Вернутся к фанфику

2 — Карма? Выбор

13 февраля 2025, 14:43
Выпускной. Когда школьная церемония подходит к концу, Кацуки уже знает, что будет дальше. Планы на создание группы, которая только собиралась начать свой путь; дизайнерские курсы для дополнительного образования; регулярные походы в зал; правильное питание. Жизнь, к которой он стремится, находится в его руках, и никто не посмеет отбирать это у него. Он ослеплён своим желанием доказать всем, что он лучший, ослеплён этим так, что сейчас едет с довольным лицом в ресторан вместе с Серо, что вместе с ним готов выйти за грань в этот же вечер. Перейти черту. Один раз. Всего один. — Отпразднуем как следуют, да, Бакуго? — подмигивает ему Серо, у которого и самого планы на жизнь грандиознее некуда. Автомобильный бизнес родителей, где крутятся большие деньги; расписанное по полочкам будущее и много несуществующих «цыпочек» всех полов и гендеров, о которых он говорил блондину годами. Именно он решил организовать им «особенный отдых» на выпускной, чтобы оторваться как следует. Кацуки точно не знает, почему согласился. Возможно потому, что в голове юноши на постоянной основе были только две вещи: музыка и Деку. И они так сильно приелись в нём, настолько осели в его черствой душе, что он надеется, что это поможет ему очистить разум. По крайней мере от второго. Хотя бы от второго. От части, было даже больно понимать, что это последний день, когда они видятся. Правда на самом деле он уверяет самого себя, что после того, как Деку исчезнет из его жизни — будет лучше. Станет лучше. Но дело не только в том, что Кацуки «плохо». Чтобы согласиться на такое, не обязательно быть страдальцем с тяжёлой ношей. Достаточно просто быть идиотом. Когда это происходит в первый раз, Кацуки не сразу понимает, что с ним творится. Подействовало ли оно вообще. В кабинке туалета тесно, они с Серо занюхивают гиацинт прямо с крышки унитаза, как жалкое подобие человека. Сначала Кацуки морщится, не желая опускаться настолько низко, но, в конце концов, он уже сидит на коленях и делает это одним быстрым вдохом. После этого звенящая резкая пустота охватывает его с головы до пят. Что до Серо, то в его случае можно просто умножить на два. Этот брюнет является главным экстравертом, чего Кацуки никогда не понимал. Бакуго не понимает, как можно так спокойно завязать с кем-то разговор, чтобы также спокойно забыть о чём вообще разговаривал с этим человеком и кто он в целом такой. Кацуки никогда не видел смысла тратить своё время на это. Сейчас же Серо кажется не таким уж и раздражающим, да и шутки, с которых он никогда не смеялся, теперь кажутся ему не такими плохими, заставляя его глупо хихикать уже у раковин с зеркалом. Их обоих трясёт, но оба этого совершенно не замечают. А дальше всё по обычному сценарию. Внезапно всё перестаёт раздражать так, как раздражало всегда, внезапно дерьмовая музыка кажется не такой дерьмовой, внезапно этот ебаный выпускной кажется не таким уж и скучным. Эмоции, что Кацуки не позволял себе чувствовать, сейчас открываются ему с новой силой. Кацуки открывается им в ответ. Но, как и следовало ожидать, на одной дороге всё не кончается. Серо предлагает ещё, а у Бакуго не хватает сил отказаться. И все это становится большой ошибкой, за которую Кацуки платит не только отходами, но и ужасным унижением с болью. Как всегда это именно Деку. Чёрт, он не появлялся перед ним всё это время, но теперь он видит его прямо здесь, прямо перед собой в этом туалете и совсем уже не понимает, что им движет. Его притягивает к нему магнитом, он не может остановить себя перед соблазном, который в этот момент кажется ему таким реальным, таким желанным. Его глаза, словно море, бесконечно глубокие. Кацуки впервые не отказывается смотреть на них. Сейчас он может смотреть на них вечность. И нелепая чушь, которая слетает с его губ, отвратительна и несвязна, ведь это Деку. Деку. Деку. Деку. Он нужен ему прямо сейчас. Он навсегда запоминает вкус его мягких губ, что едва не растаяли на его собственных. Одно прикосновение, всего одно. В полном забвении, не отдавая себе отчёта, происходит то, чего он делать не должен был никогда. Поцелуй на прощание, ха? Кацуки не знает, как сильно он ещё пожалеет об этом. А затем удар. Кацуки оказывается уже на полу и смотрит в эти бесконечные глаза испуганным взглядом. Он сразу же понимает, что наделал. — Я тебя ненавижу. Я тебя терпеть не могу, Бакуго Кацуки. Это была ошибка. Большая ошибка. Когда он слабо зовёт его, Изуку даже не оборачивается. В этот момент он думает, что видит его в последний раз. В конце концов, не в последний, но… Не то, чтобы это к лучшему. Они отравляют друг друга каждый раз, когда сталкиваются, и в этом виноваты далеко не сами вещества. Хотя они стали окончательным спусковым крючком в ад. Кацуки принимает решение никогда больше не возвращаться к гиацинту, как и Серо, когда они переживают свои и первые последние отхода. Это была черта, которую нельзя было переходить.

***

В мгновение становится пусто. Первые капли дождя падают на острый нос, стекают по волосам, по скулам. Изуку вновь ушёл. Это не что-то новое, не что-то поразительное, особенно, учитывая то, что произошло на концерте. Страшнее от того, с кем он ушёл и куда. Вот это уже, блять, слишком. Кацуки так и застывает на месте, наблюдая за тем, как силуэт толпы растворяется в сером пейзаже. Кацуки не чувствует себя брошенным, но Кацуки чувствует странное притяжение, словно то, что они вновь разделяются — неправильно. Кто-то аккуратно касается его плеча. —…Он ушёл, да? — блондин оборачивается назад, встречая Киришиму. Конечно. Кацуки смотрит на него долго, со странным выражением лица. С таким, словно он и сам уже запутался, словно он не знает, что ему делать и чувствовать. И вместо того, чтобы сказать какую-то очередную чепуху, Киришима просто вздыхает и приобнимает его за плечо, чтобы развернуться и пойти к остальным. Кацуки не сопротивляется.

***

Когда они разделяются на две машины, Кацуки едет с Серо и Тодороки. Он долго молчит, пока спортивная тачка продвигается по дождливому городу. Обдумывает, что сейчас делает Изуку, с кем он общается, что говорит, кому улыбается. Он не должен переживать за него, но что-то внутри больно колит от мыслей о том, что с ним может что-то случиться. Кацуки знает, что не должен так себя чувствовать. Не тогда, когда он сделал всё, чтобы жизнь Изуку превратилась в ад. Он заслужил, — отвечает его внутренний голос. — Он просто издевается над тобой. Но в следующий момент он вспоминает слова Изуку, которые он сказал ему, когда они вместе лежали на кровати в его комнате. Накуренные и абсолютно честные. — Каччан? — А? — Кацуки закрывает рот рукой, еле переставая смеяться. — Как я жил без тебя весь этот год? Было в этом что-то до боли нежное. Вопрос, на который Кацуки не мог знать ответа. Как себя чувствовал Изуку? Как себя чувствует Изуку? Что с ним будет дальше? Об этом невозможно думать, об этом думать даже противно. Он блокирует мысли об этом, он не хочет поддаваться. Но как сам Кацуки жил без него весь тот год? Это уже совсем другой вопрос… — Бакуго, — он отвлекается на голос Тодороки, который оборачивается к нему назад с переднего сидения. — Чего? — Мидория ушёл с Шигараки, верно? Через зеркало наверху Кацуки видит, как мгновенно расширяются глаза Серо. Машину слегка заносит влево, пока брюнет вновь не берёт себя в руки. — Да, блять, всё верно, — подтверждение слетает быстрее, резче, чем он хотел. Привычка огрызаться даже сейчас не уходит на второй план. Он слишком потерян, но так же и раздражён. — Что дальше? А в ответ несколько секундное молчание. Тодороки вновь возвращается на свое место, и Кацуки больше не может видеть его лица. Но он прекрасно знает, что сейчас оно помрачнело. — Нам нужно что-то сделать, — спустя время отвечает Шото. Да так серьёзно, что Кацуки пускает горькую усмешку. — Нам нужно как-то помочь ему. Там опасно. Я звонил ему, но у него выключен телефон. — Там где Шигараки, там и гиацинт, — сглатывая, заговаривает уже Ханта. Гиацинт. Кацуки молчит, его одолевает буря из мыслей. Деку бы не стал. Нет, никогда бы он не стал этого делать. — Но он не станет… Я думаю… — добавляет Ханта. Кацуки хмурится, но отчего-то чувствует облегчение. — Почему ты так решил? — спрашивает у него Тодороки. — Когда… — Серо прочищает горло. — Когда мы с Мидорией в первый раз пересеклись на репетиции, мы вышли поговорить… — Нахуя? — тут же набрасывается Кацуки. Воспоминания о том дне чёткие, он сразу вспоминает, что Серо пришёл на студию как раз в тот момент, когда он с Каминари ездил за дополнительным микрофоном. Неужели тогда он мог пропустить что-то важное? — Понимаешь, Бакуго, — начинает объяснять Серо, явно не горя желанием делиться. — Я хотел узнать у него, что происходило между вами двумя, но… Он был так зол на меня, что был уверен, что я конченый наркоман. Таким я видел его дважды. В тот день, и сегодня. — Кто вообще, блять, просил тебя лезть не в своё дело? — со злобой спрашивает Бакуго. В зеркале видно, как Серо морщится от его тона. — Мне было интересно, ясно? От тебя хрен что вытащишь, ты ведь никогда не делишься о своей жизни. — Какого черта я должен? Серо тяжело вздыхает через нос. —…Наверное потому что мы друзья? Или это, блять, не так? Друзья. Кацуки на секунду замирает, его едва не передёргивает от этого слова. Друзья. — Серо, не надо, — тихо говорит Тодороки. — Это бесполезно. Бакуго, я знаю, что тебе не наплевать на всех нас и на Мидорию в том числе. Он не знает что ответить на это. Тодороки всегда считает, что знает Кацуки лучше него самого. Это раздражает, но в тоже время… Заставляет его немного успокоиться. Он знает, что Серо сейчас на эмоциях, но не понимает, почему, если он по сути всего лишь третье лицо в этом замесе. Они останавливаются на светофоре. Кацуки наблюдает за тем, как запотевает окно машины. Он проводит по нему рукой, чувствуя прохладную поверхность стекла. Это помогает ему немного прийти в себя. — …Деку не ребёнок, он может сам за себя постоять, — закрывая глаза, молвит он хрипловатым голосом. — По-моему, сегодня это стало очевидно всем, — он откидывается на сидение, прикасаясь к своей шее. Боль от синяка тут же расходится по его телу. — Кац, послушай, — тяжело вздыхая, говорит Серо. — Если тебе действительно не насрать, то сделай так, чтобы половина ребят не думали, что ты конченый идиот. Я не хочу портить вечер в баре, но наблюдая за всем, что происходит в вашей группе, я уже совсем не понимаю, что с тобой происходит. Просто не проебись ещё больше. — Ещё больше? Что ты, блять, имеешь в виду, Плосколицый? И тут Серо уже не выдерживает. — Оглянись вокруг! — он взмахивает свободной рукой. — Просто посмотри дальше своего носа, блять. Да, вы прошли вперёд, но какой ценой? Это та группа, о которой ты мечтал? Ты даже для своих друзей ничего сделать не можешь, не говоря уже о Мидории. Со стороны всегда виднее, да? Кацуки уже ненавидит абсолютно всё в этой поездке. Всё в этом дне. — Мы не скажем, с кем ушёл Мидория остальным, — спокойно добавляет Тодороки. — Просто в следующий раз возьми себя в руки и докажи, что ты действительно хороший лидер. Кацуки ничего не отвечает на это. Он мог бы послать Серо нахуй или заткнуть «умные речи» Шото, но в один момент всё просто потеряло смысл. Группа, победа на фестивале, ебаные отношения с людьми, бар, в который они едут. Ничего больше не имеет смысла с этого момента. Что-то в его мозгу щёлкает прямо сейчас. И Кацуки просто сдаётся.

***

В Гостях у Дяди Деды. Это место стало уже почти как родное для всех участников группы. Но в этот раз официанты узнают их не только из-за этого, теперь уже комментируя и нахваливая их выступление. Кацуки тихо проходит мимо, пока его товарищи благодарят их за тёплые слова. Когда они усаживаются за стол, все делают вид, что всё в порядке. Словно тот факт, что Изуку просто испарился — это нормально. Словно это было ожидаемо. Невидимое напряжение витает вокруг них весь вечер, и Кацуки не знает чего он хочет больше: уехать домой и остаться в одиночестве или продолжать слушать их пустую болтовню. — Ну что же, наверное пора бы уже раскрыться? Мы с Кири ждали этого вечера, но в конце концов проболтались уже почти всем! — хихикает Мина, обнимая Эйджиро за руку. — Да уж, поведайте уж нам свой секрет, а то нас одних в дураках оставили! — лопочет Денки, забирая у официантки пиво для себя и Кьеки. — Да, братишка, мы так-то планировали всем здесь рассказать, но… — Киришима расплывается в неловкой улыбке и чешет затылок, отводя взгляд. — Мидобро ушёл, а остальным я случайно уже всё, кхм, поведал. — Вы так готовитесь к этому, словно ты, Ашидо, беременна, — Джиро указывает на них кружкой пива и делает первый глоток. — О… Ну, так и есть! — легко отвечает Мина, на что Кьёка брызжет пивом прямо Денки в лицо. Гитарист даже не моргает, с расширенными глазами смотря на Мину, пока по его лицу стекает пиво. — Ты беременна?! — в один голос кричит пара. Весь зал мигом поворачивает к ним головы, а спустя секунду все уже кричат «ура» и хлопают в ладоши. Кацуки надевает копюшон и сползает по дивану ещё ниже, желая исчезнуть с лица земли. Затем к ним налетают уже официанты с поздравлениями и предложениями о бесплатных диетических салатах в качестве подарка. — Получается, ты оставишь ребёнка? — наклоняясь через весь стол, спрашивает Джиро. Мина так и сияет, коротко кивая. Её взгляд полон нежности, от чего у всех кроме Кацуки тает сердце. — Да. Мы оставим его, — подтверждает она. Киришима обнимает её за плечо и целует в макушку. А затем встаёт с места и гордо поднимает стакан с соком высоко вверх. — Я СТАНУ ПАПОЙ! Весь бар ликует в ответ, словно они вновь оказываются на концерте. — Я СТАНУ МАМОЙ! — кричит Мина в ответ и бар разрывается от оваций. Они смотрят друг на друга и целуются так, как целуются в самых романтичных фильмах. Даже Тодороки не может устоять от доброй улыбки, не говоря уже о Серо, который начинает плясать под включившуюся торжественную музыку. Спустя пару часов, Кацуки понимает, что больше не может здесь оставаться. Хотя, он понимал, что не может здесь оставаться ещё пару часов назад, но каким-то образом перетерпел из вежливости, коль есть она у него вообще. Нет сил и желания ни радоваться за друга, ни поддерживать Мину в данный момент. Он знает, что для всех Кацуки ведёт себя как обычно, ведь он и в правду ведёт себя подобным образом на всех мероприятиях. Лишь Серо с Шото кидают на него косые взгляды, пока остальные делают вид, что всё замечательно. Но замечательно далеко не всё. Деку. Чёртов Деку. Он думает о нём весь вечер и это начинает выводить его из себя. Руки так и чешутся сделать что-то, узнать, как у него дела, что он сейчас делает, где он, с кем он. Страх пульсирует на подсознании, едва не захватывая его, когда он думает о возможных вариантах. Он не может бороться с этим, он не может выбросить это из головы. В какой-то момент это просто невозможно вынести. Если бы он мог, Кацуки бы самоуничтожился от того, как сильно это на него давит. Совесть? От части. Злость? Возможно. Волнение? Абсолютное. Он встаёт из-за стола. — Мне пора домой, Карга ждёт. Киришима поджимает губы, но кивает, как и все остальные. Ребята прощаются с ним, пока Кацуки идёт в сторону выхода. Он распахивает дверь, и уличный жар тут же обдаёт лицо. Дождь закончился, окутывая воздух остаточной влажностью. Бакуго глубоко вдыхает носом и закрывает глаза. Рука тянется к заднему карману, чтобы вызвать такси. — Ты же не домой едешь, верно? — Кацуки тут же оборачивается назад, встречая лицо Шото. Кацуки молчит. Из-за двери появляется и Серо. Оба парня встают рядом с ним, наблюдая за тем, куда Кацуки ставит точку прибытия. — Мы поедем с тобой, — твёрдо говорит Серо. Шото кивает. Брови Кацуки поднимаются сами по себе. — Ещё чего захотели? — он вызывает такси и вновь обращает взгляд к ним. — Я сам во всём разберусь. Думаете, не смогу? — он дёргает бровью, напряжение в голосе даёт о себе знать. — Бакуго, — Тодороки невозмутимо смотрит на него, складывая руки на груди. Серо возле него вздыхает. — Бакуго, если ты хочешь вытащить его оттуда, то тебе лучше поехать с нами. Он не станет слушать тебя, — уверяет Серо. Он ставит руку ему на плечо, Кацуки мгновенно одергивается. — Я сказал, что я сам во всём разберусь, — он не замечает, как открывается входная дверь. — Не мешайтесь мне и не приезжайте туда. — Бакубро? — Киришима подходит к ним, закрывая за собой. — Ты… Едешь к Мидобро? Где он? Кацуки просто смотрит на них, теряя терпение. Он вновь смотрит на телефон, а затем на темную улочку перед ним, освещённую лишь вывеской заведения. В этот момент приезжает его машина. — В понедельник репетиция. Встретимся там, — твёрдо бормочет он и направляется к ней. Трое парней провожают уезжающую машину взглядом. Серо достаёт из кармана пачку, вытаскивает сигарету и молча закуривает. — Всё ведь будет хорошо, да? — брови Эйджиро сводятся к переносице, не отводя взгляд от машины. Шото с Серо ничего ему не отвечают на это.

***

База дерьмолиги ни чуть не изменилась с тех пор, как Кацуки был здесь в последний раз. Он не надеялся побывать здесь ещё раз, и уж тем более не имел никакого желания хоть раз в жизни вернуться сюда. Но что-то привело его в это место вновь. То-ли зов сердца, то-ли ещё какая хрень, но он точно знает — Деку сейчас находится здесь. В этом сраном боулинге, с этими отбитыми людьми, совсем потеряв свою и без того бестолковую голову. Он не знает зачем приехал сюда. У него нет никакой цели, нет никакого плана, а уж тем более — приглашения. Незванным гостем чувствовать себя странно. Кацуки понимает, что никто его там не ждёт. Совсем никто. Он уехал от своей группы ради этого. Но ради чего? Бакуго подходит ко входу, возле которого стоят двое вышибал. Даже отсюда слышно музыку, и Кацуки сразу же узнает голос Шигараки. Выступает, значит. — Ты кем приходишься, пацан? — спрашивает один из них, глядя на блондина, что с высоко поднятым подбородком смотрит на них как на дерьмо, спрятав руки в карманах широких штанов. — Приглашение то есть, Бакуго Кацуки? — второй, видимо, узнаёт его, но его надменная ухмылка начинает выводить Кацуки из себя. — А мне нужно приглашение? Могу дать автограф, — его губы расплываются в кривой напыщенной улыбке. — Шутить вздумал здесь, засранец? — чужая улыбка тут же сменяется оскалом. Вышибала складывает руки на груди. — Скажи спасибо, что твоя рожа не в чёрном списке после прошлого раза. Без пропуска не впустим. Чёрт. О таком раскладе он не подумал. Ему нужно попасть туда во что бы то ни стало. Назад возвращаться, как последний неудачник, он не намерен. — Де…идория Изуку. Он позвал меня сюда, — ложь срывается с его губ быстрее, чем он успевает подумать. — Мидория? — бровь вышибал недоверчиво приподнимается. — Ещё час назад он говорил, что ты пытался его выебать, а теперь зовёт тебя? Забавно это получается… — он ухмыляется другому вышибале, пока Кацуки едва не теряет лицо. — У этого парня явно недотрах. — Видимо настолько упоролся, бедняга. Натворишь дел, сам знаешь, что с тобой будет, — мужчина неохотно открывает ему дверь в ад. — Бакуго Кацуки. Проходи. Упоролся. Упоролся. У Кацуки едва не темнеет в глазах. Не так он хотел узнать об этом. Нет, он вообще не хотел узнавать об этом. Страх пронизывает его с головы до ног, но он не подаёт виду, лишь едва сбитое дыхание и колотящееся сердце могут выдать его шок. Он хмурится, подавляя эмоции, прежде чем наконец проходит внутрь. Света прожекторов и запах табака тут же ударяет в нос. Но страшнее то, что запах табака тут же сменяется запахом, что он уже успел и позабывать. Чертово гиацинтовое адище. Кто-то здоровается с ним, но Кацуки не обращает никакого внимания, жмурясь от ярких цветов, проходит дальше, чтобы увидеть сцену. На ней стоит Шигараки, «величественный» лидер, что не обращая ни на что внимания, поёт свою блядскую песенку. Затем его взору встречается и танцпол. Толпа явно нетрезвых людей двигается в такт музыке, забываясь в одном сплошном драйве. Кацуки боится увидеть его среди них также сильно как и надеется. Деку… Деку. Среди людей он видит зеленоволосого мальчика в фиолетовой футболке. Он странно раслабленно двигает своим телом, сгибая руки в локте, откидывает голову назад, закрыв глаза и кружится, кружится, кружится. У Кацуки кружится голова. Он знает этого мальчика. Этот мальчик — его друг детства, который любил слушать как он поёт, когда они были маленькими. Этот мальчик — его враг юности, который любил бросать ему вызовы и путаться под ногами. Этот мальчик — его настоящее проклятье, от которого ему никогда не избавиться. Деку. Всегда Деку. Бакуго вздрагивает, когда их глаза встречаются. В этот момент кажется, что время останавливается, а всё живое, что осталось внутри молодого фронтмена окончательно умирает. Деку под гиацинтом. Он понимает это с одного взгляда. Каждой своей клеточкой тела он чувствует этот пьянящий взгляд, эту блаженную улыбку. По телу проходят мурашки. Голова мгновенно пустеет, словно они связаны настолько крепко, что он может почувствовать себя обдолбанным просто глядя на Деку. Что он должен сделать в этот момент? Прибежать и начать отчитывать его? А чем я лучше? Развернуться и убежать от него подальше? Разве я трус? Ни один вариант ему не нравится. Ему вообще ничего не нравится в данный момент. Особенно ему не нравится то, что песня заканчивается, звук стихает, а Шигараки смотрит прямо на него. Он вновь подносит микрофон к своим шершавым губам. — Бакуго Кацуки. Какая приятная встреча, — звук его скрипучего голоса отражается по всему боулингу. Все взгляды людей тут же устремляются прямо в Кацуки. Словно на него началась охота. Изуку машет ему рукой, как ни в чем не бывало. — Зачем же ты пришёл сюда, парень? Нам и без тебя было хорошо. Да, Мидория? Кацуки чувствует себя так, словно его загнали в ловушку. Он смотрит на Деку как на свою последнюю надежду, хмурясь с расширенными от досады глазами. Изуку смотрит на него в ответ и… Внезапно подбегает к нему. — Каччан! — звук его радостного голоса заставляет Бакуго дрогнуть вновь. После того, что произошло буквально несколько часов назад на концерте, видеть то, как он рад ему… Вызывает странные чувства. Изуку хватает его за руки и трясёт, как в последний раз. — Ты пришёл! Ты пришёл… Но почему? — от прикосновения по всему телу словно током шарахает, он чувствует, как Деку трясётся, и корчит лицо от безысходности. Кацуки пытается одернуть от него руки, но мертвая хватка веснушчатого упрямо не позволяет ему это сделать. — Ты полный идиот, Деку. Ты просто… — Я знаю, — он спокойным тоном перебивает его. Лёгкая улыбка на его лице чётко даёт понять: Изуку сдался ровно также как и сам Кацуки. Шигараки прочитает горло, привлекая к себе внимание. — Бакуго, так зачем ты пришёл сюда? Так бы он ему и ответил, конечно. Кацуки вновь поворачивается к сцене, недовольно оскалившись. — Не твоего ума дело, шершавый! — кричит он, чтобы его услышали. — Ну и ну, — Томура ставит микрофон в стойку, и изящно разворачивается на носках к выходу с мини сцены. — В гостях так не общаются. Тебя явно не учили хорошим манерам, друг мой. — Я тебе не друг! — Каччан! — Изуку вновь привлекает к себе внимание своим недовольны тоном. — Деку! — огрызается он в ответ. — Какого хуя? Изуку наконец отпускает его. Его выражение лица резко меняется из беззаботного в напряжённое. Его челюсть дрожит, а левая бровь дергается от нервозности. — Ты пришёл, чтобы всё испортить? Окончательно? — он поднимает брови, выглядя жалко, обиженно. Даже разбито. — Зачем ты здесь? Отвечай! — Я пришёл к тебе, ясно?! Это хотел услышать? — вопит он в ответ на эмоциях. На импульсе. Он не должен был говорить этого. Опускаться настолько, чтобы дать Деку знать об этом. Изуку в ответ лишь молчит. Долго молчит. Он поджимает искусанные губы, его глаза сверкают сдержанным удивлением. Что-то в его лице меняется вновь, когда он говорит следующие слова. — Тогда либо присоединяйся, либо уходи, — серьёзным, насколько он способен, тоном отвечает веснушчатый. Слова вводят Кацуки в ступор. — Ха? К чему я должен, блять, присоединиться? Изуку загадочно молчит, сверкая глазами, полными неизвестных Кацуки планов. Становится жутко. Это не тот Деку. Трезвый не поймёт пьяного. Точно также и наоборот. И тут Шигараки кидает Изуку зиплок с розовым порошком. Деку с дикими, как у голодного зверя, глазами в мгновение ловит его. А затем застенчиво машет им перед Кацуки. К горлу поступает кислая тошнота. — Нет. Нет, иди нахер, Деку. Я— — Да у тебя глаза горят, — уверенное заявление Изуку заставляет Кацуки замолчать. Всего на миг. — У меня горит кое что другое, Деку, я, сука… — Каччан, а если нам поможет это? — он наклоняет голову. — Давай просто повеселимся, как будто ничего не было, — Изуку криво улыбается. — Пожалуйста. Ради меня. Всего на один вечер. Нет, лучше бы Деку не говорил ему этого. Нет, он не хочет слышать это от него. Он не готов. Совсем не готов. «Он не послушает тебя» — в подсознании всплывают слова Серо. Сейчас Кацуки понимает, что он прав. Изуку не послушает Кацуки. Нет, он никогда его не послушает после всего, что между ними произошло. Упрямый как баран он будет делать всё, что захочет, больше не оглядываясь назад, чтобы посмотреть на него. Поезд уехал ещё в средней школе. Кацуки никогда не слушал Изуку. Он считал, что выше его мнения, вопреки каким либо противоречиям в голове. С каждым разом это было похоже на пытку, когда Бакуго пытался доказать что-то этим, когда внутри всё сжималось до боли в теле. Невыносимо тяжело идти против него. Раз за разом. Раз за разом пытаясь сохранять самообладание. Изуку не послушает Кацуки. Больше нет. Но что до самого Кацуки… — Пойдём, Каччан, — Изуку протягивает ему руку. Это шанс. Шанс почувствовать это в последний раз. Шанс взять его за руку, забыться, почувствовать Изуку… По другому. Остаться — закопать себя ещё глубже. Но Кацуки — черт бы его побрал — сдался ещё когда ехал в бар. Это словно палач, который предлагает какой веревкой тебя свяжут. Иллюзия выбора. Это шанс. Кацуки берёт его за руку, его лицо не выражает ни одной эмоции. Это шанс.

***

Давно он не чувствовал этого. Такое ощущение, словно ты возвращаешься в давно забытый сон, который ты всегда помнил, но никогда не вспоминал на самом деле. Возвращение к тому, к чему уже и не ожидал вернуться. А хотел ли? Уже не важно. Не когда рядом с ним Деку, который снюхивает свою вторую дорожку, следом за Кацуки, как он и обещал. Не когда они оба откидываются на спинку дивана и вытирают носы с расфокусированными взглядами. Не когда Изуку поворачивает к нему голову, разглядывает его, как экспонат в музее, а затем ухмыляется, как довольный зверёк. — Теперь мы на одной волне, Каччан? — Определённо, ботаник. Хотя называть его так теперь как-то странно. Ведь перед ним вовсе не ботаник, а красивый веснушчатый парень с большими глазами, чьих радужек не видно из-за таких же больших зрачков. Он съезжает вниз по дивану, поднимает руки и потягивается. Кацуки смотрит на него так, будто он видит его в последний раз. Энергия догоняет его, когда он ёрзает по сидению, чтобы понять в какой позе будет удобнее смотреть на него. Музыка становится громче, пульсируя в голове, словно изнутри. Его глаза бегают по парню напротив, который, кажется, увлечён тем же самым, что и сам Кацуки. — Как дела? — Кацуки фокусируется на его губах, которые двигаются в такт словам, а затем резко поднимает взгляд выше, к его глазам. — Ещё нихрена не понял. Твои как? Лицо Изуку вытягивается в ту же секунду, как вопрос слетает с уст блондина. Этот придурок выглядит так, словно у Кацуки выросла вторая голова. — Каччан спрашивает как у меня дела?! — теперь он смеётся, отчего-то закрывая лицо. — Заткнись, я не контролирую, что несу, глупый Деку, — он стукает его по голове, а затем резко возвращается на свое место и складывает руки на груди. — Глупый Каччан, — дразнит Изуку в ответ, потерев место удара. — Мне нравится разговаривать с тобой в таком состоянии. Теперь мы понимаем друг друга. — Понимаем? — спрашивает Кацуки с широкой улыбкой на лице. Сквозь смех он проговаривает. — Чё ещё скажешь? — Но это не значит, что мы помирились! — тычет Изуку указательным пальцем ему в грудь, смотря на неё дольше, чем стоило, но Кацуки уже совершенно не замечает этого. Деку вскидывает голову, с серьёзным взглядом продолжая. — Я же сказал — один вечер. Помнишь? Если такая новость в данный момент и расстраивает Кацуки, то он совершенно не подаёт виду. — Пф, я чё должен был сейчас упасть на колени и заплакать? Мне до пизды, хоть на пять минут. — И опять он злится… — Изуку удручённо запрокидывает голову назад. Его пьяный взгляд замечает проходящих мимо людей, и в ту же секунду он уже обращается к ним. — Представляете, да? Он опять злится на меня, хотя я ещё ничего не сделал! Кацуки в ужасе поворачивается к людям, замечая на себе взгляды смеющихся людей. — Деку, хватит жаловаться на меня каким-то статистам, иначе я убью тебя! — он поздно понимает, что уже трясёт его за ворот футболки. А этот урод только и улыбается ему в ответ. — Ты не сможешь убить меня, пока мы не вылетим с феста, забыл? Хватка Кацуки ослабляет, и он принимает поражение, откидываясь обратно на спинку. — Чёрт, всё против меня… — задумчиво бормочет Бакуго, потирая шею. Он смотрит в потолок, прежде чем ненароком возвращает свои глаза к Деку. В этот момент он понимает, что тот залип на его шею, а точнее на синяк на ней. Кацуки выгибает бровь. — А? Да, смотри, подонок, это ты сделал, — он специально открывает ему вид на шею, с вызовом спрашивая: — Нравится то, что видишь? — Я не собираюсь извиняться за это. Тебе идёт, — не стесняясь разглядывать, отвечает Мидория. Кацуки планировал вызвать у ублюдка чувство вины, но уж точно не то, чтобы Деку прямо сейчас облизнулся и с голодом посмотрел прямо ему в глаза. Он не знает как долго молчит в ответ с расширенными глазами, но в конце концов выдавливает из себя только одно слово. —…Чего? — он медленно надевает капюшон. Пока Кацуки переживает кризис подросткового возраста, с невменяющим лицом смотря на своего объёбанного друга детства, Изуку начинает истерически ржать над ним, зажав себе рот. Из тысячи мыслей в голове Бакуго задаётся вопросом, отчего так сильно покраснело его лицо: от смеха или от смущения? Очевидно, что у этой брокколины уже явно не осталось ни стыда ни совести. Он перестаёт смеяться также резко, как начинал, и вновь возвращает свой горящий взгляд к Кацуки. — Давай поговорим?! — задорно спрашивает Изуку, и Кацуки просто кивает, лишь бы перевести тему синяков и кому они там идут. Он больше не выдержит. — Давай угадывать кому что нравится! Как думаешь, какой у меня любимый цвет? Кацуки, не стесняясь, шумно выдыхает. Облегчение заставляет его ухмыльнуться. А сам вопрос кажется до жути простым. — Зелёный, очевидно, придурок. — Неправильно! — у Кацуки рушится весь мир. — Мой любимый цвет — красный! — объясняет Изуку, активно жестикулируя руками. — Прямо как твои глаза, кстати, — добавляет он, как бы невзначай. Кацуки открывает рот, но затем резко закрывает его обратно. — Дай угадаю, твой любимый цвет — чёрный? — продолжает Изуку, словно это очевидная истина. — Нихуя подобного. Зелёный. — Что?! Но почему? Я никогда не видел тебя в зелёной одежде. — Меньше знаешь крепче спишь, — отводя взгляд, отвечает Кацуки, внезапно поняв, что скоро умрёт от жажды. Он прочищает горло, хмурясь. — Вода есть? Изуку из ниоткуда достаёт стакан воды и уже предлагает ему. Кацуки удивлённо поднимает брови. — Держи! — Кацуки берёт стакан и залпом выпивает всё, что там есть. — У тебя руки красивые, — заговаривает Изуку вновь. Кацуки со стуком ставит стакан на стол и поворачивается к нему. Единственное, что приходит ему в голову, это поднять обе руки и покрутить ими перед лицом нарко-задрота. Кацуки нравится удерживать его внимание на своей персоне. Ну, не считая того момента с синяком, да. — Ты сам красишь ногти? — Изуку подсаживается ближе. — Мне так нравится, я тоже хочу красить ногти! Накрасишь мне? — А? — Кацуки моргает. — Ты и глаза нормально сам подкрасить не можешь, ещё и ногти тебе красить надо? Ну нихуя себе. Изуку хватается за сердце и притворно выпячивает нижнюю губу. — Ах, чем же тебе не понравился мой макияж глаз? На самом деле он просто бесится, что на этот раз придурок подкрасил глаза сам, без его помощи, словно он такой дохрена самостоятельный, словно Кацуки ему вообще больше не нужен. Сученыш! — Да у тебя всё размазано по еблу, придурок, — вместо всего, цыкает Бакуго. Он подносит руки к его лицу и двумя большими пальцами вытирает разводы под веками. — Вот чё это такое, а? Только портит твои красивые глаза. Изуку, что до этого дрожал как осиновый лист, внезапно размякает в его руках. — Ты уже во второй раз будучи под… этим… говоришь про мои глаза, — бормочет он, довольный как кот, наевшийся рыбы. — Ты думаешь, что они красивые? Бакуго задумывается на несколько секунд, прежде чем оторваться от него и с энтузиазмом развести руки в стороны. — Ха! Знаешь, в них весь ты! — он указывает на него обеими руками, пока Деку и вовсе не понимает, что он несёт. — Не могу смотреть на них слишком долго, какого-то хуя это начинает выводить из себя, — добавляет он, смотря в потолок безумным взглядом. А затем возвращает его обратно к глазам Деку и понимает, что теперь в них вообще нет зелёного цвета. — Видел бы ты свои глаза сейчас… Эй! Че ты ржешь? — Мне просто так весело! — Изуку хватается за живот, успокаиваясь. — Каччан пришёл сюда! Веселится со мной. Мне не хватало этого, — он говорит это прерывисто и быстро, но Кацуки впервые настолько чётко распознаёт его бормотание. Правда он всегда понимал его скоростную невнятную речь, как бы он этого не хотел. — Я переживал, что ты не захочешь после того раза… Или что ты вообще… И тут Кацуки вспоминает слова вышибал у входа. — Кстати, какого хуя вышибалы у двери сказали мне о том, что я хотел тебя выебать? А Деку? — он наблюдает за тем, как веснушчатый в мгновение ока теряет лицо, почти белея от ужаса. — Чего ты там им напиздел про меня? — не унимается он, едва не нависая над ним с пеной у рта. — Какого хуя? — О… — Изуку скатывается ещё ниже, его задница висит в воздухе. — Я… Я рассказал им… Про Выпускной… Прости пожалуйста, я боялся, что буду вести себя также! — он не выглядит ни капельки виноватым, несмотря на его жалость в нетрезвых глазах. — Ты совсем конченый? — перед тем, как Изуку окончательно собирается перебраться на пол, Кацуки подхватывает его и агрессивно усаживает на место. — Выебать? Да я, блять, ничего не сделал! Лучше вспомни себя у меня дома, ёбнутый извращенец! — Н-но ты ведь не был против! — пытаясь улыбнуться, лепечет веснушчатый, качая головой. Кацуки смотрит на него нечитаемым взглядом. — Знаешь, Деку, тогда, на выпускном, я хотя бы поцеловал тебя, — он закатывает глаза, едва не выпячивая губу от обиды. — А тогда ты даже этого не сделал. Чёртов ублюдок, — он снова складывает руки на груди. — А ты хотел, чтобы я поцеловал тебя? — с расширенными глазами почти кричит Изуку. — Я не говорил этого. Он уже жалеет, что открыл свой рот, прикусив свой развязавшийся язык. Кто просил говорить его всё это? Разве его ебёт это настолько сильно? Конечно, может он и хотел этого, может и думал об этом, но это не значит, что это имело место быть в этом несчастном диалоге. Хотя с другой стороны… Кацуки понимает, что говорит всё это далеко не случайно. Его подсознание работает без его ведома. Он. Больше. Не. Контролирует. Это. В тоже время Изуку играет в какую-то свою игру, пристраиваясь к нему поближе и игриво наклоняет голову так, что Кацуки едва не самоуничтожается при виде этого щенячьего взгляда. — Качча-а-ан, ты правда хотел, чтобы я поцеловал тебя? — Иди нахуй. Я с тобой больше не разговариваю, — Кацуки сердито отворачивается от него. — Качча-а-ан… — а этот идиот всё не унимается, пытаясь развернуть его за плечо. Игра окончена. Кацуки готов делать свой ход дальше. — Да, хотел, ясно?! — он резко разворачивается, агрессивно пихая его в грудь, чтобы Изуку наконец отлип от него. Услышав ответ, Изуку на секунду удивляется, после чего возвращает своё лицо обратно в невозмутимое. — Че дальше? Че ты мне сделаешь, а? А? Дерьмовый Деку? — А? Да так, ничего, — он непринужденно пожимает плечами, делая самое невинное лицо, на которое он сейчас способен. — Ничего дальше, Каччан, — он берёт со стола чужую открытую пачку сигарет и достаёт оттуда одну штуку себе. — Будешь курить? Этот засранец… Кацуки смотрит на него, как на врага народа, стараясь не заорать от гнева. — М? Что такое? — спрашивает Изуку, уже поджигая себе сигарету. На этом терпение Кацуки подходит к концу. — …И ты просто будешь дальше сидеть, как ни в чём ни бывало? — его бровь дрожит вместе с его выставленными ладонями. — Серьёзно? Ни одна мышца веснушчатого лица не дрогает, когда он холодно отвечает ему. — А что я должен был сделать? Поцеловать тебя прямо сейчас? Ты этого хочешь? — последний вопрос слетает с жестокой усмешкой. — А что, если да? А? Что с того? Изуку затягивается, приближается к нему так, что между ними остается всего несколько сантиметров, и выпускает дым прямо Кацуки в лицо. — Ни-че-го. —…Ты специально действуешь мне на нервы? — Кацуки звучит более сломлено, чем он хочет. Изуку затягивается ещё раз, вертит головой в разные стороны, раздумывая над ответом. Внезапно его губы расплываются в улыбке, словно он больше не может сдерживаться. — А что, если да? А? Что с того? — дразнящие слова становятся последним спусковым крючком в голове Кацуки. — Я ненавижу тебя, — едва не рычит он, уже желая встать с места и уйти. Куда, он не знает. Зачем, тоже. Едва он отрывает зад от дивана, как Изуку толкает его обратно. Теперь он нависает над ним сбоку, удерживая на месте. Ничего не понимающий Кацуки собирается открыть рот, смотря на него снизу вверх, но Изуку оказывается первее. — Я тебя тоже, — первое прикосновение губ отправляет мозг в далёкое плавание, оставляя Кацуки наедине с его скорой погибелью. Он всегда гадал: что превосходит в нём больше? Ненависть к Изуку или всё же любовь? Желание уничтожить его, раздавить, разрубить на куски и выбросить в море или же… Или же притянуть его за затылок ещё ближе к себе, чтобы отчаянно впиться в него, да намертво, отрекаясь от собственной гордости и принципов. Только отрекшись от всего Кацуки получает то, чего он хотел. Грязно, грубо, кусая чужие губы, на виду у всех в этом блядушнике. Они целуются. И кажется, Изуку хочет этого также сильно, как и сам Кацуки. Они не обращают внимания на посторонние вздохи, на проходящих мимо людей, на сменившуюся музыку — сейчас вовсе не до этого. Сейчас каждый из них отчаянно пытается сделать только одно: Запомнить. Запомнить какие у Изуку мягкие губы. Как Изуку плавно перемещает свои руки Кацуки на плечи, сжимая его капюшон дрожащей, но мёртвой хваткой. Как Изуку нетерпеливо седлает его, а Кацуки задерживает дыхание от восторга. Он слишком близко. Кацуки кажется, что он может почувствовать каждый кусочек его тела. Деку так близко. И всё же, он чувствует себя таким уязвимым пред ним. Несмотря на то, что он сам прощупывал почву, прокладывая дорогу в самоличный ад. Несмотря на то, что это Изуку сидит прямо на нём, горячо посасывая его нижнюю губу. Несмотря на то, что Изуку повелся на его провокацию. Кацуки чувствует себя жертвой, а не наоборот. Он робко зарывается одной рукой в его волосы, не осмеливаясь зайти дальше. Словно тело Изуку это всё ещё что-то недоступное, запредельное. Но он прямо перед ним, совсем не стесняясь, лапает его грудь своими руками, просовывает язык ему в рот, словно это его собственность — то, где ему самое место. Беззащитность — вот как бы Кацуки назвал это чувство. И самое страшное, это то, что ему нравится это даже больше, чем он готов осознать на самом деле. — Я должен… — стараясь не отлипать от его губ, тяжело дыша, Кацуки пытается. — Деку, я должен… — он приоткрывает глаза, чтобы посмотреть на него. Изуку выглядит потрясающе, когда еле отрывается от него, чтобы ответить. —…Да, Каччан? —… Я должен отплатить за тот раз… у меня дома… — всё начинает плыть перед глазами, когда он больше не может оставаться без его губ и целует его вновь. — Слышишь? Деку… Изуку проводит языком по его небу, прежде чем отрывается и голодным взглядом жрёт его заживо. Кацуки чувствует себя маленьким. —…И как же ты это сделаешь? — спрашивает Деку, облизываясь. — Плевать… В следующий момент они нюхают по ещё одной дороге. А затем Изуку уже тянет Кацуки за руку, поднимаясь по лестнице. Кацуки залипает на то, как его волнистые волосы подпрыгивают на каждой ступеньке. С другой стороны зала за этим наблюдают Шигараки с Даби. Первый начинает хрипло смеяться над зрелищем. — Тебе весело, чёртов манипулятор? — лениво спрашивает Даби, смотря на то, как за парнями закрывается дверь в комнату на втором этаже. Шигараки криво улыбается. Он достаёт из кармана Даби пачку сигарет и наконец отвечает. — Я просто люблю смотреть на то, как разрушается чья-то жизнь.

***

Сознание Кацуки плавает где-то снаружи всех измерений. Ощущений слишком много. Эмоций слишком много. Настолько много, что ничего. Это карма. За всё. Кацуки понимает это. Кацуки хочет заплатить. Быть наказанным. Но размытость его желаний играет с ним злую шутку, ведь он даже не думал о том, что в итоге окажется в какой-то душной комнате, стоящим на коленях с членом своего друга детства во рту. Впрочем, сейчас он не думает вообще. То, как его член наполняет его рот — единственное, чем сейчас занят его поехавший от синтетики мозг. Изуку сверху глухо постанывает, пытаясь войти в него как можно глубже, пока Кацуки едва не задыхается, постоянно сдерживая рвотные позывы. Он прячет зубы как может, стараясь делать это хорошо, делать это хорошо для Деку. Слюни капают на пол, пока в его штанах настолько тесно, что это больно. Но Кацуки терпит, желая вместить в себя больше, желая получить больше Деку. Кацуки то открывает, то закрывает глаза, хмурясь от непривычки, а его растянутый рот безумно болит. Дышать через ноздри больно от розовой пыльцы, но он пытается, пытается, пытается. — О чёрт, Каччан… Видел бы ты сейчас своё лицо… — Изуку берёт его за волосы, пока Кацуки поднимает взгляд вверх, чтобы посмотреть на него совершенно помутневшим взглядом. Изуку притягивает его за голову ближе к основанию, пока его головка не упирается прямо в горло, а Кацуки не издаёт сдавленный звук и закатывает глаза. Изуку стонет, набирая темп. Кацуки раздвигает ноги шире, хватается за веснушчатые бёдра, чтобы удержаться на месте и продолжает усердно сосать, словно это какой-то важный экзамен, который он не имеет права завалить. Возбуждение просачивается сквозь каждый миллиметр его тела, желая вырваться наружу, словно обреченный зверь. Он до сих пор не может поверить, что делает, с кем делает и самое главное где и под чем. Он никогда бы не пошёл на это, но его уязвимое состояние уничтожило в нём все принципы и абсолютно всю сдержанность. Он не думает о последствиях, он не думает о том, что будет дальше, нет. Он думает только о том, как давно он хотел этого. И как это чертовски охуено — едва не блевать и задыхаться от члена Деку во рту. — Ну и какого это, а? — хрипло спрашивает Деку, направляя его. — Какого это — сосать член того, кого ты ненавидишь, Каччан? — он говорит это отрывисто, загоняя себя в тепло рта Кацуки всё глубже и глубже. В ответ он слышит лишь обречённое мычание. — Это то, зачем ты пришёл сюда? — Кацуки, как последняя сучка кивает в ответ. — Ну так получай! П-получай, хха-! Это безумие. Слишком много, но в тоже время… Слишком мало. Кацуки может делать это бесконечно в этом состоянии. Он не хочет, чтобы это когда либо заканчивалось. — Каччан, ты… Ты такой отвратительный… — он хихикает как сумасшедший, не обращая внимание на горловые позывы блондина. — Кто бы знал, что ты пойдёшь на это? — он наклоняет голову, рассматривая его голодными бездонными глазами, которые будто бы поглощают всё существо Кацуки. — Я и ты? Это какая-то шутка? Тебе действительно нравится когда тебя вот так унижают? Так грязно, Каччан. Но, знаешь что? — М-м! — Изуку резко загоняет свой член прямо в глотку Кацуки. — Ты этого заслужил, — почти шепчет Деку, и в этот момент Кацуки чувствует, как из его члена вытекает всё больше предэкулята, как его боксеры становятся липкими и мокрыми. Он отстряняется от его члена с хлюпом, бормоча что-то себе под нос. Изуку переспрашивает. — Что ты сказал? — Я… — Кацуки смотрит в пол, чувствуя как горят его щёки, как его руки, всё ещё держащие Деку за бёдра безумно сильно дрожат. — х-хочу ещё… — Я не слышу, Каччан, что ты там бормочешь? — Изуку поднимает его лицо за волосы вверх, чтобы Кацуки наконец посмотрел на него. — Я хочу ещё! — хмурясь, злобно рычит Кацуки, впиваясь ногтями в нежную кожу. Даже в полумраке видно, как лицо Изуку темнеет от похоти. — У нас даже нет смазки, о чём ты говоришь? — О, так в тебе ещё остался здравый рассудок? — усмехается Кацуки, говоря это с заплетающимся языком. Он берёт его член в руку и начинает неаккуратно поглаживать его вверх и вниз, растирая слюну по скользкому стволу. — Какая нахуй разница? Изуку мешкается, на его лице читается целая мировая, прежде чем он хмурится и выдаёт: —…Ты же знаешь, что я буду сверху, да? Кацуки фыркает. — Мне всё равно. Как будто я бы не выдержал… — он показательно вертит его ствол в руке и выгибает бровь. — Вот этого? Пф, да легче лёгкого. — Вот этого? — Изуку обиженно поднимает брови, прежде чем берёт свой член в одну руку, а другой вновь хватает его за волосы. — Ты нарываешься, Каччан, детка, — он запихивает головку в рот Кацуки, который, кажется, не особо сопротивляется этому. А затем проталкивает его обратно во влажное горло, не обращая внимания на зубы, случайно скользящие по выступившим венкам ствола. Изуку начинает грубо трахать его в глотку, в промежутках, задыхаясь, говоря: — Ты… Сейчас за всё… Отработаешь… Как следует… Не успевает Кацуки встать, как Изуку ведёт его к дряхлой кровати, пропахшей сыростью и пеплом, а затем толкает его на неё так, чтобы блондин оказался на животе. Бакуго сходит с ума от его зверской натуры. Он не знал, что Изуку способен на такое, он даже не представлял себе то, как смело Деку стянет с него штаны вместе с боксерами, в миг оставляя его абсолютно открытым и беззащитным. Он смотрит в никуда полуприкрытыми глазами, пока слышит, как Изуку встав на колени позади него задерживает дыхание от открывшегося вида. Затянувшееся молчание заставляет Кацуки напрячься и обернуться назад. Он запоминает навсегда этот дикий взгляд, который устремлен прямо на его выставленный зад. Его член позорно дергается, и он сжимает ноги вместе, опуская голову на постель, чувствуя себя грязным, возбужденым и до боли желанным. Это кружит голову больше, чем должно. — Ох, Каччан, Каччан… — бормочет он, прикасаясь к его дрожащим оголённым бёдрам. — Ты испортил меня, но ты предоставил мне шанс… — он шлёпает его по заднице, от чего Кацуки шумно втягивает в себя воздух. — Испортить тебя. Спасибо тебе за это. Единственное, что у них есть — естественная смазка и слюна. Никакой смазки, никакого презерватива. Только омерзительный плевок Изуку и небрежная подготовка пальцами, которая заставляет Кацуки кусать простыни от боли и удовольствия. Он занимался этим один, он знает что это такое, но пальцы Изуку ощущаются как что-то незнакомое, чужое, от чего ему сложнее расслабиться, но легче сойти с ума. Он беззастенчиво стонет всего от одного пальца, который торопливыми рывками пытается растянуть его всё больше и больше. Единственное, что у них есть — невменяемое состояние и всепоглощающая похоть. Никакой любви, никакой нежности. Только тягучие стоны Кацуки и мерзкое бормотание Изуку, которые в своей совокупности заставляют их обоих теряться в ощущениях ровно настолько, чтобы забыть обо всём остальном. Когда торопливая подготовка заканчивается, Изуку засовывает свои пальцы прямо Кацуки в рот, заставляя смочить их для того, чтобы затем размазать слюну по своему всё ещё стоящему колом члену. Он приставляет его к пульсирующему входу, и поводив мокрой головкой вокруг него, наконец вставляет её внутрь. Жжение мгновенно распространяется по всему телу. Этого слишком много, слишком больно, слишком… Кацуки едва не кричит, пытаясь то отпрянуть, то наоборот втереться поближе. Он настолько обдолбан, что готов пойти на всё. Он настолько обдолбан, что готов стать ебаной секс игрушкой для этого человека. Он настолько обдолбан, что готов заплакать от того, что сейчас происходит. По его щекам текут слёзы, пока Кацуки без остановки кричит его кличку. — Деку!… Д-деку!.. Ха-а… Деку! Изуку молча продвигается всё дальше и дальше. Его быстрое дыхание над ухом заставляет Кацуки стать ещё более нуждающимся. Он осмеливается пойти бёдрами ему навстречу, пока его дырочка всё больше и больше расстягивается вокруг его члена. Когда он входит до конца, Кацуки уже не может дышать. Он чувствует себя таким наполненным, таким одержимым, что начинает плакать в голос. Изуку реагирует на это пробным толчком, который превращает его плачь в жалкий стон. А затем ещё толчок. И ещё. И ещё. Снова и снова, пока он не набирает темп и не начинает стонать и сам, впиваясь ногтями в его кожу, на которой вероятнее всего останутся следы-полумесяцы. Их стоны сопровождаются скрипом кровати, но и то и другое наверняка не слышно за дверью из-за такой же громкой музыки, которая долбит даже через стену. — Каччан… Боже… Каччан… Ты плачешь? — он ускоряется, услышав в ответ тихое хныкание. Кацуки совершенно теряет голову, находясь на грани полнейшего безумия. Изуку врезается в его простату, нависает над ним и постанывает ему прямо в ухо. Кацуки стонет в ответ. Смысла больше нет. Есть только член Деку внутри него и эта маленькая коморка, в которой его трахают как в последний раз. Его первый секс в жизни проходит вот так. Его первый раз в жизни проходит вот так. Его потеря девственности проходит вот так. В Кацуки не остаётся ничего кроме желания. — Н-накажи… Н-накажи… — в унисон умоляет он, не видя перед собой ничего кроме кромешной тьмы. — О, Каччан… Я накажу тебя за всё, что ты сделал со мной. За то, как ты разрушил меня, за то, как ты издевался надо мной всю жизнь. Получи это… Получи! На… на… на! — З-задуши… За-адуши, И-изук-к… Его руки мгновенно обхватывают горло Кацуки, перекрывая ему дыхание. Он закатывает глаза, поддаваясь резким движениям. В нем окончательно не осталось ничего святого. Он готов быть задушенным прямо здесь, готов чувствовать эти руки на себе вечность. Ещё немного и он бы высунул язык, но между стонами он прикусывает его до крови, закидывая голову назад. Он больше не может открыто стонать от удушения — лишь сдавленно хныкать от эйфории, которая накрывает его с головой в сочетании с тем как Изуку душит его и покрывает слоем обвинений и оскорблений за всё, что он сделал. Это карма. Это карма для Кацуки. Он позорно кончает без рук, стоило лишь задеть членом жёсткий матрас, в который Изуку втрахивает его как какое-то бешенное животное. Его тело безвольно обмякает, пока Изуку наконец отпускает его шею и хватает за бёдра, чтобы и самому прийти в финишу. С обречённым рычанием он кончает прямо внутрь, в экстазе двигаясь внутри него даже после, пока его член полностью не обмякает. Он выходит из него и плюхается задницей на кровать, тяжело дыша и обливаясь потом. Вот и всё. Вот, блять, и всё.

***

Сколько сейчас времени? Кацуки не хочет спать, не хочет есть, а даже если бы и хотел, то не смог бы. Секс подошёл к концу, но эйфория от гиацинта всё ещё течёт по венам, вызывая странное чувство пустоты и искусственности. Как бы он не хотел, он не придет в себя, даже если устроит секс марафон — это никак не поможет закончить этот бесконечный трип. Они оба сидят на кровати, Изуку ковыряет свои ногти как ни в чём ни бывало, пока Кацуки смотрит в пустоту, не в силах сконцентрироваться на чём либо. — Поехали домой… — тихо говорит он, прислоняя голову к плечу Деку. Изуку вздрагивает от этого, поднимая брови. — М? Хочешь, езжай, я останусь здесь, — отстранённо отвечает он, продолжая выдёргивать заусенцы. Кацуки напрягается. Они не должны оставаться здесь. — Изук- — Изуку? — тут же переспрашивает он раздражённым тоном. Он привстаёт с места, заставляя Кацуки отстраниться. — С каких пор я им стал? — они смотрят друг на друга непонимающими взглядами. — Я всё ещё Деку для тебя. Или ты думаешь, что после этого что-то изменится? Ты думаешь, этого достаточно? — Изуку усмехается, вставая с места. Кацуки не сдаётся, вставая с кровати следом за ним. Он одёргивает его за плечо, пытаясь заставить его посмотреть на себя. Он не чувствует боли ни в заднице, ни в сердце, он просто пытается поступить правильно после всего, что они натворили. — Я думаю, что строить из себя хуй пойми кого достаточно, — укоризненно поправляет Кацуки, тыча в него указательным пальцем. — Угомонись играть в плохого парня и поедем домой, Деку, — пытаясь собрать себя по кусочкам, Кацуки достаёт телефон, чтобы вызвать такси. — Ты больше не будешь указывать мне, что делать, — низким рычанием огрызается Изуку. Его дикие глаза угрожающе впиваются ему в душу. — Да прийди ты в себя уже, блять! — он пытается взять его за плечи, но Изуку пятится назад, отмахиваясь от него. — Если ты не в себе, то это тебе стоит идти домой, а не мне, — дрожащим от злобы голосом шипит он, прежде чем разворачивается и идёт в сторону двери. — Оставь меня в покое! — Ты только что меня выебал, а теперь просишь оставить тебя в покое? У тебя с головой всё в порядке? — он пытается догнать его, повышая голос, но в ту же секунду Изуку открывает дверь наружу. Яркие цвета прожекторов уже с коридора слепят, от чего Кацуки на секунду сбивается и торопливо протирает свои глаза руками. Но в следующую секунду Изуку уже и след простыл. Кацуки выбегает наружу, наблюдая за тем, как он бежит вниз по лестнице. — Деку, блять, стой! — Кацуки устремляется в след за ним, спотыкаясь, пытается догнать его, но Изуку уже слишком далеко. Он его упустил. Ещё давно Кацуки его упустил. Он остаётся на месте как вкопанный, абсолютно дезориентированный наблюдает, как Изуку подбегает к Шигараки и говорит ему что-то, после чего оба их взгляда устремляются прямо на него. Кацуки чувствует себя преданным, смотря на эти озлобленные зелёные глаза. «Всего на один вечер, Каччан.» Ах да, всего на один вечер. Как может быть иначе? Ничего не изменится после этого. А если и изменится, то станет только хуже. Кацуки пришёл сюда не чтобы что-то исправить. У него с самого начала не было шансов. Шанс был только на то, что он получил в той комнате. Он знал это. Он, блять, знал это. Тогда почему сейчас он чувствует такую боль? Он не может оторвать разбитого взгляда от веснушчатого парня. От своего друга детства, от своего соперника музыкалки, от своего школьного врага, от своей больной зависимости сейчас. Кацуки не зависим от гиацинта, о, вовсе нет. Кацуки зависим от Изуку. Кто-то подхватывает его за руки, отчего Кацуки едва не подпрыгивает на месте. Он поворачивается назад, понимая, что это те самые двое вышибал, что теперь пытаются его выпереть отсюда. — Доигрался? Теперь твоя рожа в чёрном списке, Бакуго, — говорит один из них. Кацуки пытается вырваться. — Отпустите меня, куски говна! Блять! Свалите нахуй! — его не слушают. Два громилы насильно ведут его к выходу из этого ада. Кацуки никогда бы не подумал, что не захочет уходить отсюда. Он поворачивает голову к Деку, сопротивляясь пинкам вышибал, чтобы прокричать ему на последок: — Деку, пошёл ты нахуй, чёртов придурок, тебе нельзя здесь оставаться! Изуку лишь машет ему рукой на прощание. Даже не улыбаясь. Кацуки вышвыривают из боулинга, словно ненужный мусор, бросая его тело прямиком на грязный асфальт. Он поднимает озлобленный взгляд, вытирая рукавом нос. Вышибалы встают по обе стороны двери, а из-за неё выходит Шигараки, что смотрит на Кацуки как на жалкое подобие человека. С отвращением и пренебрежением. — И чтобы твоей ноги здесь больше не было. Это всё что он говорит, после чего плавно разворачивается назад и захлопывает за собой дверь. Вечеринка всё ещё продолжается. Лишь один Кацуки пытается встать с места, пока вышибалы смеются над ним и поливают его дерьмом. Карма? Нет, вовсе нет. Выбор. Когда переходишь черту дважды — ты уже никогда не вернёшься в начальную точку. Ты уже никогда не станешь прежним. Ты уже никогда не забудешь какого это — потерять контроль. Но Кацуки знает одно: если бы он мог, он бы никогда не приезжал туда. Но он не мог не сделать этого. Он знает, что в каждой гребанной вселенной он будет возвращаться за ним, искать его, чтобы упасть на самое дно вместе. В каждой вселенной он будет готов заплатить за всё. В каждой вселенной он будет готов опуститься настолько, чтобы забыть всё кроме его блядского имени. Изуку. Изуку. Изуку. Кацуки не сможет отпустить даже когда его отпустит.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!