Игр он проходил практику в Университете и, хоть и посредственно, уже участвовал в Бойне как распорядитель. Через несколько лет мы случайно встретились с ним во второй раз. Тогда он спросил меня, почему он не видел в эфире моей семьи в день возвращения с Игр. И я сказал, что они просто не пришли, потому что подготовили праздник к моему возвращению и ждали меня дома. Я соврал тебе, Плутарх. Не было никакого праздника. Больше вообще никого не было. Сноу похитил и убил и мою семью, и мою девушку. В пустом доме я нашёл только одну белую розу. Сообщение, объяснившее мне все. Хеймитч видел, как с каждым новым словом черты лица Хевенсби становились все серьёзнее и печальнее. Схмурившись, он задумчиво опустил голову и уткнулся в свои руки, сложенные в замок на его коленях. -Двадцать пять лет я был ментором. Первые несколько лет я правда делал все, чтобы помочь своим трибутам. Каждая потеря приносила мне боль. Каждую ночь погибшие навещали меня в кошмарах. И до сих пор навещают. Впрочем, как любого другого победителя. В один из дней, когда я был истощен и разбит после очередных Игр, я решил, что все это нужно прекратить, чтобы не сойти с ума окончательно. Так я стал пить. Это не спасало меня, но позволяло порой довести себя до такого состояния, что я просто отключался и не видел никаких кошмаров, а в моменты бодрствования алкоголь притуплял любые мысли и чувства. Со временем я утратил любую надежду, перестал привязываться к трибутам и вообще почти не реагировал на них. Но все эти имена я помню до сих пор… Затем в моей жизни появилась Эффи Тринкет. До этого я думал, что уже никогда не смогу полюбить кого-то. И когда понял, что внутри меня появились тёплые чувства к ней, я сильно испугался. Потому что знал, что если Сноу это увидит, то обязательно заберёт её у меня. Поэтому я мучал Эффи, заставляя её и себя скрывать все. Делать вид, что ничего между нами нет. Я знаю, что ей было тяжело со мной. Думая, что защищаю её, я ничего не рассказывал ей ни о революции, ни о грядущей войне, а потом свалил на неё это все разом… Возможно она не выдержала этой тяжести, поэтому и осталась в Капитолии. Я даже не знаю, жива она или нет. Знаю только, что все равно её потерял, и что сам в этом виноват. Хеймитч ощущал, как его сердце обливалось кровью. Мысли, беснуясь в его голове, пытались заткнуть его. Он ощущал почти физическую боль от тех слов, что произносил. Победитель был бы рад подчиниться своим мыслям и закончить этот рассказ, но не мог этого сделать. Раз уж он решил идти до конца, то ему придётся пережить эту боль. -Потом случились Семьдесят четвёртые Голодные игры. За короткий промежуток времени от первой встречи с Китнисс и Питом и до момента их отправки на арену я, сам того не заметив, полностью изменился. Эти дети вернули меня к жизни. Они вдохнули в меня надежду. Я видел их потенциал и знал, что смогу помочь им. И ещё я знал, что не смогу потерять кого-то из них. Я привязался к ним, хотя и думал, что такого со мной никогда больше не произойдёт. Я думал, как сделать так, чтобы вытащить их обоих и при этом не навлечь на них гнев Сноу. И я сделал это — подстроил все так, что победа двух человек стала легальной. Только потом Крейн решил устроить невиданное шоу и снова изменил правила. Да, я спас обоих. Но какой ценой? Я знал, что теперь Сноу не отстанет от них и что они рискуют повторить мою судьбу. Я дал им слово, что защищу их. И я успешно это делал до конца их Бойни. Потом я потерял Пита и вместе с этим предал доверие Китнисс, потеряв и её. А вскоре после возвращения — потерял их обоих во второй раз. Только теперь без возможности… Хеймитч осекся и прикусил губу. Предательский ком в горле сдавливал, не позволял спокойно дышать и говорить. -Я так и не сказал им, насколько дороги они мне были. Ни разу за все то время, что они были рядом, не сказал, что люблю их. Не хотел, чтобы они привязывались ко мне. Боялся, что Сноу воспользуется этим и превратит в свое оружие, как он поступил с Питом. Не хотел быть их слабым местом… И теперь на моих плечах лежит не только груз вины за их смерть и моё несдержанное слово, но и тяжёлый груз сожаления. У меня было столько возможностей, но я был озабочен их безопасностью настолько, что упустил самое главное. Опустив взгляд на трибуну, Хеймитч больно сжал кулаки, чтобы успокоить дрожь в пальцах. Перевёл дыхание, заставив весь зал на некоторое время погрузиться в вязкую, давящую тишину. Нельзя было терять контроль над собой сейчас, когда почти все было кончено. -Все, что произошло со мной за эти годы, давлело надо мной, сводило с ума, мучало и уничтожало меня каждый день. С появлением Эффи и детей моя жизнь в один миг обрела смысл, а затем, также за один миг, этот смысл снова пропал. Все, что копилось внутри меня все эти годы, вылезло наружу в день смерти Пита и Китнисс и превратилось в разрушительный нервный срыв, свидетелями которого вы стали. Вот к чему может привести недосказанность или молчание. К тому, что происходит здесь, в эту самую минуту. К тому, что сейчас, возможно, звучат мои последние слова и они превратились в то, что я должен был сказать гораздо раньше. Но я молчал, потому что боялся, что могу потерять любимых. И потерял, потому что потакал своему страху. Теперь мне бояться нечего. Даже если весь Панем узнает, что один человек мог предотвратить столько смертей, если бы только не поддался своему страху и не молчал… Пусть так. Пусть винят меня, но зато моя жизнь послужит уроком для остальных. Возможно тогда люди поймут, что молчать нельзя. Молчание не спасло нас от Голодных игр. Оно не спасло нас от Сноу — тирана, убивающего по собственной прихоти… И если сегодня я умру, я прошу вас лишь об одном — не молчите. Донесите эту простую мысль людям. Пускай судьба хоть одного победителя из Двенадцатого получит огласку, потому что двое погибли, не успев рассказать свою историю, а ещё одна победитльница забыта так давно, что никто даже не знает, что она существовала. Забыта, потому что один конкретный человек решил стереть любые воспоминания о ней… Хеймитч чувствовал, что его мысли стали ускользать куда-то вдаль. Он следовал за ними и в один момент осознал, что пришла пора остановиться, потому что каждая мысль уводила его все глубже и глубже в размышления. И эти размышления явно стали отходить от его первоначальной затеи. -Теперь, Ваша честь, вы узнали все. Надеюсь, это поможет вам вынести решение. Через минуту судья и Альма Койн покинули зал. Хеймитч остался стоять возле трибуны. Теперь, после своего долгого рассказа, победитель ощутил острую, всеобъемлющую пустоту внутри. Словно он был пустой оболочкой, накачанной ледяным воздухом, и ничего не было внутри него — ни эмоций, ни чувств, ни мыслей. Все они покинули его вместе со словами, что он произнёс. Ментор исступленно и безразлично смотрел на все те же два металлических кольца, оставлявших красные следы на его запястьях. Ему было наплевать на решение, которое прозвучит через некоторое время. Если Койн все-таки решит расстрелять его, то в сущности ничего не изменится, ведь он уже был мёртв. Ничего не изменит и помилование, потому что к жизни его это не вернёт. -Хеймитч? Друг, как ты? Эбернети медленно повернулся на тихий голос Плутарха и посмотрел сквозь него. «Никак» — крутилось у него в голове, но вслух он ничего не сказал. Теперь это казалось ему невероятно сложной задачей, сил на выполнение которой больше не было. Ненадолго задержав свой тусклый, невыразительный взгляд на линии пересечения со взглядом Плутарха, победитель наконец прекратил их перестрелку и все также медленно отвернулся. Довольно скоро дверь в зал снова открылась. В помещение вошла Койн, судьи не было. Пройдя к Хеймитчу, она бросила взгляд на его руки, как бы попросив вытянуть их. Когда Эбернети послушно выставил их перед собой, женщина молча вставила небольшой ключ в скважину. Браслеты по очереди щелкнули, издав характерный металлический звук. Хеймитч машинально потёр освободившиеся из плена кисти. -Вот так просто? Без формальностей, без оглашения приговора? Без нравоучительных речей? Хеймитч обратил внимание на слегка покрасневшие глаза Койн. Не уже ли его рассказ смог пробить каменное сердце Госпожи Президента? -Конфликт исчерпан. Вы свободны, Хеймитч. -Почему? -Потому что я поняла вас. Мы с вами совершенно разные, солдат. Но в одном мы с вами очень похожи: я тоже потеряла семью и до сих пор думаю о том, как мало сказала и сделала для них. Вы потеряли семью дважды. И я не имею никакого представления, как вы с этим справляетесь… Голос у Койн был сдавленным и слегка дрожал. Грустно улыбнувшись и кивнув ему на последок, женщина дала указания Плутарху о том, чтобы через пару минут он подошёл в её кабинет, а затем тихо покинула зал. За ней вышел повстанец, ранее стороживший ментора. Затем Сальная Сэй, утирающая заплаканные глаза и щеки, держащая под руку плакавшую Энни, бросила на Эбернети печальный взгляд и вывела девушку из зала. Все остальные тоже наконец оживились и теперь окружили победителя. -Столько лет, Хеймитч… Столько лет я пытался вытащить все это из тебя, а ты играл в партизана. И нужно было дотянуть вот до такого, чтобы ты наконец решился. В голосе Плутарха не было ни злости, ни обвинения. Он говорил тихо. Таким тоном, словно сам только что пережил все, что пережил Хеймитч за всю жизнь. -Я думала, что ты просто разыграешь слезливую сценку, чтобы надавить на жалость Койн, а ты… Как всегда удивляешь, Эбернети. Даже я не смогла не проронить слезу. Это было… Сильно. -И смело. Заключив слова Джоанны, Бити посмотрел на Хеймитча уверенно, выражая свою поддержку одним только взглядом. -И все-таки, Хеймитч… Как ты? Тебе стало легче? Хоть немного? В обычной ситуации Хеймитч бы схмурил брови, разозлился и посмотрел на Хевенсби своим самым неодобрительным взглядом. Но сейчас ситуация была не обычной, поэтому победитель просто мотнул головой и ответил Плутарху тихим, уставшим голосом. -Издеваешься, Плутарх? -Нет, Хеймитч. Я бы правда хотел, чтобы тебе стало легче. Ты все-таки мой друг. И мне больно… Тоже больно. Тяжело видеть тебя таким. В любом случае, я рад, что ты рассказал все. Даже учитывая все обстоятельства. Преодолел себя и… -И выложил Койн и остальным все свои слабости на блюдичке? Плутарх ухмыльнулся и слабо качнул головой из стороны в сторону. -Кто тебе сказал, что все, кого ты любил — твоя слабость? Твоя семья, твоя девушка, Эффи, Пит и Китнисс — все они всегда были твоей силой. Ведь ты победил в Играх, потому что стремился вернуться домой, к ним. А вместе с Эффи, Питом и Китнисс ты вытворял такое… Вы же были великолепны вместе! Кто ещё смог бы сделать все то, что сделали вы? Никто. Вы давали друг другу такую силу… -Да. И теперь нас больше нет. Ладно, Плутарх. Спасибо конечно, что переживаешь за меня, но… Не нужно, ладно? Так уже было раньше. Пройдёт время и я снова стану тем, кем был до Семьдесят четвертых Игр. Тогда и поговорим обо всем. А сегодня я уже больше ни на что не способен. -И что ты хочешь делать? Хеймитч взглянул на Бити и пожал плечами. -Пойду в свой отсек и лягу спать. Я так вымотался, что, возможно, даже не придётся вскакивать от очередного кошмара. Понимающе закивав, троица расступилась, освободив Хеймитчу дорогу. Спрятав руки в карманы брюк, он медленно побрел вперёд. -Хеймитч! Восклик Плутарха заставил его тяжело вздохнуть и обернуться в дверях. -Не возвращайся к тому, что было до Семьдесят четвертых Игр.*****
-Это был не Сноу. Не его почерк. Плутарх смотрел в стол. Его пальцы медленно перебирали пробку от бутылки вина, слегка подрагивая. -Ты уверен? -На сто процентов. Наверное впервые в жизни Хеймитч видел бывшего Главного распорядителя таким разбитым. Казалось бы, его вины в случившемся не было, а значит и убиваться по этому поводу не было никакого смысла. Но Плутарх, судя по его состоянию, был очень озабочен. -Почерк Сноу — тонкий, филигранный. Он убивает тихо, подливая яд. К тому же, убийство своих граждан не сыграло бы ему на руку. Нет, Хеймитч. Это был не Сноу. Эбернети был удивлен, когда в кабинете Президента раздалось несколько громких и долгих телефонных звонков. Сам он в это время находился на первом этаже здания, в комнате, которую он сам для себя выделил, когда его вместе с Китнисс перевезли из больницы во Дворец. Девчонку, а вернее блеклую тень прежней Эвердин, ментор расположил в соседней комнате, чтобы иметь возможность присматривать за ней и при этом не носиться каждый раз из одного конца здания в другой. Но носиться все равно приходилось — Китнисс, с момента своего пробуждения не произнесшая ни одного слова или даже писка, постоянно слонялась по коридорам и словно играла с Хеймитчем в прятки. Каждый раз, желая проверить победительницу, он не заставал её в комнате и отправлялся на поиски. Иногда эти поиски не требовали усилий, потому что Эвердин оказывалась сидящей на полу в коридорах или на видных, открытых местах многочисленных кабинетов и комнат. Но иногда поиски превращались в целый квест и тогда ему приходилось обшаривать каждый угол, заглядывать в шкафы и под кровати, отдергивать шторы у каждого окна, по нескольку раз подниматься и спускаться по лестнице, надеясь, что девчонка все ещё находится в пределах здания, а не сбежала куда-то на улицу. Сегодня Хеймитч отыскал Китнисс в кабинете Сноу, в который раньше она никогда не заглядывала. Ментор и зашёл туда только потому, что, взболомученный внезапным громким звуком, сначала начал надумывать на Эвердин. Ему показалось, что девчонка забралась куда-то, куда не нужно было, свалила пару вещей или натворила что-то ещё похуже. Возможно даже навредила себе. Взяв бутылку вина, которым он заливал горло все утро, Хеймитч покинул свою комнату и стал двигаться вперед, ориентируясь на звук. Китнисс сидела в кабинете, на том самом месте, где когда-то сидел сам Хеймитч и читал условия договора о «купле-продаже». Молча смотрела на трубку телефона, разрывавшегося от звонков. Прикосновение ментора к её плечу явно испугало Эвердин. Вздрогнув всем телом, она чуть ли не вскочила со стула и резко обернулась через плечо. -Не пугайся, солнышко. Это я. Громко водрузив бутылку вина на стол, Хеймитч рухнул в кресло Президента. В эту же секунду звонок прекратился. Китнисс уставилась на трубку с некоторым интересом. Через секунду она вновь затрезвонила. Эбернети лениво поднял телефон и прислонил его к уху. -Здравствуйте. К сожалению или к счастью, Президент Сноу не может подойти к телефону в данный момент. Боюсь, он уже вообще никогда не сможет подойти к этому телефону, так что перестаньте заниматься херней и больше не названивайте. Спасибо за… -Хеймитч, это Плутарх. Натянутая ухмылка, с которой Эбернети произносил свои слова, плавно пропала с его лица. -Слушаю? -Есть разговор. Силио подъедет за тобой в течении получаса. Новости неутешительные, так что… Захвати выпить, ладно? Мне нужно развеяться. Убитый голос Хевенсби и его внезапный запрос заставили Хеймитча схмуриться и тяжело вздохнуть. -Понял. До встречи. Положив трубку, Хеймитч потянулся за бутылкой и сделал несколько глотков. Недолго помолчав, он обернулся к Китнисс. Победительница смотрела на него вопросительно. -Звонил Плутарх. Мне нужно отлучиться на некоторое время. Эвердин, конечно же, никак не отреагировала на его слова. Порой её молчание капало победителю на нервы, но намного чаще вызывало жалость. Он не знал, как помочь Китнисс вернуться в нормальное состояние. Смерть Прим слишком сильно повлияла на неё. Единственное, на что мог надеяться Хеймитч, так это на то, что девушка восстановится со временем и не повторит судьбу Мэгз. Именно поэтому он не бросал попыток заговорить с ней при любом удобном случае. -Знаешь, солнышко, диалог — это такая вещь, в которой участвуют как минимум два человека. Я, конечно, все понимаю, но… Мы здесь почти целую неделю вдвоём торчим. Целую неделю я пытаюсь завести диалог, но вместо того, чтоб поддержать мои начинания, ты выставляешь меня сумасшедшим, который разговаривает сам с собой. Не спорю — я люблю тишину. Но я не люблю игнорирование, а это именно оно. Может помилуешь меня и ответишь хоть что-то? Можешь даже оскорбить, послать меня или обвинить во всех бедах этого чертового мира — я буду рад даже этому. Только переставай молчать, ладно? Что думаешь? Ответом послужило мёртвое молчание и безразличие в глазах его «собеседницы». -Понятно. Снова целое ничего… Может быть тогда соизволишь сама добраться до своей комнаты? Ходить ты вроде не разучилась. Давай уйдём из этого места? Оно нагоняет дурные воспоминания… А ещё здесь до сих пор воняет этими погаными розами. Пойдём. Встав с кресла, Хеймитч прихватил бутылку и двинулся в сторону двери, но, не услышав шагов за своей спиной, остановился и вновь бросил взгляд на Китнисс. Девчонка даже пальцем не пошевелила. Тихо зарычав, он вернулся к ней и снова громко ударил дном бутылки о столешницу. -Либо ты действительно лишилась разума, либо ты наказываешь меня за все, что я натворил. Вероятнее всего второе… В любом случае — это сводит меня с ума, Китнисс! Эвердин медленно обернулась на победителя, поднявшего голос. В глазах её стояли слезы, но при этом в них ментор снова не увидел ничего, кроме безразличия. Жестокого, больно бьющего по нему безразличия. Точно также она смотрела на него в тот день. В день, когда и Пит, и Китнисс «востали из мёртвых». Каждый раз, когда девчонка смотрела на него так, она заставляла его вернуться воспоминаниями в один из самых счастливых и одновременно с тем в один из самых ужасных дней в его жизни. Вот и теперь он не смог воспротивиться и остановить эти воспоминания, нахлынувшие волной… Оправдательный приговор Хеймитч получил меньше чем час назад. Как и планировалось, он пытался заснуть, крепко стиснув нож рукой под подушкой, но скоро в его отсек буквально влетел взъерошенный, перевозбужденный Плутарх. Он говорил быстро и громко, не имея возможности успокоиться. Пытался рассказать о каком-то взрыве в Капитолии, о сотнях пострадавших, об окончании войны. Но слух Хеймитча зацепился только за два имени, проскользнувших в его сбивчатом, встревоженном рассказе. И когда Плутарх подтвердил услышанное, Эбернети уже не мог сидеть на месте. Планолет доставил их обоих в Капитолий быстро, хотя Хеймитчу и казалось, что летел он целую вечность. Хевенсби и Койн остались на Дворцовой площади, но ментор отправился прямиком туда, где сейчас находились Китнисс и Пит. Он вспоминал тускло освещенные коридоры больницы, заполненные ранеными, врачами и даже убитыми. Это был настоящий ад на земле — здесь царила ужасная суматоха, отовсюду раздавались крики боли и рыдания, на полу и стенах порой мелькали размазанные кровавые пятна и отпечатки чьих-то рук. Лавируя между людьми, он бежал вперёд и заглядывал в небольшое дверное окошко каждой палаты, пытаясь разыскать их. Все помещение пропахло удушающим запахом жженой одежды, а ещё — жженой человеческой плотью. Взрыв у Президентского дворца отзвучал пару часов назад, почти сразу после его «суда» в Тринадцатом. Чтобы освободить Дворцовую площадь и отыскать там выживших, повстанцы отгружали трупы в машины миротворцев. Всех их свозили сюда — в ближайшую больницу. Пострадавших было слишком много, им требовались операции по пересадке органов или же переливание крови. Все это медики, — капитолийские и повстанческие, — брали как раз у тех, кому они уже точно не пригодятся. От едкой вони победителя выворачивало наизнанку, на глаза наворачивались слезы. Прислонив к носу и рту рукав своей рубашки, он продолжал бежать, не сбавляя шага ни на секунду. Первым он отыскал Пита. Парень был невредим снаружи, но по тому, как нервно он дергался от каждого громкого звука, а такими была заполнена вся больница, становилось ясно, что морально он находился на пределе. Он еле сдерживал себя от очередного срыва. Врачи не давали Эбернети подойти к Мелларку, поэтому он, можно сказать, прорвался к нему с боем. Схватил его за плечи и заставил мальчишку сосредоточиться на его голосе. Когда до победителя наконец дошло, что напротив него стоит его ментор, он наконец обуздал собственное безумие. В ту же секунду Хеймитч прижал его к своей груди. Впился пальцами в его плечи и спину так сильно, что наверняка оставил отпечатки на его коже. Сердце Хеймитча бешано билось в груди. Он не хотел отпускать Пита ни на секунду, но понимал, что ему ещё необходимо найти Китнисс. И он нашёл её через несколько минут, по наводке одного из врачей, ответившего на вопрос Хеймитча взмахом руки в сторону операционной. Заглянув в дверное окно, он увидел скопление людей в белых, окровавленных халатах и подорвался с места. В операционной, к удивлению, было тихо, поэтому появление взвинченного Хеймитча отозвалось громовым эхом от стен. Он стремительно прошёл вперёд, проигнорировав все попытки врачей остановить его. И когда почти дорвался до самого операционного стола, застыл на месте от шока и ужаса, сковавшего все его тело. Да, это была Китнисс. Вернее то, что он неё осталось — кусок мяса, с одной стороны обгоревший до черна и лишенный кожанного покрова — с другой. Пара хирургов, нависнув над телом, буквально собирали Китнисс по кусочкам — они накладывали лоскуты чьей-то кожи на её тело, а затем принимались сшивать эти куски воедино. Хеймитч ощутил сильный рвотный позыв, но не смог сдвинуться с места до тех пор, пока двое ассистентов не схватили его за шиворот рубашки и не вытолкали в двери. Как только он ступил за порог операционной, колени его подогнулись. Успев среагировать в последний момент, Эбернети с громким, неприятным скрежетом протащил по полу урну с мусором и навис над ней. Секунда — и все, что так быстро подступило к горлу, оказалось снаружи. Когда приступ тошноты наконец отступил, он поднялся на свои ватные ноги и ощутил, как всего его трясёт с головы до пят. Голова, недавно травмированная прикладом ружья, закружилась сильнее, чем за последние пару дней в Тринадцатом. Рухнув на скамейку, он прислонился вспревшей спиной к ледяной стене и поднял глаза на врачей. Он хотел получить ответ только на один вопрос: будет ли Китнисс жить? Один из врачей, очевидно прочитавший этот немой вопрос в глазах победителя, озадаченно развёл руками и медленно помотал головой. А через секунду два белых халата исчезли за дверями операционной. Эбернети попытался успокоиться и выкинуть из головы картинку, на всю жизнь впечатавшуюся в его память, но выходило ужасно. Сидеть на месте без дела и просто ждать было невыносимо, поэтому он предложил свою помощь врачам. Последующие несколько часов он носился по палатам, таскал шприцы, бинты и какие-то лекарства, помогал разносить раненых, а порой — оттаскивал с прохода ещё тёплые трупы людей, не дождавшихся необходимой помощи. Обессиленно он рухнул все на ту же скамью у операционной, когда в больнице стало заметно тише, большинство пострадавших было распределено по палатам, а трупы вынесены из здания в какое-то другое место, о котором Хеймитч категорически не хотел ничего знать. Некоторое время он сидел молча, пытаясь отойти от всего увиденного. Эту тишину сначала прервал Пит, которому наконец позволили покинуть палату. Затем возле них нарисовался Плутарх, на котором не было лица. Пит попытался узнать о Китнисс, но Эбернети не дал ему почти никакой информации. Сообщил только, что ей делают операцию, и что самому ему вообще ничего не сказали. Парня нужно было оградить от подробностей, потому что они, возможно, спровоцировали бы очередной срыв. Со временем молчаливый Плутарх отомлел и выдал новость, которая убила обоих победителей одним выстрелом. Прим мертва. Она попала в самый эпицентр взрыва. Тело девочки чуть ли не собирали по кускам, чтобы опознать. После этой новости никто из них троих больше даже не пытался завести разговор. Половину ночи Хеймитч провел в палате Пита, охраняя его тревожный сон, а вторую половину — слонялся по коридорам, как неприкаянный. Не в силах самостоятельно справиться с произошедшим, Хеймитч выторговал у дежурного врача бутылку спирта в обмен на предложение помощи. Отправив переутомленного бедолагу спать, он взял на себя ответственность по наблюдению за отделением и ежечасному обходу палат, пообещав, что разбудит медика, если тот понадобится кому-то из пациентов. Спирт, попавший в горло впервые за долгое время, подарил Хеймитчу несколько часов блаженного отсутствия мыслей в его голове. Тем не менее, работу свою он выполнял как следует. Утром стало известно, что Китнисс жива. Вечером, когда она очнулась, ментора наконец впустили в её палату. Он заходил туда очень осторожно и тихо, боясь увидеть последствия операции. А затем, когда уже закрыл за собой дверь изнутри, понял, что боялся не того, чего следовало. Конечно, кожа Эвердин, превратившаяся в мозаику, вызывала ужас, но после посещения врачи заверили Хеймитча, что это исправится — швы снимут, когда новая кожа разгладится и адаптируется к телу, а после этого шрамы, хоть и не все, затянутся и все будет выглядеть так, словно и не было никакой операции. Бояться нужно было не того, что виднелось снаружи, а того, что сидело внутри Эвердин. Полное, всеобъемлющее, ужасающее, больно ранящее безразличие. Оно так чётко отражалось в её глазах, что первые пару минут Эбернети, столкнувшись с этим безразличием прямо при входе, не мог пошевелиться, сказать хоть слово и даже спокойно вздохнуть. По этим глазам он понял, что ему не придётся выдумывать, как сообщить Китнисс о трагедии. Она уже все знала. Более того — она была очевидцем. И, осознав это, Хеймитч пришёл в ещё больший ужас. Сначала у него забрали Пита. Его Пита — самого доброго и заботливого парня, пекаря и художника, каждый день навещавшего его в деревне победителей и поддержавшего в момент его нервного срыва, не допустившего повторной отправки Хеймитча на арену. И вернули Эбернети уже другого человека - охморенную копию Пита с измененными воспоминаниями. А теперь у него отобрали и Эвердин. Его Китнисс — настоящая Китнисс — погибла в том взрыве вместе со своей сестрой. Все началось с Прим и все закончилось ей же. Круг замкнулся. И Китнисс напоролась на то, чего так сильно пыталась не допустить, проходя через весь этот круг как через гарнила ада. Теперь уже окончательно и бесповоротно можно было заявить, что его Китнисс больше не существовало. Но несмотря на это все, Хеймитч все-таки нашёл в себе силы отлипнуть от двери, медленно пройти к Эвердин и очень осторожно и нежно обнять её. Конечно, ответных объятий не последовало и Хеймитч этого ожидал. Его сердце больно сжималось в груди, обливаясь кровью. Ком застрял в горле и он долго не мог произнести совершенно ничего. А затем осознал, что ему вообще нечего говорить, да и делать это было не за чем. Словами девушке помочь было невозможно, а то, о чем он молчит, Китнисс сможет понять сама, как только заглянет в его глаза. Потому что глаза — это зеркало души, а их с Китнисс души были настолько похожи, что они умели понимать друг друга с одного даже самого беглого взгляда… Беспомощно опустив голову, Хеймитч громко перевёл дыхание и снова устремил взгляд на Эвердин. Он бы хотел забыть этот взгляд и больше никогда в жизни не видеть его и не вспоминать, но пока что он даже представления не имел, как этого добиться. Взяв себя в руки, Хеймитч заставил себя оттолкнуть эти противоречивые воспоминания, оставившие глубокие борозды на его сердце и душе. -Ладно, иди ко мне. Но в следующий раз пойдёшь сама, понятно? Единственное, чему Хеймитч был благодарен — тому, что Китнисс не сопротивлялась, когда он каждый раз доставал девушку из её импровизированных укрытий и уносил обратно в комнату. Более того, Китнисс каждый раз податливо тянулась к нему и, уцепившись за шею, позволяла победителю поднять её на руки и донести до пункта назначения. Возможно Эбернети и возмущался бы такому её поведению гораздо сильнее, если бы это действительно заставляло его прикладывать большие усилия. Только вот в тягость ему такие нагрузки не были — Китнисс похудела так сильно, что теперь была легче пушинки. Оторвав победительницу от пола и ухватившись поудобнее, Хеймитч неспеша направился к выходу, осторожно спустился по лестнице, миновал коридор и наконец аккуратно усадил Эвердин на кровать в её спальне. -Давай договоримся, солнышко? Я уеду ненадолго, а когда вернусь, ты расскажешь мне, как провела время без меня. Хорошо? Китнисс громко сглотнула и опустила взгляд на свои колени. -Значит договорились. С нетерпением буду ждать рассказа. Не скучай тут, ладно? Скоро вернусь. По-доброму улыбнувшись напоследок, Хеймитч покинул спальню победительницы. Меньше чем через час он уже сидел напротив Плутарха в пустующем здании распорядителей Игр, прямо в том зале, где располагался пункт управления ареной. Выбор места встречи удивил его и Плутарх поспешил объяснить, что только здесь они могут спрятаться от чужих глаз и ушей. Состояние Хевенсби, действительно, оставляло желать лучшего. Весь его вид буквально кричал о том, что мужчине нужен отдых, по крайней мере — передышка. Несмотря на то, что Эбернети привёз две бутылки вина, пить бывший Главный распорядитель не торопился. Победитель наливал себе третий бокал, пока Хевенсби все ещё потягивал первый. -Не кори себя, Плутарх. Ты же не знал, что Койн нарисует на планолетах гербы Капитолия и отправит людям взрывчатку под видом парашютов, которые ассоциируются у них с помощью… Ты ведь не знал, так? -Конечно я не знал, Хеймитч! Но это… Именно это я имел в виду в тот день, когда ты попал в карцер. Она пыталась форсировать события и иногда предлагала совершенно безумные вещи. Я контролировал её. Не могу понять, как я это упустил. Я должен был… Признаю — ход гениальный. Выставить все так, будто это сам Сноу обрушил взрывы на своих же людей. Это мощный ход, но… Совершенно безрассудный. Все и так было кончено к тому моменту, Сноу было некуда деваться. Он бы капитулировал, я уверен. Все могло бы обойтись меньшей кровью. Если бы только я держал руку на пульсе. -Плутарх, это случилось ровно в то утро, когда шёл этот показушный процесс надо мной. Уверен, она отдала приказ прямо перед тем, как явиться на эти разбирательства. Или пока ты торчал со мной в камере. Если уж кого и винить в этом… Хеймитч осекся и уставился на свой бокал вина. Покрутив хрупкую ножку пальцами, он осушил содержимое сосуда. -Если бы я тогда сдержался, не устроил ту драку, то не было бы никакого суда. И ты не заморочил бы себе голову и не упустил того момента, когда Койн решилась на этот план. -Только не было бы никакой драки, если бы Китнисс и Пит не «погибли». Этого бы не случилось, если бы девчонка не сбежала и Пита не отправили за ней. Она бы не сбежала, если бы Пит на неё не набросился. И он бы не сделал этого, если бы не превратился в оружие Сноу. Этого не произошло бы, если бы мы с тобой не отдали его в лапы диктатора, но нам бы не пришлось рисковать Питом и Китнисс, если бы не было Бойни… Эту цепочку можно продолжать бесконечно, как и искать виноватых. В итоге мы все равно упремся сначала в Игры, а потом — в их создателей и в создателей Сноу. Хеймитч посмотрел на Плутарха исподлобья и ухмыльнулся. Хевенсби попытался скорчить серьёзное лицо, но все-таки прокололся — уголки его губ бесконтрольно полезли вверх. -Фу, Хеймитч, о чем ты думаешь? Я не об этом говорю! Хотя, конечно, его родителей это тоже касается… Но я имею в виду всех людей и все события, которые сделали Сноу тем, кто он есть. На некоторое время они оба замолкли. Плутарх наконец справился с содержимым своего бокала. -Думаю, нам пора добить эту историю с Десятыми Играми, Хеймитч. Нужно понять, что произошло, почему это произошло и как нам больше не допустить подобного. Хеймитч перевёл задумчивый взгляд на Хевенсби и внимательно всмотрелся в глаза мужчины. -Так этого ты добивался все время, пока копал под Сноу? Это было твоей целью? -Ну… Сначала — нет. Сначала мне правда было просто интересно. Потом я думал, что информация поможет мне каким-то образом найти рычаги давления на Сноу. Думал, это поможет нам вести войну эффективнее. Но, по сути, мы так и не нашли ничего, кроме новых вопросов. Он очень хорошо скрыл все, что считает личным… После Бойни я много раздумывал над этими вопросами, наблюдал за победителями и за обычными людьми… Вёл войну. Это все повергало меня в ужас каждый день, Хеймитч. И я понял, что не хочу, чтобы подобное произошло ещё когда-либо. А чтобы не допустить такого в будущем, нам всем нужно разобраться в прошлом и наконец выучить уроки истории. Поэтому мы с тобой и обязаны исключить все пробелы из нее, Хеймитч. Эбернети слушал Плутарха и остро ощущал, что что-то в нем переменилось. Конечно, Хевенсби всегда был целеустремлённым, уверенным в себе, настойчивым, умным человеком, настоящим энтузиастом, стремившимся исправить все, что казалось ему несправедливым. Победитель знал, что эти черты своего характера бывший Главный распорядитель не утратил, но все-таки что-то стало другим. Раньше он любил говорить загадками, ощущал неподдельный азарт от всего происходящего, воспринимал все, как игру. Теперь же азарт в его глазах пропал, вместо этого они наполнились усталостью и новыми, глубокими смыслами. Он стал более искренним, более открытым. Хеймитч мог бы сказать, что Хевенсби повзрослел, но такое выражение было не совсем правильным. Нет, это было не взросление, а кардинальная перемена взглядов. Война заставила его переменить свои взгляды на жизнь, сделала его более серьёзным. Мотивы его изменились — место игр и азарта заняло созидание. Такая перемена нравилась Хеймитчу. Она заставляла его посмотреть на мужчину в новом свете. Заставляла его сильнее проникнуться Плутархом. Внушала ему доверие к этому человеку и позволяла думать, что с такими мотивами Хевенсби точно добьётся большего и для себя, и для Панема. И сделает он это не так, как ему покажется интереснее или проще, а так, как это должно сделать. -И что ты предлагаешь, друг? Произнесенное Хеймитчем заветное слово полоснуло Плутарха по ушам. Он резко повернулся к победителю и посмотрел на него каким-то неверящим взглядом. Пытался осознать, правда ли он услышал именно это, или выдавал сказанное Эбернети за желаемое. И когда увидел слабую, но уверенную улыбку на лице ментора, наконец засиял счастьем. -Предлагаю покончить со всем этим, друг. Прямо сейчас. Поехать в Президентский дворец, посадить этого ублюдка напротив и узнать всю правду, которую он так долго скрывал. Узнать тайну Президента Сноу. Такое предложение тебя устроит? Плутарх говорил чётко и медленно, словно смаковал каждое слово. Хеймитч ощутил, как его тихий голос проник под его кожу и запустил табун мурашек по спине. Поглощенный своими мрачными мыслями и заботами, победитель даже и не успел осознать, что все, что мучило его все эти долгие годы, теперь действительно подходило к своему логическому завершению. Что все самое сложное уже позади и теперь им оставалось закончить всего несколько дел, обрубить пару последних концов. Покончить со всем этим раз и навсегда. Конечно, затем ему и многим другим придётся долго зализывать раны и возвращаться к нормальной жизни, но… Наконец он станет свободным. По-настоящему свободным. И это предчувствие свободы, её пока ещё слабый, но все равно сладкий запах, что он еле уловил носом, в одно мгновение взбудоражило его сознание. Хеймитч физически ощутил, как вместе с кровью по его венам растеклась сила, взявшаяся из ниоткуда. Внезапно даже для себя самого он воспрял духом. Выпрямившись на стуле, Эбернети разлил остатки вина по пустующим бокалам и поднял свой вверх. Кажется, Плутарх тоже прочувствовал это странное, давно забытое ощущение свободы, ощущение настоящей победы, потому что последовал примеру ментора и тоже поднял свой бокал. -Это единственное предложение за последние двадцать пять лет моей жизни, которое меня полностью устраивает. Заполонивший пространство звук удара стекла о стекло ознаменовал появление надежд на лучшие времена, ждавшие их впереди.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!